Отец, мать, сын и дочь заходят в столовую и садятся за стол. Лицо отца сурово и решительно, лица остальных домочадцев встревожены и испуганы. Видимо, сейчас что-то будет, видимо, отец что-то скажет, что-то значительное, и суровое, и правильное, и справедливое, что-то, чего боятся остальные. Видимо, однако, и то, что то, что скажет, отец, ожидаемо и в некоторой степени предсказуемо домочадцами. Видимо, они изо всех сил готовятся, и крепятся, и подбадривающе переглядываются временами, когда отец отводит взгляд в сторону, и давно уже, может быть, с самого утра, а может – ещё со вчерашнего вечера.
Шумно двигаются стулья, отец откашливается, заставляя вздрогнуть остальных, суровеет, движения матери становятся скованными, сын задумчиво шарит одной рукой по столу, другой – под столом, дочь втягивается в себя и незаметно опускает глаза, шуршат салфетки, стучит посуда.
Отец, по-орлиному держа голову, слегка скривив губы, заносчиво сверкает блестящими очками, сжимает и разжимает кулак и, вдруг медленно и тяжело встав, произносит, постепенно повышая голос:
– Жена моя! Дети мои! Ведь так же дальше нельзя, в конце концов! Целлулоид! – с этими словами он берёт со стола пластиковую бутылку с минеральной водой, ещё закупоренную. – Целлулоид! И ещё раз повторю – целлулоид! Целлулоид покрывает нашу планету, как нефть покрывает воду, и скоро нам уже нечем будет дышать! – в волнении он потрясает бутылкой. – Знаете ли вы, сколько ежедневно производится всевозможных напитков, запаковываемых в целлулоидную тару? И сколько их потребляется, ежедневно? И сколько пустых бутылок оказывается каждый вечер на миллионах свалок по всему миру? Сколько килограммов – знаете? – он внезапно обращается к рискнувшей поднять на него глаза дочери.
– Не знаю…– чуть слышно шепчет она, потупляя глаза, стараясь повернуть их так, чтобы зрачки оказались с той стороны и посмотрели бы на мозг, на жалкий мозг, не знающий такой простой вещи; стараясь свернуться в калачик, в клубочек, в горошину, и укатиться под стол. – Не знаю…
Отец выдерживает долгую воспитательно-укоризненную паузу.
– Не знаешь! – с глубоким вздохом проникновенно и горько продолжает он. – Не знаешь! Так если бы одна ты не знала! А ведь и люди, которых, казалось бы, сама их профессия, само им положение в обществе обязывает это знать – тоже не знают! Или вы думаете, что президент знает? – так ведь нет! Или, может быть, премьер-министр, а?! – вдруг почти вскрикивает он, взмахнув бутылкой; мать принимается нервно теребить скатерть. – Нет, не знает – я вам скажу, не знает! Не знает! А вы понимаете, что это значит?! Что ЭТО значит?!
– Миша, может не надо, – дрогнувшим голосом произносит мать, глядя вниз.
– Не надо?! Если нам это не надо – то кому же это может быть надо?! Пусть дети знают! Пусть дети знают, в конце концов! И ты! – отец переходит на крик, при каждом его слове семья вздрагивает. – Тонны! Тонны целлулоида! Ежедневно! Выбрасываются на свалки! Всего мира! Я повторяю – тонны!
Он вдруг замолкает. Наступает гнетущая тишина, которую разбивает вилка сына, отчего-то упавшая на пол. Все оборачиваются к нему, мать и дочь – с неописуемым ужасом, отец – с грозной невозмутимостью…
– Я… Я не хотел… Она сама…– испуганно пищит сын, губы его сильно вздрагивают, перекашивая всё лицо, из глаз в два ручья текут слёзы.
– И с такими-то людьми я хотел говорить о таких вещах! – с эстетско-презрительной миной на лице, полузакрыв глаза произносит отец патетическим тоном, в котором звучат какие-то прямо-таки гамлетовские интонации. – И с такими-то людьми я хотел… О, боже… – он кажется уставшим и успокоившимся. – Дорогие мои, любимые, да вы хоть представляете себе, что значат для планеты, для нашей планеты, для планеты, на которой мы живём, эти тонны целлулоида? Ведь вы же наверняка не знаете, что целлулоид… Целлулоид… Целлулоид… Практически не разлагается в природных условиях…– с горечью произносит отец.
И снова наступает тишина. Все сидят, потрясённые этой новостью, и пытаются её осмыслить, в меру своих умственных способностей.
Сын почти перестал плакать – не потому, что ему не хочется, а потому что у него есть сила воли, которую после такого заявления только и остаётся пустить в ход. Он сидит, ссутулившись, наклонившись над столом, усилием воли не давая литься слезам, губы его по временам ещё вздрагивают, и силится представить себе целлулоид, не разлагающийся в природных условиях. От этого зрелища, как практически и от всякого другого, спровоцированного словами отца, его охватывает ужас, и он в испуге закрывает глаза. Он видит тонну неразлагающегося целлулоида, видит лицо отца за секунду до того, как он об этом сказал, и ему уже ничего не хочется, даже есть.
Дочь, которую каждое слово отца вбивает в кресло, как гвоздь молоток, уже не в силах думать, в её сознании сейчас осталось два слова – «целлулоид» и «не разлагается» – и она понимает, что мир рушится у неё на глазах. Да нет, собственно, мир уже рухнул – рухнул тогда, когда отец произнёс эти слова, и за окошком уже никакого мира нет. Мир исчез, и остался один вселенский ужас, посреди которого она, её брат, мать, отец и окружающий их со всех сторон неразлагающийся целлулоид, ставший причиной крушения мира. И осмыслять тут, по большому счёту, уже нечего. С этим надо просто смириться – с тем, что мир рухнул, а целлулоид не разлагается.
Мать же, за долгие годы брака привыкшая немного к такого рода разговором, судорожно пытается понять, что будет дальше, что следует из того, что целлулоид не разлагается – ведь, судя по всему, неразлагающийся целлулоид – это только начало, прелюдия, и уж если она была настолько страшной – то надо сейчас хотя бы в общих чертах представить, что же последует за этим, какой поворот мысли, чтобы не стать жертвой кошмарных последствий неразлагающегося целлулоида.
– Да, целлулоид не разлагается, – задумчиво повторяет отец. – А вы об этом и не знали… Что ж… Я думаю, вам стоит почаще задумываться о том, что целлулоид не разлагается и что ежедневно на свалках мира оказываются тонны этого вещества. Проблема, скажем, серьёзная, глобальная, и от неё никто не застрахован, – зловеще продолжает он. – А вот чтобы вы надолго запомнили эту нехитрую истину, и думали бы почаще о ней, а не о разных там глупостях, вот что мы сейчас сделаем: каждый – каждый из вас! – должен будет прямо сейчас, не особенно раздумывая, предложить какие-то свои соображения по поводу того, как нам бороться с целлулоидом, с неразлагающимся веществом, угрожающим существованию всего живого на планете Земля. Ты первая, – обращается он к жене.
Семье в этот момент кажется, что сквозь безнадёжные чёрные тучи пробивается-таки слабый луч света – оказывается, всё не так безнадёжно, оказывается, можно придумать какие-то средства борьбы с проклятым неразлагающимся целлулоидом.
– Я думаю, – начинает мать, – я так поняла, что проблема в том, что целлулоид выбрасывается на свалки, а чтобы он не выбрасывался на свалки, его надо использовать вторично, третично и так далее, – всё уверенней и уверенней продолжает она. – Например, использованные бутылки можно как-то применять в хозяйстве. Например, делать из них вазы.
– Что ж, хорошо, – медленно произносит отец. – А ты что скажешь сын?
Сын, в испуге тараща глаза, не моргая, выпаливает:
– Целлулоид можно собирать в специальные баки и переплавлять.
– Можно, но это слишком дорогостояще и, к тому же…– нехотя согласился отец. – А теперь твоя очередь.
Вместо ответа дочь обхватила лицо руками и разразилась такими горькими рыданиями, что даже отец на мгновение лишился своей твердокаменности, но тут же взял себя в руки.
– Ну-ну…– спокойно, не утешая и не упрекая он дотронулся до волос дочери. – Если сразу не придумать не можешь – ничего, сходи, погуляй, подумай. После обеда придёшь, скажешь. А с целлулоидом надо что-то делать, надо, и, как я уже сказал, если не мы – то кто? Не расстраивайся так, все мы люди, все мы должны думать о чём-то большом и значительном, всем это полезно, все должны что-то делать и, крое того… Ну ладно, сходи погуляй.
Слегка, почти незаметно толкнув дочь, отец повернулся и медленным шагом вышел из столовой.
Остальные ещё минут пять сидели на своих местах, во взглядах их сквозила смесь облегчения, уходящего страха и почему-то отчаяния. Мать, гладя тихо всхлипывающую дочь по голове и бормоча срывающимся голосом что-то невнятное, успокаивала недогадливую девочку, сын, задумчиво грызя ногти, со странным интересом, в котором проглядывало что-то отцовское, наблюдал за ними.
Вскоре столовую покинули и они.
Никто из семьи в это утро не завтракал.
