Иван Перлов, нахмурившись, продолжал писать.
Виктор Козлов, сидевший вполоборота к нему, нервно перебирал невидимые Перлову пальцы и внимательно следил за каждым его движением.
«Вот человек – Перлов! – восхищённо думал он про себя. – Невозможно смотреть на него без некоторого удивления, граничащего с восторгом. Конечно, восторг этот проистекает из омерзительности хари Перлова и невероятной отвратности всего его внешнего облика, а отнюдь не из его ума, которого у него нет, и не из его внутреннего мира, который, должно быть, ещё ужаснее его внешности, и, уж тем более, не из его наружности – но тем не менее!»
Перлов, как следует втянув в себя сопли (он приложил к этому такие усилия, что левая рука, в которой он держал ручку, непроизвольно потянулась к носу, но он подавил этот её порыв, и рука вернулась к странице, уписанной плотным жирным невероятно корявым почерком), прихрюкнул и качнул головой.
«Вот! – удовлетворённо улыбнулся про себя Козлов. – Такой хрюкнет – недорого возьмёт! Не то что чеховский Лайский! Тот стеснялся хоть. Как, однако, удивительно, что эта скотина совершенно не считается с тем, что думают о ней люди! И как это органично сочетается с его внешностью, с его поведением, с окружающим его… Со всем! Другой, может, хотя бы не стал хрюкать в обществе – но только не Перлов! Животное! Животное!»
Перлов, громко сглотнув слюну, слегка приоткрыл рот, чавкнув при этом и, словно бы ему понравился этот звук, чавкнул ещё раз, гораздо явнее.
«Животное! Истинное животное! – заводился про себя Козлов. – Вопрос – какое! Фигура у него коренастая, приземистая и очень широкая. Можно было бы назвать его шкафом, если бы не рост. По росту на шкаф он не тянет, разве только на комод. Лоб он постоянно морщит, да он и так в морщинах – ему уже под пятьдесят как-никак, – да и щёки у него обвислые, и всё лицо. Мопс? Мастифф? Есть такие собаки, большие, грузные и с невероятно обвислой светлой шкурой, я не помню как они называются, и он – вылитая такая собака».
Стало слышно, как Перлов быстро-быстро несколько раз топнул ногами под столом.
«Или бегемот? – поднял брови Козлов. – Маленькие глаза, в которые не так-то легко заглянуть, едва выглядывающие из складок морщинистой кожи, также маленькие оттопыренные волосатые уши, кисти рук с короткими широкими пальцами, пиджак невнятного сероватого цвета… Приземистость, тоже… А как хрипло он дышит, даже слышно! Как пекинес на прогулке в жаркий летний день. Значит, всё же собака! – Козлов покосился на Перлова. – И почерк как у собаки! То он хрюкал – а вот возьмёт и укусит!»
Перлов перевернул страницу, глухо заворчав, и продолжил писать на новой.
«Ишь! – подумал Козлов. – Ворчит! Собака, истинно собака! С таким шутки плохи! Зол же он сейчас, должно быть, на меня! Столько страниц писать – тут и у человека нервы сдадут, а собаке-то каково! И почерк с каждой строчкой хуже, кажется, скоро с человечьего языка и алфавита на собачий перейдёт, бедняга», – подумал Козлов, покосившись на Перлова.
Тот действительно устал, снова проворчал, уже тише, и оскалился, наверное от усталости.
«Интересно всё же за ним наблюдать, – Козлов постепенно превращался во вдумчивого исследователя. – Кажется, что от усталости он теряет человеческий облик и всё больше походит на животное. И, видимо, всё звереет и звереет – а что с него взять, столько писать и обычный человек озверел бы! Жалко мне его, как загнанную ездовую лайку. Хотя больше, на самом деле, чем мне было бы жалко загнанную лайку – лайки они на то и ездовые собаки, чтобы их загонять, а мастиффы-то уметь писать не обязаны! Теперь осторожней с ним надо быть – не укусил бы!»
Перлов тем временем перестал скалиться. Вместо этого он во всю ширь открыл рот и слегка свесил из него язык, на ту сторону, с которой сидел Козлов.
«Э! – подумал Козлов. Не знал он, что ещё подумать в такой ситуации. – Дошёл! Сказать ему, что ли… Неудобно как-то, всё же… Эх… – теперь он чувствовал себя действительно неудобно и неуютно и тревожно. – Чёрт бы побрал. Хотя, вроде он уже дописывает, так что какая уж разница. Не укусил бы только теперь, а то обидно будет», – Козлов заглянул в рукопись, да так и обомлел: рука Перлова вместо хотя и корявых, но всё же рядов букв выписывала теперь замысловатые кривые через весь лист, слева направо и справа налево. Вдруг что-то капнуло на лист. Козлов испуганно поднял глаза, и чуть не упал с кресла: все губы Перлова были в пенной слюне, беспрепятственно вытекающей изо рта; из уголков губ свисали слюнные нитки.
– Иван… Игнатьевич…– слабо просипел ужаснувшийся Козлов. – Иван… Игнатьевич… У вас…
– Р-р-р!!! – зарычал на него Перлов. – Р-р-р!!! – его рычание становилось всё громче и утробнее.
– Иван Игнатьевич!!! – визгливо закричал Козлов, вскакивая с кресла и бросаясь к двери. – Не надо!!!
Но было поздно: утробно рыкнув, Перлов упёрся руками в стол и вдруг, неожиданно легко для своей грузности, прыгнул из-за стола через весь кабинет прямо на грудь Козлову. Козлов вытянул руки чтобы защититься, но удар тела Перлова был слишком силён; сцепившись, они повалились на ковёр, причём Перлов глухо и свирепо рычал, а Козлов бормотал «нет-нет». Последовала короткая борьба, при этом Перлов отчаянно кусался и Козлов несколько раз страшно истерично кричал, но наконец зубы Перлова добрались до шеи противника, и он перекусил Козлову горло. Тело Козлова судорожно подёргалось и затихло. Перлов, хрипло и злобно дыша, поднялся на ноги, расстегнул ширинку и помочился на него.
– Следующий! – глухо рявкнул он на весь кабинет, застёгиваясь.
