С гиканьем ворвались они в деревню, размахивая мечами, копьями и знамёнами. Занимался рассвет, и непонятно было, зачем эта предосторожность – нападать ранним утром – нужна была таким людям, как они. Завоевавшим полмира и ненавидимым оставшейся половиной, как им казалось. Возможно – давно приобретённая бурно проходящей молодостью привычка, возможно – недавно похищенная незаметно подкравшейся старостью отчаянность.
Не встретив сопротивления, самые дисциплинированные воины отряда дошли до центральной площади, в то время как их более меркантильные соратники уже срывали двери с петель домов, конюшен и иных построек. Созданных, как и всё остальное, что создаётся человеком, для того чтобы быть уверенным, что кровати, лопаты, утки и зерно никуда не денутся и будут служить для пользы человека, а не для чего-то ещё, ненужного и непонятного.
Воду – в кувшин, знания – в книги, стулья – в дом, лошадей – в конюшню, деревья – в сад, дома – в город, города – в государства – вот наша жизнь. И многие ли смогут похвастаться тем, что не складывали зерно в амбары, а бросали в землю? Нет, не многие. Ибо даже среди тех немногих, кто этим занимался, хвастаться этим не принято и даже в некоторой степени постыдно: почётно быть сборщиком, а не сеятелем. Ведь всем нормальным людям известно: сбор – труд, сев – забава. А для чего все нормальные люди и живут, как не для труда, то есть для создания слов, границ, ёмкостей, стен, а затем – заключения всего чего бы то ни было в эти слова, границы, ёмкости, стены?
Мне, возможно, возразят, что труд – это не заключение в стены, а отделение семян от плевел. На это я могу возразить так: если отделить семена от плевел а потом сложить их на землю – то это будет не труд, а весьма сомнительное занятие, и среди нормальных людей за такое принято в лучшем случае бить. Потому что в мире есть всё – законы Ньютона, свиньи, деревья, принцип действия двигателя внутреннего сгорания и много чего ещё, о чём мы пока не догадываемся. Да, всё это есть. Но пока яблоки падают на головы людям, а законы Ньютона не изложены в учебнике физики за какой-то там класс, свиньи опоросячиваются в лесах, а не в хлеву, деревья растут там же, а не в саду, а принцип действия двигателя внутреннего сгорания представляет собой нечто метафизическое и не заключён ещё в двигатель внутреннего сгорания, которого ещё как такового и нет… Так вот, пока всё это имеет место – нормальные люди понимают, что надо работать, то есть заключать всё в стены, ёмкости и слова. А поскольку, как я сказал чуть выше, есть много чего, о чём мы не знаем или, во всяком случае, чего не можем ещё заключить куда-нибудь, ибо и ёмкостей таких нет, – то работы человечеству хватит надолго. Наверное, навсегда. И хлеб оно будет есть в поте лица всегда. Развитие науки, искусства и промышленности, то есть заключение в книги, стены, картины, полотна и т. д., ведёт не к изобилию или ещё чему, а к бесконечному умножению возможностей заключения в ёмкости, и, таким образом, труда.
Взгляните на дикарей – как они счастливы: ведь практически всё своё нехитрое имущество, материальное и духовное, они носят при себе, а потеряв, могут легко восстановить, и в больших ёмкостях (небоскрёбах, библиотеках, фермерских хозяйствах) не нуждаются. И взгляните теперь на современного цивилизованного человека, непрерывно думающего о том, что не все любимые исполнители есть в его домашней фонотеке, а подавляющая часть солнечной энергии идёт мимо солнечных батарей, а территория Марса ещё не разделена на садовые участки, а консенсуса о природе чёрных дыр нет – одним словом, не все песни спеты. И гонится он за счастьем, как лошадь за морковью, болтающейся на палке, которую держит сидящий на телеге кучер, – но не достать ей моркови, как ни беги, и не добраться современному человеку до счастья – только до стресса, индустриальной усталости, механистической пустоты и отравления всеми вообразимыми благами цивилизации. Так что работы на ближайшие несколько тысяч лет хватит.
Но завоеватели, ворвавшиеся в деревню ранним утром, ничего не пытались заключать в стены. Напротив, они распахивали настежь ворота, ломали калитки, вышибали двери. Однако лошади не выходили из конюшен, а зерно не сыпалось из амбаров, а из домов не выскакивали перепуганные этим утренним вторжением люди.
Ничего подобного не было.
Деревня была пуста.
Совершенно пуста.
И тут воинственные завоеватели дрогнули. Дрогнули, как им показалось, впервые за всю богатую на грабежи и прочие незадумывающиеся бесчинства историю своей орды. Потому что никогда ещё ничего подобного они не видели. И их объял странный, беспричинный и оттого всё усиливающийся страх. И усиливающийся тем быстрее, что страх завоеватели испытали впервые. Им странно было это осознавать, но это чувство было для них внове.
Почему людям свойственно пугаться скелетов? Почему неприятное ощущение вызывает даже изображение черепа? Почему чувствуешь себя неуютно оказываясь в пустом доме? Видя покинутое гнездо? Пересохший колодец? Бродя по осеннему лесу? А каково происхождение примет про пустые ёмкости – например, повстречать человека с пустыми вёдрами – к неудаче? А проклятие – «чтоб вам пусто было»?
Пустота враждебна человеку и всегда тревожит его. Представьте бесконечность в виде бесконечного вакуума и в виде, скажем, некоего бесконечного строения, каждая из комнат которого скрывает что-то новое и никогда не повторяющееся. Этого достаточно, чтобы понять, что бесконечность вовсе не порождает тоску, безысходность и другие отрицательные эмоции. В строении, по которому возможно вечно ходить, открывая для себя всё новые способы заполнения пустоты, можно согласиться на вечную жизнь. Но в бесконечном вакууме, если бы в нём была возможна жизнь, была бы предпочтительнее не она, а смерть. Нет пытки страшнее пытки пустотой. Всё существо человека требует заполнения пустоты. Согласно воззрениям религиозных людей, даже боги не выдержали пустоты и вынуждены были создать что-то, чтобы её заполнить – сначала землю, а потом и людей. А что такое религия, как не попытка заполнить в душе человека какую-то пустоту?
Таким образом, всем людям свойственно так или иначе бояться пустоты во всех её проявлениях – а что же такое скелет, как не пустота, вызванная отсутствием человека, в чисто материалистическом смысле этого слова? Скелет – с одной стороны остов человека, но с другой – и ёмкость для заполнения. Да что там, в сознании человека любая пустота – ёмкость, требующая наполнения.
Страх пустоты – стремление заполнить ёмкости – кто знает, что здесь первично? Но и первое и второе – характерные свойства человеческой психики. Кем бы мы были, если бы не боялись пустоты и не стремились заполнять ёмкости? Этого не смогли сделать даже боги! Найди себе место в жизни! Принеси в мир что-то своё! Не место красит человека, а человек место! Набей карманы, набей дом, набей мир, набей могилу! Построй дом, посади дерево, вырасти сына!
Да сделай же хоть что-нибудь – только наполни эту пустоту! Которую ты в этот мир принёс, родившись, и которая исчезнет лишь тогда, когда ты умрёшь, уйдя в неё и собой эту пустоту наполнив!
А что говорить о завоевателях – они были храбры, но по всем своим качествам уступали богам. И пустота, бросавшаяся на них из-за каждой двери, из-за каждой калитки, из-за каждых ворот, терзала их, как не терзали меч и стрела. Они стояли, затравленные пустотой, и испуганно озирались. И у самых отважных седели волосы и углублялись морщины.
Деревня была пуста – но не было трупов, не было знаков, свидетельствовавших о поспешном паническом бегстве. Не было следов медленного угасания, и трава не росла на порогах. Казалось, минуту назад здесь были люди, были животные, было имущество – но всё это куда-то исчезло. Испарилось? Стало невидимым? Провалилось сквозь землю? Страх ширился.
Всё-таки скелетов люди пугаются не только потому, что скелеты – это пустые ёмкости, а потому, что это ёмкости именно опустошённые, и заново ненаполняемые. Новая пустая ёмкость призывает человека наполнить её – старая опустошённая ёмкость говорит ему о тщете его усилий. Пройдут года, века – и все наполненные ёмкости станут пусты, сколько бы их ни наполняли отдельные люди и их поколения. Мир и жизнь начались пустотой – и ими же закончатся. Чтобы их стали наполнять новые, которые бессмысленность своих усилий осознают… Хочется написать «на смертном одре», но осознают ли?
И тут в головах самых памятливых из завоевателей стало что-то проясняться. Как будто бы пустота эта, действуя по принципу пылесоса, стянула с их мозгов наслоения, образовавшиеся из крови тысяч людей и пепла сотен городов и деревень, и воспоминания, до этого безмятежно покоившиеся под этим налётом, предстали их внутренним взорам во всей своей беспощадной наготе. И таковы были эти воспоминания, что у людей, шутки ради нанизывавших младенцев на копья перед их матерями и выдавливавших глаза женихов перед их невестами, под тяжёлыми шлемами волосы стали вставать дыбом, поднимая эти шлемы.
Пустота заполнялась у них на глазах – но какой ценой! Нет, они бы предпочли, чтобы эта непознанная и страшная пустота осталась пустотой, навеки осталась бы пустотой, и пусть бы она оставила в их душах шрамы страха – эти шрамы страха в их душах были бы, в конце концов, таким же свидетельством их доблести и удали, как и шрамы, оставленные мечами и стрелами на их телах, и можно было бы утешаться тем, что то, что их не убило, сделало их сильней.
Но пустота не оставила им и такого скромного утешения, она выпила их до дна, оставив в их душах такой горький осадок, какой только и мог быть заслуженным наказанием за все их злодеяния, растянувшиеся на несколько десятилетий. Многим из них в эти мгновения вспомнилось проклятие, брошенное какой-то древней старухой – единственной оставшейся в живых жительницей спалённой ими много лет назад дотла деревни. В тот раз они действовали так же, как и сейчас: ворвались в деревню с утра, перерезали жителей, собрали награбленное на обнаруженные во дворах телеги и подожгли дома. Они уже отъехали от деревни, когда навстречу им попалась старуха – видимо, по какой-то надобности отлучившаяся из неё за несколько дней до этого жительница, думавшая возвратиться теперь домой. Встретив их, она всё поняла, в том числе и то, что вернуться ей уже не суждено – потому что некуда возвращаться. Остановившись и проводив процессию торжествующих злодеев взглядом, она крикнула им вслед лишь одну фразу: «Чтоб вы вернулись туда, куда не возвращаются!»
И вот это проклятие сбылось – потому что завоеватели только что ворвались в ту деревню, которую десятилетия назад оставили в поисках лучшей доли. Да, теперь уже всем было ясно – это та самая деревня, в которой они родились и выросли и в которой они ещё не были завоевавшими полмира и ненавидимыми остальной половиной. Глубоко, под кучами пепла и горами трупов в запекшейся крови покоилась эта деревня в их воспоминаниях. Так что неудивительно было, что они не сразу её вспомнили. Удивительно было то, что ничто – ничто – не изменилось с тех пор, как последние из них стройными рядами покидали родину, устремляясь к неведомому, непокорённому и манящему своей новизной и кажущейся неприступностью миру. Не заросли травой пороги, не провалились крыши, не покосились стены. Всё было точно так же, как тогда…
Ненаполнимая пустота, наполненные ёмкости – к чему это всё? Они исчезали в предрассветном тумане, уходя оттуда, куда никто не возвращается, – потрясённые, растрёпанные, раздавленные, ужаснувшиеся. Завоеватели, сами того не желая покусившиеся на своё прошлое и понявшие, что его-то им никогда не завоевать.
Завоевание – это по сути уход. Самый бескомпромиссный из всех возможных способов ухода. Потому что воспользовавшиеся им надеются, что возвращение после него невозможно. Что, однако не так. И нет для завоевателей худшего и более справедливого наказания, чем возвращение. Ведь главаная цель, которой добиваются завоеватели своими завоеваниями, - убедить себя, что оно невозможно.
