Миша Жокеев проснулся за пять минут до звонка будильника. Было яркое летне-воскресное утро. Солнечные зайчики медленно крались по стенам, радостно приветствовали новый день птицы. Миша вспомнил, что его сегодня ждёт, и улыбнулся.
Когда будильник прозвенел, в комнату вошёл отец Миши – высокий, подтянутый, с ясным добрым лицом и большими весёлыми рыжими усами.
– Доброе утро, сынок, – широко улыбаясь, он подошёл к Мишиной кроватке и крепко потрепал сына по голове. – Доброе утро, герой. Помнишь, что тебе сегодня предстоит?
– Да, папа, – ответно улыбнулся Миша и рассмеялся звонким серебряным смехом.
– Рад?
– Конечно!
– Ну, ещё бы! – отец снова погладил сына по голове. – Вставай, вставай – мама уже заждалась, да и Таня с Людой тоже ждут не дождутся тебя увидеть! – и отец, ободряюще махнув рукой, вышел из комнаты.
Миша, которому месяц назад исполнилось двенадцать лет, быстро но аккуратно оделся – сегодня ему нужно было быть при параде, – умылся и пошёл в столовую.
Семья давно уже была в сборе, и с нетерпением ждала его. И мама, и папа, и сёстры были одеты в лучшую имеющуюся у них одежду, все и всё так и светилось чистотой, аккуратностью и торжественностью.
– Вот и Миша пришёл! – радостно сказала мать, и все заливисто рассмеялись.
Потом все по очереди обнимали Мишу, а мать так даже поцеловала три раза, а потом, обмениваясь репликами и то и дело оглашая столовую громким непринуждённым смехом, все уселись за стол и принялись завтракать.
Стол сегодня, как и общее настроение, был праздничным. Видно было, что мать постаралась на совесть. Скатерть и салфетки слепили белизной, словно альпийский снег, лучшие столовые приборы были так начищены и так аккуратно разложены, что несколько боязно было до них дотрагиваться – ведь это значило бы и осквернить их неизбежно жирными пальцами, и нарушить царящую на столе гармонию. «Как в операционной», – подумалось Мише при взгляде на эту красоту и чистоту.
Впрочем, никто кроме Миши, видимо, не придал такого значения этой гармонии, и в мгновение ока, стоило его родственникам сесть за стол, она была разрушена ради аппетитных булочек, домашнего варенья, фруктового мороженого, свежайшего салата и чая с кофе, разлитых в дорогие фарфоровые чашки. Мать Миши знала, кто что предпочитает, и всё было разложено так, чтобы никому не пришлось бы далеко тянуться или просить передать что-нибудь.
– Хорошо заканчивается то, что хорошо начинается, – сказал Мишин отец и весело рассмеялся. Его смех тотчас поддержали остальные.
– Единственная достойная доверия вещь в этом мире – безумие, – веско сказала Таня. Последовал новый взрыв смеха – Таня славилась своими философскими шутками.
– Ну и погодка сегодня, – сказала мать, глядя в окно и кокетливо отпивая из чашки кофе. – Ну и погодка.
– Я страсть изящные науки уважаю, – пропел отец строку из популярного романса.
– Приятны телу и светлы как керосин, – поддержала его Люда.
И все снова рассмеялись. Радость, казалось, висела в воздухе, висела, облепив с ног до головы, на всех присутствующих, и, чтобы хоть немного освободиться от неё, надо было как следует посмеяться, потрясая телом, дабы не пасть на пол от её тяжести. Так и хотелось пуститься вприсядку, но, памятуя об этикете, никто себе ничего подобного не позволял. Всё же можно было ещё держаться в рамках.
Позавтракав в таком духе и настроении, Жокеевы стали собираться.
– Ну, мужайся, герой, – говорил отец Мише, просовывая руку в рукав пальто. – Недолго тебе ждать осталось.
Миша рассмеялся.
– Миша сегодня самый лучший, – сказала стоявшая перед зеркалом Люда, несмотря на свой юный возраст природным женским чутьём безошибочно понимая, какие кудряшки следует заправить под шляпку, а какие оставить на свободе. – Миша сегодня самый смелый.
– Ну и погодка, – всё повторяла мать, собирая в узел волосы на затылке. – Ну и погодка.
– Погода, благоприятствующая решению арифметических задач на вычитание на глубине не менее трёх тысяч метров ниже уровня моря, либо бегу на марафонской дистанции в условиях невесомости или далёких от солнца планет, – подтвердила Таня, привередливо разглядывая в зеркале свои губы.
Одевшись, все по порядку покинули дом: мать с Мишей за руку выходила первой, отец, которому предстояло запереть дверь, последним.
– Вот мы и идём. Вот мы и идём по улице, – поблёскивая усами говорил Мишин отец, когда все наконец собрались на тротуаре перед дверьми дома. – Вот мы и идём по светлой чистой улице, и ох, что ждёт тебя впереди, Миша! Какие дела и свершения! Так что запомни этот день – сегодня, сегодня всё начинается! Твоя настоящая жизнь!
– А что же было раньше? – настороженно спросил Миша.
– Дворники поют народные песни гиен, – как бы невзначай сказала Таня. Удивительно, но даже в такой весёлой атмосфере она сохраняла довольно большую долю своей всегдашней серьёзности и рассудительности.
– Что? Что ты сказала? – быстро переспросил её отец.
– Она сказала, что ей всегда нравились белые галстуки у мужчин, – пояснила мать. – И сегодня они особенно идут шатенам и лысым.
– Ах, да, – облегчённо вздохнул отец. – А мне уже было послышалось, что она сказала что мы забыли дома кофейник.
– Зачем кофейник при такой влажности? – удивлённо вскинула брови юная Люда.
– Малышка – а соображает! – восторженно подхватила её мать. – Конечно, Людочка, вечно папа в таком настроении какую-нибудь глупость скажет. Конечно, сковорода тут нужна, а не кофейник.
– Экие у меня все дети-то умные! – примирительно рассмеялся отец. – А Миша – умнее всех! Правда, Миша?
– Да, – серьёзно ответил сын. По мере того, как они шли, приближаясь к своей цели, он становился всё серьёзней и серьёзней. От утренней весёлости у него уже не осталось и следа. Слова отца о том, что с сегодняшнего дня начнётся его настоящая жизнь произвели на юного Мишу неизгладимое впечатление. Только теперь, казалось ему, он стал понимать истинное значение этого дня в своей жизни.
Наконец, Жокеевы подошли к большому чёрному зданию, в котором, казалось с первого взгляда, не было ни одного окна. Лишь приглядевшись можно было понять, что окна на самом деле есть, но они сильно тонированы, и их цвет мало отличается от цвета стен. Из-за этих непонятных окон, некоторые из которых, вдобавок, были замурованы (или, может быть, согласно проекту строения они были замурованы изначально), понять, сколько же было в здании этажей, не представлялось возможным. Одно можно было сказать точно: здание было очень высоким, и этажей в нём было не меньше пятнадцати. К тому же оно было и широким, и его огромный чёрный фасад, наверное, специально был так спроектирован, чтобы подавлять собой людей, создавая у них определённое настроение и отношение к зданию и к происходящему в нём. Хотя, сейчас людей у здания, кроме семьи Жокеевых, не было. Жокеевы же стояли прямо перед огромными центральными дверями фасада, отбрасывавшего в то время на них огромную гнетущую тень, из которой нельзя было убежать. Было около десяти часов утра, а находилось чёрное здание на бульваре Ос.
Миша, оказавшийся тут, около огромных дверей в гнетущей тени, впервые за сегодняшний день испытал некоторый страх и даже сомнение. Теперь он молча, тихо сглатывая слюну, осторожно пытался подавить в себе эти чувства.
– Ну вот что, родные, – обратился незаметно когда посерьёзневший отец к таким же незаметно когда посерьёзневшим дочерям и жене. – Вы здесь подождёте, а я с Мишей пойду. Вроде всё должно пройти нормально, без осложнений – Миша парень умный, да и смелости ему не занимать, – при этих словах он тряхнул Мишу за плечо. – Ко всему, как говорится, готов. Так что вы не волнуйтесь особо, но и не расслабляйтесь тоже, а то…
Он взял Мишу за плечо и быстро скрылся с ним за чёрными массивными дверями.
Мать нервно теребила в руках платок, несмышлёная Люда пыталась чертить ногами круги по асфальту.
– И капелька света коснулась земли, – со всей возможной, переходящей в невозможную, серьёзностью произнесла Таня. Действительно, было не до шуток.
***
Домой возвращались ещё веселее, чем шли к цели. Таня, как-то вмиг растерявшая свою серьёзность, играла в пятнашки с Людой. Визжа, девочки бегали одна за другой.
Отец, несильно хлопая по спине вконец присмиревшего Мишу, не переставая улыбаться рассказывал ему истории из своей жизни. Иногда они вызывали на губах мальчика жалковатую улыбку, но в общем он быстро приходил в себя, казалось, наполняясь новой энергией – и кто-то знает, во что она выльется, эта новая энергия?
Мать, томно обмахиваясь дорогим веером, без конца повторяла «ну и погодка» и искоса бросала взгляды то на Мишу с отцом, то на Таню с Людой. Она была сейчас полна своей, только ей ведомой радостью, и ей не хотелось тратить её в разговорах с домочадцами.
Уже подходя к дому, отец с сыном немного отстали от остальной процессии.
Миша, таясь, вытащил из левого кармана пиджачка маленькую обклеенную разноцветной бумагой коробочку и приоткрыл её. В коробочке, заботливо прибинтованный к новым внешним источникам питания, лежал, уютно свернувшись, маленький Мишин член. Миша ткнул его мизинцем, и член нехотя пошевелился в ответ.
– Ну как? – спросил отец.
– Привыкает, – беззаботно кивнул головой Миша.
– Привыкнет, куда же денется, – улыбнулся отец. – А вот как вырастет – то… Совсем уже другие разговоры пойдут, совсем другие. Ну там увидишь, чего рассказывать. Привыкай, мужик! Терпи, как говорится, казак – атаманом будешь!
Оба весело и ненапряжённо рассмеялись. Миша теперь уже явственно ощущал, как в его изменённом организме зреют новые, неведомые доселе ему силы, и он окончательно понял слова отца о новой жизни. Да, новая, новая жизнь будет! Не чета старой! То-то погулять придётся!.. И откуда-то из глубины дородовой памяти нахлынули на Мишу воспоминания о былых охотах и битвах и о чём-то ещё, не вполне ему пока понятном. Какой-то древний дурман, до времени таившийся в его теле, вскружил ему голову, и он шёл, бессмысленно и оттого ещё веселее улыбаясь всему, что шло ему навстречу.
– Совсем больно не было? – заботливо спросил отец.
– Ни капельки, – гордо помотал головой Миша.
– Так-то, брат, – усмехнулся отец. – Главное, никому его до поры до времени не показывай, а там сам увидишь, – наставительно сказал он, наклонившийся к его уху, и, хлопнув сына по плечу, прибавил вместе с ним шагу, чтобы поспеть первым к двери и открыть её.
Дома празднование продолжилось с ещё большим размахом.
