Началось всё…
А, как всё начинается: с торжествующей улыбкой достаёшь из чьего-то мешка шило, а там – кот. Да и мешок не чей-то, а самый что ни на есть твой. Вот. Или видишь – грудь в крестах. Ан голова-то в кустах… Одним словом, лучше журавль в руках чем синица в жопе.
Конечно, не найдётся в мире человека, который бы ни разу в своей жизни не пукнул. Ладно, так: не найдётся в мире человека, который бы не пукнул два или три раза. Да и тех – ищи-свищи, и если ещё повезёт… Да. Никто не говорит, само собой, что пукать – хорошо. Даже, наоборот: я вам вот что скажу, честно, – я телевизор смотрю. И, конечно, есть учёные, и есть образовательные и научно-просветительские каналы. И по ним порнуху гонять никому не дадут, если она не содержит научно-популярного подтекста. Чёрт бы с ней, с порнухой – человек, если хочет смотреть порнуху, не будет смотреть научно-просветительские каналы, да. Но, с другой стороны, должны же люди знать, что в мире происходит, и вообще. И вообще, кто будет смотреть эти научно-популярные передачи, если там – без порнухи? Ну я вот лично смотрю, но… Хотя, дело вовсе не в порнухе. Но возьмём вот хоть того же самого Петросяна. Никто его в один ряд с порнухой не ставит – смешно и говорить. Это, наверное, единственное из смешного, связанного с Петросяном. Больше в нём ничего смешного нет. Но, возразят мне, и в этом случае ничего смешного нет: смешное здесь достигается за счёт того, что рядом с Петросяном стоит порнуха. А в действительности такого нет. Ну, разумеется: ещё бы что рядом с Петросяном стояло. Какая там порнуха! Ничего не стоит. Ничто не устоит рядом с Петросяном, ничто не выдержит сравнения с ним. Вот вы бы выдержали, если б вас стали сравнивать с Петросяном? О том и речь. Или, представим: порнуха в стиле «Аншлаг». Хорошо, пусть в час ночи – какая разница. На говно и мухи летят. Но, всё же: порнуха в стиле «Аншлаг». Назовём «Шлагбаум» – вполне себе знаковое название, мне кажется. И – что? Будет? Гипотетически это соберёт довольно большую аудиторию – если просто «Аншлаг» собирает, так почему бы такая передача да и не собрала? И – что? Будет? Нет, не надо, не стоит говорить об этом. Хотя одно следует сказать: расстреливать за такое надо, только расстреливать, без суда и следствия. Следствием будет падение рождаемости до нуля – да. А что вы думали? Я сомневаюсь, что вообще кому-нибудь после просмотра чего-нибудь этакого, в этом роде, если вы себе представляете, как это будет выглядеть, придёт в голову любовью заниматься. Впрочем, не знаю, не видел. Но геноцид, как говорится, на лицо и на жопу. Ну или поголовное превращение зрительской аудитории в педерастов и лесбянок. Да, точно. Я – знаю, мне – снилось. Ничто так не унижает человека, как ржание, или мычание, или блеяние. Тебе надо – в свехчеловеки, а ты собираешься в барак, называемый концертный зал, и ржёшь там, или блеешь. Я помню, когда в Москве взорвался вагон метро – искалеченные тела, контуженные люди с окровавленными лицами, не могущие сказать ничего внятного. В начале мне было даже немного жалко, особенно когда показали героического машиниста поезда, в одиночку организовавшего эвакуацию людей из тоннеля. От шока он не мог ничего сказать и только шевелил губами. По-моему, сказали, что его наградят орденом за мужество. И мне это показалось правильным. Но потом показали взорвавшийся вагон. И на довольно заметном месте лежала книжка – Дарьи Донцовой или ещё какой литературной шлюхи. Я думаю, вы знаете – такие книжки продаются в ларьках со всякой рекламной макулатурой, почему-то называемой «пресса», и прочей дешевизной – игрушками, косметикой и т. п.. Да, вы их не могли не видеть, тем более что их читает половина пассажиров любого вагона метро – уродливое название типа «Невеста из табакерки», уродливая безвкусно-пёстрая обложка, фото уродливой литературной шлюхи – типа, знай своих героев, быдло. О содержании можно догадаться. О содержании всегда можно догадаться. И вот – покорёженный обгоревший вагон, и в нём – такая слегка потрёпанная и расфуфыренная как блядь книжонка. И мне почему-то перестало жалко и погибших, и контуженных, и машинист мне представился не храбрецом, а кретином. Наверняка же когда шок пройдёт – всё равно ни хуя не сможет внятного сказать, ибо мудак. И я понял, что если бы взорвались все поезда во всех метро всего мира – мне не было бы жалко, нисколько. Даже если бы с ними взорвался и я – ну и что. И оставалось только переключить с героя-машиниста на МТВ. М-М-М-МТВ. Му-ТВ, было бы правильнее и честнее. А от мычания до блеяния – один поворот языка. Так за чем же дело стало?
Так вот.
Пукают не только люди, но и иные животные. Главным образом травоядные – кстати, механизм возникновения в желудке животных определённых газов, по-моему, до сих пор не выяснен. То есть понятно, что это от растительной пищи, но как да почему – нет. Наука дала ответы на многие вопросы и получила антивещество – но какие процессы ведут к пуку – на этот вопрос наука не ответила. Хотя, а оно надо? Если чёрные дыры в самом деле есть и понятен механизм их возникновения – это вовсе не значит, что они перестанут появляться. А зачем нам знать, отчего люди пукают, если мы всё равно не перестанем пукать? Пусть уж лучше пук так и останется явлением непознанным и в определённом смысле метафизическим. Как бог или чёрная дыра или летающий сырник. Ведь так лучше – жить с пониманием, что в твоей жопе – не в каком-то ещё органе или части тела, а именно в жопе, – есть что-то таинственное и непознанное. Ведь это, так сказать, воодушевляет и вдохновляет. На новые подвиги. Да, кто будет спорить – многие процессы в организме человека, в том числе происходящие в головном мозге, не получили ещё окончательного объяснения. Так то – мозг, а то – жопа. Понимать надо. Мышление – наверное, самый сложный процесс не только в организме человека, но и вообще в мире. Так то – мышление, а то – пук. Мыслить ещё надо учиться, и не факт, что научишься, а пукаем мы все с детства. Пукаем – и не знаем. Это происходит естественно, и непринуждённо, и не осмысленно. Вот! Мы ещё можем объяснить, как кто-то догадался, как доказать некую теорему – логика. Но мы никогда не поймём логическим путём, как кто-то сочинил такое стихотворение, или такую мелодию, или такую картину. Или так пукнул! Поэтому… Поэтому все мы немного художники. Только поэтому.
Животные тоже пукают – вот в чём беда. Неужели же и животные – тоже немного художники? Да, именно! И – вот, вот оно! – полбеды, если бы в основном пукали волки или тигры или львы. Но пукают-то главным образом самые безобидные и ничтожные из млекопитающих – коровы там, овцы. Да, и что это доказывает? Подумай об этом, читатель, и два раза подумай – писатель. Хорошо подумай. И многие вещи тебе откроются.
Овцы пукают, скажу я вам, и куда похлеще человека: в научно-популярной передаче говорили, что пукание овец приближает глобальное потепление. Я вот что скажу: я не верю в глобальное потепление от пукания и всяких углекислых газов. Я верю, что всё это придумали американцы и прочие подонки, чтобы не дать развиваться развивающимся странам. Но в этот раз я не буду распространяться относительно моих верований, уж извините. Но суть в том, что, как следовало из этой передачи, пукание овец приближает глобальное потепление, из-за поступления в атмосферу газа. Так, и вот, чтобы не допустить этого газа в атмосферу, умные учёные придумали специальный аппарат, который крепится овце на спину, и забирает этот газ, сразу после того как овца пукнет, в себя. Выглядит аппарат как большущий баллон, с помощью ремней крепящийся на спине пукающей овцы. Да, и показывали этих самых овец с аппаратами на спине. То ещё зрелище. Поэтому пук в контексте современных науки и культуры – это вам не хухры-мухры. А явление, заслуживающее всестороннего изучения и анализа. И ещё была история: человек сел на сырую диету (это такая диета, когда ешь только сырые фрукты и овощи). Он сидел на диете в совершенно непроветриваемом помещении – чёрт его знает, почему он не подумал о возможных последствиях этого своего безрассудного шага. И что же? Человек много пукал – потому что ел только растительную пищу, – находясь в непроветриваемом помещении – и в конце концов умер во сне, отравившись витающим в воздухе продуктами своей непродуманной жизнедеятельности, своего безобразного образа жизни. Ведь есть же в этой истории что-то метафизическое? Заставляющее задуматься о чём-то ещё кроме продуктов жизнедеятельности? О чём-то высоком? А?
****
Началось всё довольно банально: ночь, глухая подворотня, «закурить не найдётся?».
Следующим эпизодом пьесы должен был бы быть первый удар по чьей-то роже – здесь уж кто первым успеет.
Но вместо этого раздался какой-то оглушительный треск – ни нападавшие, ни жертва в тот момент не поняли, что же случилось.
Когда же Егор Васильевич, игравший в ту ночь роль жертвы, немного опомнился, то обнаружил в радиусе пяти метров от себя странную красноватую дымку и нападавших, которые, конвульсивно дёргаясь, старались выползти из неё.
Недолго думая, Егор Васильевич сделал единственное разумное, что можно было сделать в такой ситуации – дал дёру, и не оборачивался до самого дому.
Дома же, раздеваясь, он обнаружил, что брюки его разошлись на заднице по шву.
А на следующий день газеты сообщили о двух мужчинах – грабителях, которых давно разыскивала милиция – найденных ночью мёртвыми.
В той самой подворотне.
Если чем Егор Васильевич и отличался от ему подобных – приближающихся к тридцатилетию менеджеров среднего звена – так это очень хилым телосложением. Что касается пукания, то пукал он, как и все мы – сегодня раз, завтра два. Он сразу догадался, что произошло вчера ночью, но найти правдоподобного объяснения случившемуся не мог. Чтобы докопаться до причины этого происшествия, он нарочно сварил в тот вечер целую кастрюлю горохового супа, и, постепенно поедая суп, пукал до самого утра – загадочная дымка не появлялась.
Впрочем, известно же, что в экстремальных условиях проявляются резервы человеческого организма – хилятик поднимает булыжник, по весу превосходящий его самого, чтобы защититься от разъяренного быка; женщина отрывает голову обидчику своего маленького ребёнка; глупый как бревно одиннадцатиклассник решает задачу, которую никогда бы не решил, если бы от этого не зависело, получит он аттестат зрелости или нет – и т. д..
Подумав об этом, Егор Васильевич для прояснения ситуации и пробуждения скрытых возможностей своего организма решил сознательно искать опасностей и стал гулять по ночам в самых неспокойных районах своего города. И через полторы недели добился своего. На этот раз нападающих было трое – какие-то молокососы, они набросились на Егора Васильевича, даже не попросив закурить. И всё повторилось.
Читая на следующий день в газете о таинственной гибели тройки скинхэдов – снова следователи не могли понять, что же стало причиной их смерти – на телах не было заметно никаких повреждений, в организмах не было обнаружено никаких ядов и все органы были в исправности – Егор Васильевич задумался, отчего так: вот и те двое, и эти трое погибли, а он остался жив, и не испытывал никаких неприятных ощущений после того, как его организм выпускал загадочный газ. Даже глаза не слезились и в горле нисколько не першило. Только брюки опять порвались на заднице, и в этот раз, честно говоря, менее удачно – не по шву, а звёздочкой, во всех направлениях.
Егор Васильевич думал об этом несколько дней, и единственное, до чего он смог додуматься – мысль о том, что те умерли потому, что они нападали, и, следовательно, были в сложившихся условиях плохими, а он – защищался, и, значит, был хорошим. В самом деле, а что ещё оставалось думать, если человек, дважды оказавшийся в эпицентре смертоносных пуков, погубивших пятерых человек, сам вышел из обоих живым и невредимым? «Значит, есть всё-таки справедливость в этом мире», – подумал менеджер среднего звена.
Так Егор Васильевич пришёл к вере.
«Но, – продолжал размышлять он, – если я обладаю такими сверхъестественными способностями, о которых я, лично, никогда не слышал, – не есть ли мой долг защищать других – тех, кто этими способностями не обладает?»
Ответ для обратившегося в веру и даже крестившегося по этому поводу человека был очевиден.
Но для того, чтобы защищать «других», мало было пукать – надо было ещё по крайней мере быстро бегать, наращивать мышечную массу. Ведь мало увидеть обидчиков – надо их ещё догнать.
Егор Васильевич стал ходить в тренажёрный зал и довольно быстро из самого хилого в своём офисе сотрудника превратился в не то чтобы самого сильного, но, по крайней мере, наиболее подходящего под определение «мужчина в самом расцвете сил».
Потом он перешёл к занятиям боевыми искусствами, а по ночам опять стал гулять по пользовавшимися самой дурной славой улицам своего города. И, надо сказать, довольно часто выручал попавших в беду людей. В первую очередь приходилось каким-то образом отводить в сторону грабителей – чтобы их жертва не стала вдобавок и жертвой его роковых пуков, – а потом… А потом всё оканчивалось хорошо для жертвы и плохо – для бандитов. Почти каждую неделю милиция находила трупы тех, кого так долго и безуспешно пыталась поймать. Видевшие своего спасителя описывали его как «хорошо сложенного мужчину среднего роста в плаще, шляпе и повязке на лице». Плащ Егор Васильевич носил, чтобы прикрыть свой голый зад – в конце концов ему надоело зашивать дырявые брюки, если их можно было ещё зашить, и он просто отрезал ту их часть, которая приходилась на задницу, оставив только один продольный лоскуток, чтобы удобно было ходить. Поэтому без плаща он немного походил на макаку, разве что задница была белая, а не красная. Шляпу же и повязку он носил, чтобы его не узнавали – какой же супергерой хочет, чтобы все знали о его супергеройстве.
А Егор Васильевич стал именно что супергероем: в несколько месяцев он очистил самые опасные районы от шпаны и иных тёмных личностей, и их жители теперь не опасались ходить по улицам в самую глухую ночь, про себя добрым словом поминая своего загадочного и скромного супергероя.
Продолжал гулять по ночам и Егор Васильевич. Скорее по привычке. Теперь, поняв, что жителям вверенного ему богом города почти ничто не угрожает, он отказался от своих экстравагантных брюк – ведь пукать уже не приходилось.
Одной тёплой августовской ночью во время такой прогулки он познакомился с романтичной девушкой Светой. Света была на семь лет младше его; они влюбились друг в друга с первой встречи, с первого разговора. Егору Васильевичу было отчего-то приятно именно то, что Света находится рядом с ним, не зная о его геройствах, а Свете было просто приятно. Вскоре они поняли, что никогда до того времени никого так не любили, как друг друга. Они стали задумываться о свадьбе и продолжали гулять по ночному городу – ведь оба они так это любили.
Но однажды, поздней осенью, во время одной из таких прогулок к ним подошли два тёмных типа – азиаты, видимо, они недавно приехали в город и ещё не знали о его герое – и спросили: «Закурыть не будэт?» Егор Васильевич не успел ни подумать, ни сказать что-либо – за долгое время спокойных прогулок он отвык действовать молниеносно, – а один из азиатов уже пнул его ногой в живот. Видимо, тут сыграло свою роль и то, что его ударили в живот, и отвычка, – но… Одним словом, тут-то Егор Васильевич и пукнул, да так, что газ распространился не как раньше – метров на пять-шесть – а на все двадцать. Наверное, всё то время, пока Егор Васильевич не пукал, газ скапливался постепенно в его организме, а тут и вышел весь сразу. Видимо, стоило всё же найти раньше способ пукать как-нибудь для профилактики. Опомнившись через пару мгновений, Егор Васильевич по привычке выскочил из своего облака, но тут же вспомнил, что в нём осталась Света, и вернулся за ней.
Он вынес тело девушки на свежий воздух – но видно было, что теперь это уже всего лишь тело. Против бедной Светы обернулась и задержка в несколько минут, и чрезвычайная концентрация вредных веществ в центре облака.
Горько оплакивал Егор Васильевич свою возлюбленную, тщетно делал он ей искусственное дыхание – девушка умерла.
Окончательно осознав это, он разрыдался ещё безутешнее и стал рвать волосы на голове.
Кто знает, что думал в эти мгновения о своём прошлом, будущем и настоящем отважный герой.
Но, в любом случае, продолжать быть героем он не захотел – тем же утром, рассказывали очевидцы, некий рыдающий, измождённый человек, с печатью неизбывного страдания на лице; человек, в котором вряд ли кто-нибудь заподозрил бы менеджера среднего звена, уходил по шоссе на север прочь из города.
Не стоит и говорить, что с тех пор Егора Васильевича нигде и никогда не видели.
