“…Большое видится с большого расстояния…
или наш ответ - нечемберлену…”
В порту, откуда улетал,
В тревожную волнительную даль,
Меня пытался в спину фразой вдарить кто-то,
Убийственно вложив в нее мораль:
“- Вон тот, искатель приключений, одиссей,
Любитель солнца, державе изменил.”
Ну, что сказать ему? Фразер иль форисей?
Да вовсе нет! Он прав частично был.
Радикулит замучал там меня,
Сырою слякотной погодой,
Где нет как и палящего тепла,
Так нет там и хрустящего мороза.
Но, что касается измен, он явно был не прав,
Бедняга не узрел, как родина в пущах легла,
И всем живущим с нею вмиг рога взрастила.
А дело было так…
Есть заповедный в той державе край,
Ох, хороша там царская охота!
И пущей называю место то, оно хоть и не рай,
Но тьма зверья в кущах её водилась и болотах.
Царём кущей считался зубр там,
Хоть выживающий, но весь под стать стране той.
Водился в тех местах сохатый, но не лань,
И в многожёнстве вепри в чаще жили тоже.
А если “что-то” убыло, то “это” где-то прибыло.
И эту мудру истину в Полесье исполняя,
Там аисты трудилися без устали летая,
Детишек разносили, зверюшек пополняя.
Загадочною пуща та была,
Там развлекались, страны там делили.
В дремучем месте том стояла и корчма,
На курьих ножках. И в ней все зелье пили.
А пуща это - куща, чаща, темнотища!
Там дух захватит каждому. Вот жутко, вот страшища!
Случиться может всякое и не найдешь следа.
Бывало здесь ведь иногда и с Киселем, с Бедой беда.
Младшой Кастро едва ушел.
Как вспомнишь - жуть, нехорошо.
И где пропал “Мон шер”, любимец тот народа.
Не в чащах, в дебрях власти той, империи-урода.
Трагичность пущих мест поэт заметил веско:
“…Мне понятна твоя, вековая печаль…”
И истинно трагично то ведь место,
Вы бросьте взор свой в прошлое, чуть вдаль.
Зародыш партии случился в навожденье,
Что минотавру маткой будет та.
Последний царь российский здесь принял отреченье,
Поляков несть числа здесь приняла земля.
Фашизм здесь сеял кровь и горе, разрушенья,
А бресткий мир? Познала в нем одно ты униженье…
Бывают разные у человеков увлеченья:
Бывают с созиданьем, бывают с разрушеньем.
Вот эти два начала, два теченья,
В них жизни смысл, судьбы твоей влеченье.
Что есть охота? Радость убивать и жертвой наслаждаться.
Рушитель всем твердит, что могут размножаться.
Убить же можно все: трудягу муравья и трепетную лань,
И хищницу акулу. Да нет проблем ведь и тебя...
Охота как и спорт: нужны рекорды, достиженья.
В объемах и количестве стремятся в продвиженьи.
Охотник жаждет чтоб крупней, крупнее жертвы были...
Вот город уж, и не один, рушители убили.
Вот море мертвым кто-то сделал вмиг,
Осталось лишь убить планету-Землю.
И ранят отовсюду, и ждут ее предсмертный крик,
И слышим мы ее уж жалобные стоны...
Нам все теплей и горячее все на ней,
Но душим мы ее и не одним фреоном,
И рвем цивилизацией своей,
Ей душу в атмосфере и озоном.
Представим мы, что солнце взгляд,
От нас на миг свой отвернуло.
И в млечности пути мы потеряем след,
А вечность скажет: "- Ведь Земли той больше нет..."
А можно ль что-то странное, мудрёное убить?
Ну, скажем, чью-то душу, иль мысль остановить.
Убить ли дух газеты, парламент зашибить,
Страну ли укокошить, имперью развалить.
Отбить кому желания - не почки это всё же,
Пришить надежду с верой, набить свободе рожу,
Лишить мечты ребёнка, порвать с кем отношения…
(Здесь внутреннее что-то, и внешнее - сношенье.)
“- Ну", - веско скептик скажет, что в реализм погружен,
“- Ведь раз не дышет ”что-то”, его и бить не нужно.
Материя субстанция реальна, осязаешь ведь,
Её ты и потрогаешь, возьмёшь - и вещъ ты маешь.
А дух ведь что? Без запаха, прозрачен он чего-то.
И кто там навыдумывал? Трудиться - и без пота?
Охота - дело важное, людское развлеченье.
И вы без аллегориев, и этих обобщеньев".
Но жизнь без аллегориев, что царский стол без хрена.
Мы дальше вам расскажем все. Нам скепсис до колена.
Охота так охота, так тому и быть.
Собрались в пущу как-то трое империю убить.
А уровень то царский был, а им нельзя без свиты.
В которой наблюдатели, мыслители, пииты.
Загонщики, кормители, все в свите той не зря,
Конечно и законщики, в бумагах егеря.
Одни спецы материи, им подавай охоту,
Другие ж по незримому, те в духе ищут что-то,
Поить, кормить и ублажать, одни для развлеченья.
Другие могут все решать, их в этом назначенье.
Ведь, говорят, что иногда бывает на бумаге зверь,
Ты хочешь этому поверь, а хочешь так не верь…
Еще ведь говорят, что ореол царю играет окруженье,
Лиши его ты свиты той и нету притяженья.
…А накануне той охоты в царском окруженьи,
Стоял проблемою вопрос держа всех в напряженьи.
Убить ли, Гамлета вопрос витал там про империю?
Иль не убить, оставить жить, лишь пощипать ей перья?
Весы судьбы империи качались влево, вправо,
И гирей аргументов тех не вынесла держава.
И чревом зверь взрычал:“- Борис, ведь ты не прав,
прав... прав... прав... прав... прав... прав...”
А глас народа умолял: “- Борис, ну защити ты нас!
Ведь это - минотавр! А флаг его - то наша кровь,
Залил он ею континенты. Тьму жизней в пасть ему снесли,
Ведь это же не просто аргументы...
Серпом он вены лишь вскрывал,
И пил лишь кровушку людскую,
А молотом мозги вправлял,
И души плющил всем вчистую.
Личину надевал, рычал тот зверь:
“- Един ведь я с народом.”
Копытами топтал нам души, тварь,
Он был рожден уродом.
И незаконно был рожден тем октябрем,
Зачат он также был в порочной связи,
От матки-партии и духов, именуемых отцом,
Свой первый шаг он сразу начал с грязи…
Борис, ты зверя силушку познал,
Когда впервые ты, прозрев, рукою показал,
“- Ведь это человеко-зверь, ведь это - минотавр!”
За истину такую пол-кисти он тебе порвал.
Коричнева чума мечтала зверем овладеть,
И логово залить людскою кровью та пыталась.
Два чудища народом бились насмерть. И поверь,
У минотавра от чумы в зубах лишь косточка осталась.
Уральский богатырь!
Пуп матушки России, что тебя родил,
На горном переломе континента,
Он силушку народную и дух вложил,
Для главной схватки он тебя растил,
И нитку Ариадны в руки дал,
Чтоб в жизни ориентир не потерял,
Судьба ведь то твоя!
...Той тайною вечерией и после всех мучений,
Как только чаша у весов склонилася к решению,
"- Ну, будем бить!", изрек Борис и дал распоряженье:
"- Охота завтра, в пущу все, готовьте снаряженье.
И братьям сообщить моим,
Что бьем мы минотавра.
Встречаться будем все в корчме,
И не мечтать о лаврах."
...А ночь в мучениях провел Борис,
Кошмары то, а то сомненьями терзался,
Лишь задремал, как тут же зверь вцепился и повис,
Очнулся: “- Чур, империя! О, сгинь, народа кровопийца!”
А утром братья кровные и с силушкой то сказочной,
Не витязи, не соколы, а властью обременные,
Богатыри в политике, а не в былинном эпосе,
Сошлися в пущу ту они, со зверем битвы главной.
Три брата руса кровные, что тройка иноходцев:
То левыми, то правыми ходят первопроходцы,
Не Муромец с Никитичем, Поповичем как в эпосе,
Но тоже вроде сильные, о том вам скажет летопись.
Четвертый брат: он брат или не брат?
С восточной мудростью что в путь собрался,
И встретить братьев в пуще той он был бы рад,
Но до нее он почему-то так и не добрался…
Богатыри сошлися в пуще той, в корчме,
Глашатый объявил приметы той империи,
Патроны, ружья, патронтажи взяли, рано по заре,
Учуяв власть пошли на зверя, в удачу свою веря.
А зверь? Историей был загнан в пущу тот.
И нужно ли в него стрелять из пушек?
Картечь ведь тоже вряд ли подойдет,
Быть может мелка дробь, что катана на уток?
А минотавр, как видно, сам уже сдыхал,
Прожил он долго, до века человека. И, вот:
Путчистами пучило, схватил его живот,
Еще свалилось на него и несваренье чрева.
Меченый Миша тоже нервы потрепал,
Запутав мысли, жизни ориентиры,
И перестроить организм все обещал,
Построить каждому квартиры и сортиры…
Открыть пошире рот пообещал,
Не для еды, вести лишь разговоры,
За что от братьев партии получал,
В свой адрес непечатные укоры.
Искал пути соединить как,
Два полюса, два “-изма”,
И, по-сему, зверюгу ту довел,
До грани кретинизма.
Склероз и боль с “Кручиной” в голове:
В чьи руки злото партии отдать, наследство?
Кто ж мое тело дальше понесет?
Найдут ли на погосте мне достойно место?
...Хотя зверюга сам уже сдыхал,
Дух нужно выпустить ему, так братья порешили.
Вот первый выстрел. Зверя он поднял,
Стрелял то младший, известен он в ученом мире.
Вот средний брат, быть хочется ему,
За старшего по праву ли, желанью.
И точен был его дуплет в ту сатану,
И минотавр, как видно, был им ранен.
А вот и главный ствол на зверя наведен,
Ударил он его в упор картечью и дуплетом,
И - вышел зверя дух. Точнее, вышла вонь,
И сказ тут вышел весь. Как видишь, все тут вышло.
-------------------------------------------------------
...Империя под выстрелы легла,
Потом, поднялась, отряхнулась и замлела.
И в новом качестве с количеством пошла,
А мы - рогами дружно зазвенели...
А повесть я свою сказал ведь не о зле,
О "родинке", что для меня шагренью сжалася до "Б"
И Белоруссией сейчас зовется,
(Хоть и рожден был вовсе я не в "Б".)
И о рогах, что выросли на мне, тебе,
И, как ты видишь, на "моралисте" тоже...
Имперьи той последнее пристанище погостное,
Назвали как-то странно: "ЭСЭНГЭ", в народе - "ГЭ".
... Скажи, мудр человек, бывает аморальною мораль?
Иль экономной экономика, державы той словесная буравь?
Иль круглый круг? А ежели квадратен вдруг?
Так что же он тогда: квадрат то или круг?...
