Невидимая рама

Илья Франк

НЕВИДИМАЯ РАМА

Некоторые стихотворения, 1985 — 2017



* * * * * *

Когда подступит смерть, как ветер
С горчащим привкусом травы,
Вдруг, забывая всё на свете,
Ты вспомнишь кружево листвы,
Увидишь: лиственные тени
Живой пронизывает свет...
Спроси о смерти у растений —
Они зашелестят в ответ.



* * * * * *

Век девятнадцатый люблю я наблюдать.
Что мне в нём нравится — и сам того не знаю...
Халат. Слуга Захар. Беспечности печать.
Демьянова уха. Я чувства не скрываю.

Любовь, свобода... но: не всё ли нам равно...
Приметы, Грандисон, три карты, эполеты...
Прожекты, клевету положим под сукно.
Корнеты, аксельбант, кабриолеты...

Две ножки, Скалозуб, найду ли уголок...
Поэт, не дорожи... ну, сват, как пить мы станем...
Частица бытия, побег, обитель, Бог
И холод на душе, и тем сильнее раним...

И осень я люблю, когда корабль готов,
Но плыть нам некуда. Везде есть капля блага
И тёмный дуб, гумно, и разговор без слов,
И гений красоты, перо, кинжал, бумага...



* * * * * *

Сухим песком проскальзывает день
И сыплется в стеклянную воронку,
Прозрачной ночи открывая кромку,
Где только ветер тянет канитель.

А на рассвете листьев бьет прибой
В твой хрупкий сон, и ты боишься сглаза,
Когда глядит пространство жёлтым глазом
И птичий мир хохочет над тобой.



* * * * * *

Бабочкой лети, стихотворенье,
Над крапивой, розой, ежевикой,
Каждый миг меняя направленье, —
Беззаботной, лёгкой, многоликой.

Я бы тоже так хотел кружиться
Над бедой, любовью и судьбою,
В сторону порхнуть и с жизнью слиться —
Золотой, зелёной, голубою.



* * * * * *

Уже стемнело. Летним садом
Пройдёмся мы в последний раз.
Белеют боги. Странным взглядом,
Как нищие, глядят на нас.

Давай на память. Две монетки
Исчезли в зеркале воды.
И весело шуршали ветки
За две минуты до беды.



Саврасов "Грачи прилетели"

Погода начала к весне ломаться,
Теплее стало — вот и прилетели,
И, словно дети малые, резвятся
На зимней неразобранной постели.

Земля и небо, церковь, снег и воды,
Три домика, над ними колокольня,
А за забором даль и ширь природы,
Душа глядит — и ей уже не больно.

Ей чудится возвышенная сила
В берёзах тонких, в очертаньи храма,
И кажется, что всё в себя вместила
Какая-то невидимая рама.

То ль прилетели, то ль во сне приснились —
Постойте, колокольни, не трезвоньте! —
И словно бы нечаянно скрестились
Две веточки на тёмном горизонте.



* * * * * *

Мелькнёт любимое лицо
В последний раз, как бы случайно, —
И сделаешься подлецом,
И нет прощенья на прощанье.

И вспомнишь сто восьмой псалом:
Злодея не ведут на плаху, —
Проклятье сам наденет он
И подпояшет, как рубаху.

И неожиданно поймёшь
Под лампою дневного света,
Что жизнь прожитая есть ложь
И что ты поздно понял это.



* * * * * *

Изобрази Россию мне...
                              Михайло Ломоносов

Любовь и смерть стоят передо мною,
Их лица одинаково прекрасны.
Пиши, художник, кистью роковою
Портрет судьбы — императрицы страстной.
Ты у любви возьми тревогу взгляда,
В излучины бровей вложи разлуку,
Пусть держит розу — говорят, так надо,
И пусть шипы до крови ранят руку.
Возьми у смерти мертвенную бледность —
Пусть будет белым твой мазок последний,
Возьми свободу, равенство и бедность:
Все братья мы, когда она в передней.
Ведь мы в России. Положив морщины,
Смени, художник, розы на морозы,
Пиши портрет Марии Магдалины,
Спасителя не видящей сквозь слезы.



* * * * * *

Пусть всё рассыпалось на части —
Заройся в осень с головой.
Забудешь хлопоты о счастье —
Услышишь ветер над листвой.

Всё кончено. Войди в осенний,
Сквозной, почти прозрачный лес,
Где пятна света, пятна тени
И жизнь протёрлась до чудес.



* * * * * *

В темноте, как будто под водою,
Движется какая-то машина.
Путь её не освещён звездою,
Фонари бросают свет под шины.

Что же нам с тобой теперь осталось —
Нам, стоящим на ночном пороге?
Иероглиф «жэнь», что значит: «жалость»:
Две полоски на сырой дороге.



Иероглиф ; (жэнь) состоит из двух частей: ; (;) «человек» слева и ; «двойка» справа. В «Суждениях и беседах» («Лунь Юй») о понятии «Жэнь» говорится следующее: «Когда его спросили, что означает Жэнь, Конфуций ответил: "Он означает любовь к окружающим человеческим существам"».



Восточный базар

Я в прошлое вхожу, как в крытый рынок,
Где по бокам встают былые боли
И руки тянут мне, и жуть ужимок...
Я сквозь себя иду помимо воли.

Как много здесь всего: коробки, склянки...
На разных языках зовут торговцы...
Блестят рубины — маленькие ранки...
Одежды сбились в груду, словно овцы...

И с потолка зелёные молитвы
Свисают вниз с надеждой на спасенье...
И с этим скарбом не пройти по бритве
Из вони специй — в воздух воскресенья.



* * * * * *

Запах сирени, и детство, и дождь на балконе,
Скоро обедать, и Тютчев с пятном на странице…
Жизнь перешла через холм — и на западном склоне
Вспять оглянуться впервые уже не боится.

Шины как пахнут отцовского велосипеда
Слышит душа и сквозь толщу земли прозревает…
Прыгает в прыгалки девочка — дочка соседа…
Бабочка смятая из-под сачка вылетает…

Небо в сияющих лужах и мачта из спички…
Я не люблю бледнолицых, я друг краснокожих…
Сосны шумят… Возвращается к счастью привычка,
Нужно лишь вспомнить, на что это было похоже…



Действие происходит на даче в поселке Клязьма, на улице Ленточка. Там я провел большую (и, наверное, лучшую) часть детства. Едущие в ярославском направлении знают эту улицу. По ней часто делают объезд, когда на Ярославском шоссе пробка. После Ленточки дорога пересекает Учу и ведет в Пушкино. Начало этой улице было положено тогда, когда мой дед (до революции) построил там первые три дома и придумал название «Ленточка».
В семидесятые годы на первой половине Ленточки не было асфальта — и в лужах на дороге мы пускали кораблики из сосновой коры. Мачты делали из спичек, паруса — из бумаги или листьев. Сейчас это трудно себе представить, потому что Ленточку расширили в два раза и поток машин непрерывен. Я там бываю редко (дача принадлежит теперь моему брату).
У отца был велосипед «Прогресс» — тяжелый, видимо, стальной. Сначала отец сажал меня перед собой на дощечку, прикрепленную к раме. Потом шел рядом с велосипедом, потом отталкивался — и я понимал: едем! И это было тогда почти что как: летим! Потом я начал ездить на нем сам: сначала подлезая под раму, изогнувшись, затем сидя на раме (не доставая до седла), затем на седле (но это очень нескоро). Молодым человеком я легко расстался с этим велосипедом, думая, что впереди у меня — другие велосипеды, гораздо лучше тяжелого, старинного «Прогресса». Но оказалось, что первый был и самым лучшим. Во всяком случае, он не ломался.
Тютчев — книга сестры, дореволюционное издание (кажется, 1905 года), с предисловием Брюсова. Коричневые пятна на страницах придавали книге особую прелесть, как-то соединяя ее страницы с окружающим миром: с корой сосен, с листьями… Читая этого Тютчева, я, подросток, открыл для себя стихи.
На даче мы играли в индейцев, поскольку увлекались Фенимором Купером и Майн Ридом, а также смотрели восточнонемецкие фильмы про индейцев («Виннету, сын Инчучуна» и другие).
Всего мной написано около двадцати стихотворений. Не считаю их значительными: они довольно традиционны, во всяком случае, не открывают новой планеты. Но благодаря этому небольшому опыту я кое-что понял в поэзии, как мне кажется.
Что касается данного стихотворения, то мне самому нравится строка про краснокожих (и, может быть, про вылет-освобождение из-под сачка смятой бабочки, поскольку он показан — средствами стиха — как бы замедленной съемкой).
Я думаю, война между бледнолицыми и краснокожими продолжается, и я, на склоне лет, продолжаю в ней участвовать.



* * * * * *

В воздухе, забытом на перроне,
Как окурок пахнущем, сухом,
В золотой заоблачной короне,
В тишине над письменным столом,

На песке нагретом возле моря —
То есть в детстве, вдруг родился звук,
И ни с кем не ссорясь и не споря,
Как кузнечик, выпрыгнул из рук.



* * * * * *

Двадцать первый век еще страшнее,
Только почему-то не больнее
Ощущаешь эту страшноту…

Оттого, что он ненастоящий —
Как дельфин, на берегу лежащий.
Этот век — как кислый вкус во рту.

Покарябай кожу у дельфина —
Как картон она. И вот картина:
Афродита вышла из воды.

Ну признайся, это невозможно…
Подойди, притронься осторожно —
Никого. Лишь пустота и ты.



* * * * * *

Облако тяжёлое, резное
Над ковром, сплетённым из травы.
Небо голубое, неживое.
Чуть позвякивает жесть листвы.

Продолжая жёсткую картину,
Взгляд стальной отметим у реки.
Ветер упирает иглы в спину,
Пляшут солнца злые огоньки.

Человек, бряцающий кимвалом,
В этой инсталляции живёт.
Через ветви смотрит, как в забрало.
Только тем и мягок, что умрёт.



* * * * * *

Колеблющаяся занавеска,
Комода тёмная громада.
Кузнечики стрекочут резко,
Их слышно хорошо из сада.

А на веранде светит солнце,
Луч косо падает на стену.
Стучат в квадратные оконца
Деревьев локти и колена.

А от калитки по тропинке
Идёт ко мне навстречу мама.
И рамка на старинном снимке
Мне кажется дверною рамой.



* * * * * *

В неземном изгибе занавески
Вы меня заройте после смерти,
Я сегодня получил повестку
Долгожданную в пустом конверте.

Так прощай же, вечный детский садик,
Узкий шкафчик, мир, пропахший супом,
Солнышко, как маршал на параде,
Салютующее людям-трупам.

В детстве можно лечь спиной на санки
И, поскрипывая, въехать в небо…
Жизнь есть смерть, а именно буханка
Съеденного на морозе хлеба.



* * * * * *

Я живой кораблик из бумаги,
Я плыву по небу голубому,
И бумага не вбирает влаги,
И дорога горняя знакома.

Или вот: одет в сюртук зелёный,
Я кузнечик, от всего свободный,
Стрекотаньем только окрылённый,
К ремеслу иному непригодный.

Я сижу в качалке на крылечке,
Не жалею о прошедшем мимо…
Цепь распалась, и её колечки
Раскатились и звенят незримо.



* * * * * *

Я проведу рукой
По рощице за рекой,
По темнеющим небесам,
По шёлковым волосам,
По величавой горе,
И по шершавой коре,
И по простым словам,
Что не сказал я вам…



* * * * * *

Бугорки, и трещинки, и пятна,
Словно воробьи, слетелись, сели, —
И стена вдруг сделалась понятна,
Как понятен снег весной, в апреле —

Человеческий в своём надрыве,
Тающий, изрытый письменами,
Словно крылья бабочки в порыве
Трепетном, наполненном глазами.



* * * * * *

Душа начинает несмело,
Оглядываясь назад,
Последнее трудное дело,
Единственно честный обряд.

И видит, как вспять убегают
В дрожащем и мутном окне
Названья — и как облетают
Слова, и что стало вполне

Достаточно чашки с водою
И полотенца на лбу,
Чтобы смириться с судьбою,
Чтобы отвергнуть судьбу.



* * * * * *

Души детских игрушек
Проживают в раю.
Смотрит плюшевый мишка
На хозяйку свою —

Эту зрелую даму,
Что ревёт по ночам, —
Водит призрачной лапой
По дрожащим плечам.



Даниил Андреев пишет в «Розе Мира», что во время своего визионерского путешествия в горний мир он видел души детских игрушек. Сами игрушки ушли из жизни повзрослевших людей и куда-то подевались, но души игрушек, вылепленные некогда детским воображением и детской любовью, продолжают существовать: «Еще более странным покажется то, что касается не живых зверей, а некоторых детских игрушек. Я имею в виду всем известных плюшевых мишек, зайцев и тому подобные безделушки. В детстве их любил каждый из нас, и каждый испытывал тоску и боль, когда начинал понимать, что это — не живые существа, а просто человеческие изделия. Но радость в том, что правее не мы, а дети, свято верящие в живую природу своих игрушек и даже в то, что они могут говорить. Нашим высшим разумом мы могли бы в этих случаях наблюдать совершенно особый процесс творения. <...> Они чудесно живут там вместе с душами настоящих медведей и оленей, получают там астральное тело...»



Времена года, или Когда лучше помирать

Не хочется мне летом помирать:
Там комары да мухи, жарко, потно;
Ведь вот: малину выйдешь в сад пожрать —
И свалишься в неё бесповоротно.

А осенью еще хужее: дождь
Всё плачет в душу — холодно, томяще;
Ну, включишь телик — и увидишь: вождь
Вещает что-то, — и сыграешь в ящик.

Не говорите, други, о зиме!
Зимою помирать — себе дороже:
Пол-литра примешь в леденящей тьме —
И побредёшь в Аид по бездорожью.

Что? Что? Весной? Когда огонь в крови?
Когда, раздевшись, пеньюар набросит
Природа? Ты прильнёшь к ней до зари,
А утром сдохнешь. Не годится вовсе.



* * * * * *

Навстречу снегу едет Пётр Гринёв,
Старинный путь по-сказочному нов.
И степь кругом, и в сердце — пыл и честь,
И нет сомненья, что Россия есть.

Потом — пороша, не видать ни зги,
И кто теперь друзья, и кто враги?
Топор, верёвка, Маша, Пугачёв...
И вечный снег скрипит: Гринёв, Гринёв!..


Рецензии
Качественный текст, настоящие стихи. Рад, что нашёл!
Позволю заметить, что, на мой взгляд, легче воспринимаются отдельно опубликованные стихотворения... ориентироваться и читать удобней.
"Блестят рубины — маленькие ранки...
Одежды сбились в груду, словно овцы..." - очень хорошая работа.
Жаль, что в данном варианте публикации можно ответить лишь одной рецензией на все стихи. Впрочем, если так и задумано, пусть будет так.
Желаю успехов,

Александр Борисов   20.04.2009 11:53     Заявить о нарушении
Хорошие стихи. Рад.

Пробштейн Ян   23.09.2013 08:49   Заявить о нарушении