Он шулер, пьяница и бабник.
И одному лишь богу весть,
к чему в порыве страсти бранной
упомянул он слово “честь”.
Но слово брошено.
Довольно.
Метнулись карты по столу.
На кованый эфес невольно
легла рука, дрожа в пылу.
- “Назавтра в вечер мне удобно.”
- “Палаши? Шпаги? Пистолет?”
- “Стреляться будем.”
- “Как угодно.”.
И, поклонясь, пошёл на свет…
Смешно вытягивая тени,
не грея лица, а слепя,
садилось солнце за деревню.
В деревне плакало дитя.
Взахлёб,
почувствовав, наверно,
что вспять теперь дороги нет.
Уже поставлены барьеры,
уже заряжен пистолет.
Уже все холодно серьёзны,
еще чуть-чуть и взмах платка.
Вперед о чем-то думать поздно,
лишь можно вспоминать пока.
Атаки, пьяные забавы,
бал, императорский парад.
Всего полно.
И слишком мало,
если сегодня умирать.
Взгляд не ко времени туманя,
на миг проплыло перед ним
нелепое воспоминанье,
о той,
кем не был он любим.
И вот
сигнал.
Пора сходиться.
Все чувства схлынули.
Без сил
инстинкту смог он подчиниться.
И поднял руку.
И ступил…
Плечами дернул неуклюже.
И вдруг упал.
Наискосок
от головы
по теплой луже
поплыл берёзовый листок.
