ODI ET AMO
Ненавидеть по-настоящему можно только того,
Как мне кажется, кто все чувства и мысли твои насквозь
Видит и без помех проникает в самое естество
Человеческое, куда и тебе самому проникнуть не удалось,
Кто одним тобою занят, шевелит ночную листву,
Убаюкивает и нежит, находит всегда предлог
Для заботы и жалости… То есть, по существу,
Ненависти достоин один лишь бог.
И любить без оглядки, до судорог, до бестолковых слез
Можно только того, опять же, кто всё простит,
Даже ненависть; кто от тебя и так уже перенес
Бесконечно много насмешек, измен, обид,
Но не требует жертв за это и не ведет атак
Исподтишка злопамятных, не назначает срок,
Чтобы проверить чувство, а значит, выходит так,
Что и любви достоин один лишь бог.
Я стою у окна и смотрю на стылый февральский залив:
Всё замело, даже наста от неба белесого не отличишь.
Тот, кто идет там сейчас не знает, наверное, жив
Он или умер, запав навсегда в эту сонную тишь:
Берег оставленный не разглядеть, как и берег другой,
Только сухого снега труха бесшумно пылит из-под ног
Только следов вереница лежит позади дугой,
А вокруг - пустота (или один лишь бог?)
* * *
Проходит день сквозь тихие глаголы:
Читать, валяться, кутаться, мечтать,
Курить неторопливо и опять
Читать поэтов петербургской школы…
Темнеет, за стеклом назойливая галка
Кричит на ветке, мчатся облака,
И утешает каждая строка -
Напрасны выгоды, а жизнь так коротка,
Что промотать её совсем не жалко.
ДВА ОКНА
"Почему ты не спишь и стоишь у окна?
За окном никаких происшествий нет".
- Просто я…- опять не нашлась она,
Так внезапно на кухне зажегся свет,
И к стеклу прижавшаяся луна
Превратилась в люстру, а ночь - в буфет.
"Просто я… другого люблю. Другой
Ничего не знает. Иди сюда.
Вон за тем окошком он день-деньской
Что-то пишет. Видишь? А иногда
В пустоту глядит. У него есть кот,
Как Верлен задумчив, и море книг,
И когда он бросит писать, то пьет
И с котом болтает. Ну, вот приник
Снова к горлышку, скомкал листок в горсти,
Чтоб никто не смог его прочитать.
Интересно, что там. А ты прости…"
- Просто я… Не важно. Идем в кровать.
И окно погасло, и тут же вниз
Понеслась луна в свой привычный плен
К той, заветной, раме, а он раскис:
- Просто я… Я просто от этих стен
И от книг устал - вот и все. Кис-кис,
Ты о чем задумался там, Верлен?
СМЕРТЬ
Мне страшно. Я один. Поговори со мной,
Молчальница моя. Мне страшно, поговори.
Только что в окно ломили лучи стеной,
А теперь темно, как в кладовке, и фонари
Не зажгут на улицах никогда, будет темно всегда;
Только если кто-нибудь тихо войдет взглянуть...
Разыграем его! Рассмеемся громко в лицо ему! - Ерунда,
Ты молчишь и руки свои мне кладешь на грудь.
И вздымает портьеру сквозняк, и ветка стучит в окно,
Словно кто-то решил натянуть парус лодки, идущей на дно,
Но уже ничего невозможно, даже согреть в горсти
Твои пальцы холодные. Дай же мне время, чтоб
Помолиться, хотя бы имя произнести!
Ты молчишь, и губы твои остужают мой жаркий лоб.
МАРТ
Славный выдался март - солнечный, с ветром играющий,
Раздвигающий границы видимости и ощущения,
Весь пылающий, тающий, весь на "-ающий",
Будто причастия ожидающий от стихотворения.
"А еще он мечтающий… - шепчешь ты весело
Мне на ушко, - смотри, за Екатерингофкою
Солнце на крыше уселось и ножки свесило!"
Я сдаюсь! Все равно за тобой не угнаться, плутовкою…
Не избавлюсь никак от восторга, почти что пёсьего,
Слушая шуточные твои панегирики марту месяцу;
Что еще попросить у жизни, когда удалось его
Провести с тобой, веселясь и неся околесицу?
* * *
Когда закончатся стихи,
Что будет дальше
Со мной без этой чепухи,
Без милой фальши?
Когда само себе равно
Вдруг станет слово,
Во мне погибнет Сирано,
А Казанова
Сойдет с ума, а Дон Кихот,
Взяв шлем и латы,
Отправится, но не в поход,
А на дебаты.
Из всех останется один, -
В костюмчик штатский
Одетый скромно господин -
Несносный Чацкий.
* * *
Всему дана своя печаль:
Неве и сумеркам над ней,
И фонарям, в ее грааль
Бросающим щепоть огней.
И мне своя печаль дана,
С которой жить и умирать,
Но в этом городе она
Легка, почти как благодать.
АРХАИКА
Когда я вечером вхожу к тебе в отдел
Навеселе, чтоб оторвать от дел,
Ты по шкафам стеклянным амулеты,
Расчески, кольца, кружева монет
Раскладываешь - все, что нам у Леты
На берегу бросали много лет.
Задернув шторкой артефакты, как
Положено, ты достаешь коньяк
И разливаешь, думая, о ком бы
Поговорить (Гомер? Ликург? Сократ?),
А за окном - Нева и катакомбы
Далеких арок, лодочка, закат.
И кажется, что мы с тобой - внутри
Немыслимой архаики. Смотри,
Колышется над нами темный полог,
Внезапно, словно занавес упав,
Как будто бы какой-то археолог
Закрыл до завтра свой прозрачный шкаф.
* * *
Когда я худшим из людей
В подметки не гожусь нисколько,
Когда мой дом не ждет гостей,
Мне плакать хочется, и только.
И так печаль моя светла,
Что больше ничего не надо
Для счастья, лишь бы привела
Под сень Михайловского сада,
Где я бродил бы тут и там,
Беспечно предаваясь лени,
Смотрел на строгие колени
Разлитых в атмосфере дам
И вдруг внезапные сто грамм
Занюхал веточкой сирени.
* * *
Как зимой хорошо! Легкое чтение
У окна, тополя нежатся в инее,
Отплывает корсар, в сердце - смятение,
Бьются волны о мол, синие-синие.
Сигаретам капут, водка - на донышке,
Веселится пурга, словно лимерики
Сочиняет, а мне в утлом суденышке
Так уютно спешить к фортам Америки.
Мы пробились! Корабль дремлет на рейде, и
Одиноким лучом тучка проколота;
Жизнь прекрасна, в ней нет места трагедии:
Перебиты враги, сыпется золото…
* * *
Вот, что для счастья требуется мне:
Покой февральских вечеров, анданте
Концертов Баха и звезда в окне,
Которой был так очарован Данте.
Конечно, вру. Не нужно вечеров,
И Бах не нужен, а звезды горенье
Напрасно будет без других даров,
И счастье всё в самом стихотворенье.
Какого счастья я хочу взамен?!
Передо мною чистый лист бумаги,
И мирозданье жаждет, как Кармен
Не искренности, нет, - одной отваги.
* * *
Ну, а если и правда, что жизнь напрасна,
Все равно - хороша, потому что в ней
Никогда ничего до конца не ясно,
И не станет кому-то во век ясней.
Я и сам любил тосковать пока мне
Не сказали, как долго боролся Пруст…
Что об этом!? Даже на голом камне
Пробиваются к небу цветок и куст.
И зачем гоняться за тенью смысла?
Лучше просто лечь с головой в траву
И смотреть, смотреть, как над ней повисла
Стрекоза, живущая наяву!
* * *
Хотелось бы сейчас прозрачной эту ночь
Изобразить в стихах, хотелось бы точь-в-точь
Перевести в слова весь вязкий темный бред
Неясных шорохов, который разогрет
Дыханьем нашим был, чтоб утром, на заре,
Застыло время в них, как мошка в янтаре.
Но, зная свойства слов и времени, легко
Предугадать, что им в игольное ушко
Нечаянного "о!" не проскочить и не
Совпасть с движеньем тел на смятой простыне.
Напрасен этот труд. И остается лишь
Хранить твое тепло пока ты сладко спишь.
* * *
Ох уж эти мне огни реклам и вывески до крыш!
Так свою библиотеку собирает нувориш -
Фолианты старые с тисненьем золотым на корешках
После реставрации на самом видном месте
Плотно ставит под стеклом. Не смей их трогать, - ах! -
Этот стоит сорок тысяч, ну, а этот двести.
Я теперь по Невскому стараюсь не ходить и не смотреть,
Как мой город превращается в Москву (уже на треть
Стал он ей, а скоро, очень скоро сгинет весь!),
Но пока у нас не выкрали еще его остатки,
Поспешим, дружок, вдыхая полной грудью смесь
Пыли с копотью, в трущобы Петроградки!
Под сиренью чахлой в скверике из горлышка давай
Пить портвейн и слушать, как трамвай,
Может быть, последний в городе, гремит
Свой бравурный маршик где-то над домами…
Хорошо, что не сегодня Петербург изменит прежний вид
Окончательно, и что сейчас еще он с нами!
ЛЕТНИЙ САД
Вместо рая и ада - прозрачный сад,
Облетевший, над черной Невою, над
Ледяной пучиной,
Повернем ли направо, налево ль, нам
Не сбежать - мы снова придем к волнам
Со своей кручиной.
И не бог, конечно же, нас хранит
От последнего шага - а лишь гранит
И чугун ограды,
За которой невидимы дождь и снег,
Словно там прерывается их разбег,
Не поют наяды.
Так и кружим, как будто на край земли
Мы когда-то в детстве с тобой пришли
И с тех пор пропали:
Заплутали навеки среди стихов,
Расходящихся тропок, чужих богов, -
И у них в опале.
ТОПОЛЬ
Поговорим о безднах ада,
О тополе гнилом у Пряжки,
Который виден из прохода
От корпусов до неотложки,
Где, словно лошади в упряжке,
Бредут в любое время года
Те, кто пропал в немой зубрежке
Последней истины: "Так надо!
Поскольку, будучи ничьим, -
Я болен и неизлечим".
О, тополь с черными ветвями!
Диктуй всю ночь свои диктанты,
Когда маячат часовыми
Перед кроватями архонты,
На это, видимо, и дан ты,
Чтоб утром крыльями кривыми
Отмерить наши горизонты
И стать в одну шеренгу с нами,
Поскольку, будучи ничьим,
Ты, как и мы, неизлечим.
БОГ
"Жизнь" и "смерть" в синонимы превратятся
стоит лишь снабдить их предлогом "после", -
это бог смеется с лицом паяца,
предварив ответом своим вопрос Ле-
виафана страха, который верит
одному на свете предлогу - "перед".
Обыграть маньяка с опасной бритвой
на кларнете сложно, нелепы споры
с вездесущим богом, - дрожи, молитвой
заговаривай сумерки из-за шторы
своего незнанья! Одно спасенье -
доказать пространству, что ты растенье.
И тогда, растаяв навек в пейзаже,
как слова о мертвом на долгой тризне,
можно быть счастливым вполне, и даже
не бояться смерти, поскольку жизни
станет ход невидим, неузнаваем
тот, кто тянет в бездну, прикрывшись раем.