В пятом классе у Марины Чижиковой начали пробиваться усы, а к шестому стала брать своё и борода – девочки развиваются быстрее мальчиков.
Но Марина не печалилась – с детства она любила мальчишеские игры, а девчоночьих терпеть не могла, и всем говорила, что лучше бы она родилась мальчиком, а не девочкой. Друзья-сверстники смотрели на неё за это с уважением, родители и их знакомые задорно смеялись и ласково трепали Марину по голове, а Марина строила плоты, лазила по гаражам и играла в войну.
И пока родители, глядя как её красивое личико с огромными голубыми озёрами глаз прячется под кустарником-пушком, быстро набирающим силу и превращающимся в густой лес-щетину, думали, что же делать, беззвучно плакали по ночам в подушки, от горя не в силах и думать о половой жизни, и бегали по врачам, Марина ещё пуще носилась по гаражам. Она прицепила к своему любимому, так идущему ей красному беретику какой-то значок, и теперь, с усами и бородой, с каждым днём всё больше напоминала в нём молодого гордого Че Гевару, из-за чего её ещё больше уважали товарищи-сорвиголовы. Стоит ли и говорить, что она наотрез отказывалась бриться, хотя и учителя в школе всё больше возмущались её внешним видом, и родители понимали, что так продолжаться не может и надо что-то делать.
Наконец, была найдена дорогая клиника, в которой за огромные деньги (ушло всё, что семья Марины собрала за последние десять лет, экономя на новую квартиру) согласились сделать какую-то сложную эпиляцию, должную навсегда избавить несчастных, слегка поседевших уже от полученного удара слепой судьбы, Марининых родителей от причины их тревог и слёз.
Эпиляция длилась шесть часов, и когда Марина покинула эпиляционную, лицо её вплоть глаз, в которых, казалось, навсегда застыли укор и обида, было замотано бинтами. Через две недели бинты сняли, и под ними обнаружилась девственно-белая, без единого волоска нежная детская кожа. Восторгу и благодарности отца и матери Марины не было предела, они, наверное, отдали бы врачам клиники не только все скопленные на новое жильё деньги, но и свою нынешнюю квартиру тоже. Но врачи ничего, кроме уже полученного, не просили. Что же касается самой Марины, то она, напротив, впала в депрессию, мало ела, стала хуже учиться, всё больше молчала, сторонилась своих бывших друзей и почти не играла. Через три месяца родители обнаружили, что она стала курить – хотя, казалось бы, где мог такой домашний, необщительный ребёнок, каким стала Марина после эпиляции, приобрести эту пагубную привычку, поражающую обычно компанейских «детей улиц»!
Таким образом, тревоги и заботы родителей, уничтоженные добрыми врачами-эпиляционистами, сменились новыми, ещё более тревожными и печальными тревогами. Отец Марины, Пётр Павлович, в глубине души стал считать, что его дочь встала на неверную дорожку, катится по наклонной плоскости и её ждёт участь пропащей женщины. Чтобы забыть о своих опасениях, Пётр Павлович, веривший в то, что судьбу не изменить, старался меньше смотреть на Марину, чтобы не растравлять свою душевную рану, а самым простым способом меньше смотреть на Марину ему казалось как можно меньше времени проводить дома. Мать Марины, Варвара Тимофеевна, из-за семейного горя, которое становилось всё очевиднее и непреодолимее, стала, пользуясь отсутствием мужа и втайне от него, попивать, да и сама вслед за Мариной пристрастилась к курению. В то же время, она постоянно обвиняла Петра Павловича в том, что он изменяет ей с кем-то (в глубине души и втайне от себя она хотела, чтобы так оно и было) – иначе чего же он всё позже является домой? – и почти каждый вечер закатывала ему скандалы. Пётр Павлович, вначале и не думавший изменять жене, теперь, растравляемый её обвинениями и огромным количеством времени, которое он проводил вне дома (а скандалы ещё больше увеличивали это количество – зачем же и идти домой, если там тебя ждёт только расстройство и непонимание?), пустился во все тяжкие, и действительно стал изменять ей направо и налево.
К этому времени оба родителя исподволь пришли к мысли, что лучше бы они не трогали Маринину бороду – глядишь, утряслось бы всё как-нибудь само собой. Но друг другу они в этом не признавались и так и не признались никогда – было поздно…
Напряжённость росла.
Последняя майская неделя, неделя, на которой Марина оканчивала шестой класс, окончательно подорвала жизнь этой казавшейся такой благополучной ещё год назад семьи: в понедельник забрали Варвару Тимофеевну с диагнозом «белая горячка», во вторник у Петра Павловича обнаружился сифилис, а спустя пять дней он с ужасом обнаружил, что Маринина борода вновь пошла в наступление.
Да, борода росла, несмотря ни на что. Правда, от прошлой бороды Марины она отличалась в гораздо более мужскую сторону по целому ряду параметров: во-первых, волос стал гораздо жёстче – такой за пять минут не соскоблишь, – во-вторых, цвет её стал иссиня-чёрным (прошлая борода была хоть светлее) и, в-третьих и в самых худших, борода стала курчавой, как волосы у негра (что никак не сочеталось с Мариниными волосами, ровными и тонкими). Через две недели Марина вновь заросла, пуще прежнего, но походила она не на молодого гордого Че Гевару, а то ли на древнего ассирийского царя, непреклонная жёсткая борода которого не гнётся ни при каком ветре, то ли вообще на какого чеченского полевого командира. Представьте теперь Марину, к тому возрасту ставшую самым высоким ребёнком (ребёнком ли? Скорее девушкой) в своём классе, с её небольшой грудью (впрочем, она по этому поводу опять-таки не печалилась), с её иссиня-чёрной ассирийской бородой и к тому же с сигаретой, небрежно зажатой в уголке твёрдого мужественного рта – и вы поймёте, в каком отчаянии был её отец.
Когда Варвара Тимофеевна вернулась из больницы и увидела свою Марину, задумчиво читающую книгу, сидя у окна, с сигаретой, торчащей из курчавой бороды, – она едва не лишилась чувств. Да, нелегко обычным людям представить себе, что почувствовала в тот момент несчастная мать. Спустя две недели она совершенно поседела.
Занятия в школе тем временем кончились, Марина была предоставлена самой себе. И, как ни странно, настроение и общее состояниё её улучшалось с каждым новым миллиметром бороды. Учителя не могли потребовать, чтобы она сбрила бороду, а незнакомые люди принимали её за юношу, правда, несколько ненормального, но не более того. Постепенно возвращались старые друзья, постепенно жизнь Марины возвращалась на круги своя.
Родители же, все средства которых теперь шли на лечение самих себя, не могли позволить себе сделать Марине ещё одну эпиляцию. Они, разумеется, попытались потребовать у клиники, избавившей некогда их дочь от бороды, отдать потраченные на это деньги – но оказалось, что в подписанный ими договор на лечение хитроумные врачи умудрились вставить в каком-то пункте незаметную строчку о «гарантии в полгода», так что бедняги остались ни с чем. Из-за последних потрясений у Петра Павловича, вдобавок к сифилису, стали трястись руки, а у Варвары Тимофеевны вконец сдали нервы, и она ударилась в мистику, стала ходить к знахарям и гадалкам. Один знахарь согласился за небольшую, в сравнении с врачами, плату избавить за семь сеансов Марину от бороды – но итогом злополучных сеансов стало лишь то, что борода у Марины стала ещё гуще, и волосы стали расти даже из шеи. Она всё больше походила на чеченского полевого командира, а родители за последний год, казалось, постарели на пятнадцать лет…
В конце августа Марина впервые в жизни попробовала бриться, и опыт оказался неудачным: по причине неумелости и жёсткости волос она глубоко и длинно порезала себе левую щёку, не сбрив и половины тамошней растительности, так что пришлось заклеить порез пластырем. Не стоит и говорить, что недобритая бородатая девочка с пластырем через всю щёку была страшно похожа на молодого бандита, и на следующей день в её жизни произошло ещё одно знаменательное событие: во время прогулки по парку её впервые остановили для проверки личности. А поскольку паспорта у неё не было в принципе (не доросла ещё до паспортного возраста), то пришлось ждать прибытия родителей в обезьяннике. Наверное, этот печальный опыт сыграл большую роль в её судьбе: с тех пор она отличалась крайней законопослушностью, и даже ночью не переходила дорогу на красный свет. В то же время, этот случай, о котором она рассказывала не без гордости, добавил ей ещё больше авторитета в глазах друзей.
Однако каникулы подходили к концу, и первого сентября Марина, заботливо и аккуратно побритая Петром Павловичем, отправилась, как и её сверстники, в школу. Самая высокая в классе, побывавшая, несмотря на юные лета, в обезьяннике, нисколько не стесняющаяся мальчиков и не испытывавшая никакого дискомфорта при общении с ними, да к тому же одной из первых начавшая курить – Марина, разумеется, вскоре стала объектом всеобщего обожания и преклонения. Мальчики мечтали о ней, девочки ей завидовали, и с её прелестью ничего не могла поделать даже щетина, по временам появлявшаяся на её румяных щеках – отцу часто было не до бритья Марины, а сама она принципиально не брилась. Даже на классной фотографии в тот год она была запечатлена с недельной щетиной, тем не менее не обезобразившей её лицо, а придавшей ему, в сочетании с её прекрасными голубыми глазами, возвышенное поэтическое выражение.
Нельзя сказать однако, что Марина стала доступной ветреной девочкой, отнюдь нет. Детские годы, проведённые в беготне по гаражам и в играх в войну не прошли даром – зорким мужественным глазом она сразу видела, чего стоит влюблённый в неё мальчик, и стоит ли с ним целоваться. А целоваться с ней тоже надо было уметь – Маринина жёсткая многодневная щетина неизбежно оставляла на юных неоперившихся щеках покраснелости, и не одному её возлюбленному приходилось выдумывать для родных невероятнейшие небылицы, чтобы они не считали, что он приторговывает своими ланитами и анальным отверстием среди богатых усатых дяденек. Разумеется, если бы кто-нибудь из них сказал, что целуется с бородатой девочкой, это было бы сочтено крайне грубой небылицей, и привести такое признание могло бы только к усилению подозрений в неподобающих связях, так что правду говорить было очень невыгодно, и никто её и не говорил… Но риск, примешивавшийся из-за этого обстоятельства в отношения с Мариной, само собой не отталкивал, а привлекал к ней поклонников – что же и ценится в таком возрасте больше, чем бессмысленный, ничем не оправданный риск! Одним словом, к концу седьмого класса Марина стала эдаким секс-символом класса, недостижимым идеалом для других девочек…
***
Раскованная, эмансипированная девушка, способная держаться с мужчинами на равных, а кое в чём и превосходящая их, Марина скоро устала от ухаживаний мальчишек-сверстников, и стала думать, что во многом её успех объясняется тем, что они просто-напросто завидуют её бороде и усам, а это вовсе не льстило её девичьему самолюбию. Откровенно говоря, ей были противны эти мальчишки, которым ещё предстояло пройти то, что она уже прошла. Она чувствовала себя выше их, равно как и выше своих родителей, которые, во-первых, не понимали её и не разделяли её взглядов и, во-вторых, которые, как и мальчишки, всё больше внушали ей омерзение. «Меня не сломала моя борода, которую они считают уродливой, а их – сломала, хотя они и вдвое старше меня, – размышляла Марина. – О чём же это говорит, как не об их слабости? Разве я, а не они, должна была бы чувствовать себя ущербной и несчастной? Однако же я счастлива и считаю себя лучше многих других, и борода мне не помеха. А они – они и действительно чувствуют себя несчастными и, наверное, в душе проклинают меня, считая меня проклятьем, свалившимся на их голову, и, может быть, вскорости начнут проклинать меня и вслух!»
Так размышляла Марина.
Но её размышления на этом не останавливались: «Почему, почему люди не могут быть счастливыми, вопреки всему? Ведь, в самом деле, если у девочки отросла борода – это не самое лучшее, что может случиться с ней! Но я подчинила себе и свою бороду, и всех остальных, и вот я счастлива, а они – несчастны, хотя у них и бород-то нет! Мне завидуют многие девушки, все девушки, которых я знаю, во всяком случае, – но что им мешает?.. Что? Быть счастливыми, вопреки всем и всему, перешагнуть?.. Ведь это так просто! Так просто! А может…»
Но тут мы, пожалуй, остановим поток мыслей Марины, открытых читателю, потому что в противном случае на этом бы нам пришлось оборвать рассказ, так как всё последующее стало бы слишком ясно, а зачем же лишать читателей удовольствия от дальнейшего чтения этой замечательной поучительнейшей истории? Радость в неведении, и если кто-то сейчас мысленно упрекнёт автора за то, что он скрыл от него мысль, прямиком ведущую к окончанию сюжета – путь он… Пусть он… Катится к чёртовой матери, в самом деле! Если бы мы знали, что ждёт нас после смерти – пусть даже ничего –
стоило ли бы после этого жить? Искусство – намёк на то, что никакого намёка нет, и вся правда жизни по сравнению с этим гроша ломаного не стоит.
Короче говоря, когда Марина домыслила до конца эту мысль, окончание которой мы столь старательно спрятали за ширму из высосанной из пальца философии и ничем не оправданного сквернословия (которое и есть единственно верное сквернословие), в голову ей пришёл замечательный план, претворению в действительность которого она и решила посвятить свою жизнь.
И для начала осуществления этого плана Марина, спустя полтора года, коротко постригшись, отпустив недельную щетину и надев мужскую рубашку, стала посещать гей-клубы. В таком виде даже при желании её нельзя было принять за девушку, и всё шло так, как задумывалось: знакомства, поцелуи, объятия. Всякий педераст был рад познакомиться с «обворожительным молодым человеком» с большими красивыми глазами и никто ни о чём не догадывался. До главного дело не доходило, потому что главное должно было случиться именно так, как задумывала Марина – и оно так и случится, она в это верила – разве когда-нибудь у неё что-то не получалось? Несколько раз её чуть не изнасиловали – но именно «чуть», и Марина не допустила этого не столько из-за себя, сколько из-за своего плана, который при таком развитии событий неизбежно провалился бы. Хотя сама она была не прочь быть изнасилованной – несмотря на раскованность и эмансипированность она оставалась девушкой, и чем дальше, тем меньше ей хотелось хранить девственность, но, пусть мясо и брало своё, превыше всего для неё оставался план, частью которого была и ей самой опротивевшая невинность.
Наконец появился долгожданный он – американский миллиардер-педераст, приехавший в Россию с дружеским визитом. Тут уж Марине пришлось пустить в ход всё: свою женственность, свою мужественность, свою внешность, свою внутренность. Впрочем, при её обаятельности и внешних данных оказаться в один прекрасный момент в одной постели с миллиардером-педерастом было не так уж и трудно, как многим другим, задавшимся такой же целью.
То, что произошло дальше, описанию, возможно, в некоторой степени и поддаётся, но стоит ли оно того? Есть ли поэзия в описании того, как из горных недр добывается руда? Есть ли поэзия в описании того, как вода превращается в пар, а пар – в воду? Есть ли поэзия в описании того, как вода камень точит? Есть ли поэзия в описании того, как закаляется сталь? Наверно, да. Поэзия. Но есть ли реальность? Можно ли в четырёх строчках наглядно показать, как капли, столетие за столетием, пробивают дыру в камне? Можно ли поэмой заставить читателя почувствовать на собственной шкуре, что бы он чувствовал, будь он закаляемой сталью? Конденсируемым паром? Нет. Для этого существуют другие средства, и из определённых соображений мы не будем говорить, какие именно. Скажем лишь, что наш метод, отныне и до определённых пор – чистый реализм. А описать произошедшее, оставаясь в рамках реализма, – нет, не представляется возможным. Абсолютно. И не просите. Так что, ради того чтобы остаться в рамках реализма, придётся закрыть глаза на произошедшее в постели американского миллиардера-педераста после того, как в ней очутилась и Марина, как приходится, ради того чтобы остаться хоть в каких-то рамках, закрывать глаза на всё, что происходит во всех иных, после того как там оказываются неизвестные объекты. Иначе мы бы сошли с ума, ведь умный человек, как известно – тот, кто не выглядит умнее, чем он есть. Вселенная рухнет, но слово останется, ибо оно не в силах описать падение вселенной.
Когда американский миллиардер-педераст, под руку с чисто выбритой Мариной, ступил на родную землю, он был уже убеждённым и необратимым гетеросексуалистом. Поэтому американский миллиардер-педераст никогда уже не ступал на родную землю, и слово бессильно передать случившееся. Только любовь.
Цепи скандалов, череды скандалов и отдельные скандалы, вызванные случившимся и потрясшие самые основы американского педерастического общества, мы также обойдём молчанием, потому что они никак не связаны с нашим повествованием, а доводить его до размеров повести, не говоря уж о размерах романа, не входит в наши задачи, да и это, в конце концов, совсем другие истории, хотя и сыгравшие не последнюю, а скорее всего первую роль в последующих событиях, должных стать завершающим аккордом сего рассказа. Оправдываться в том, что мы их опускаем, мы не будем, да и нет этому никакого оправдания, как и искусству вообще, суть бумагомаранию и произведению звуков неприличествующих сложившейся ситуации, однако же вовремя дополняющих её, дабы алогичность и бессмысленность событий не особенно бросалась в глаза на их фоне. Хотя самое логичное и обоснованное обозначение сути искусства – усекновение смысла. На этом и остановимся.
После полутора лет напряжённых и в высшей степени сложных исследований, оплаченных американским мужем Марины, были выяснены причины образования на её лице волосяного покрова, приличествующего более мужчине, нежели женщине, тем более столь миловидной и хрупкой, каковой оказалась Марина. Более того – были изысканы и способы окончательного и бесповоротного уничтожения сего волосяного покрова.
Но Марина ими не воспользовалась – она уже вовсю включилась в борьбу за права и эмансипацию женщин во всём мире, у неё была своя организация, покрывшая своими отделениями почти половину мира, была своя партия. Муж, благодарный хрупкой русской женщине за то, что она вывела его из тьмы заблуждения педеразма к свету истины гетеросексуальности, как мог помогал ей своими деньгами и влиянием.
И 28 сентября 20** года американский конгресс принял закон, являвшийся центральным пунктом Марининой программы: в целях дальнейшей эмансипации и уравнения в правах лиц обоих полов, все девочки в возрасте десяти лет обязывались пройти курс процедур и прививок, долженствовавших способствовать появлению на их лицах волосяного покрова, аналогичного мужскому, дабы они не чувствовали себя ущемлёнными природой в сравнении с лицами мужского пола.
