1.
Начиналось ни утром, и, в принципе, ни воскресным,
Если верить приметам, хотя бы газетам местным,
На воскресное утро любое нутро похоже,
Если тишь вытесняет оркестр, который в коже.
Понимая, скандальный будильник несчастно болен,
Но еще не схоронен, пока заводиться волен,
Никуда не торопишься, и не приемлешь срока,
Доедаешь яичницу долго и одиноко.
Телевизор работает, чтобы раздался голос,
Иногда отвечаешь: брюнет, 28, холост;
Но, цепляясь за юбку, опять остаешься голым,
И пустой холодильник не кажется полуполным.
2.
На балконе напротив развешаны полотенца,
И, скрываясь за ними, Мария растит Младенца.
А когда прилетают вороны и просят хлеба,
Их сгоняют плетями и тычут в сырое небо.
У подъезда вальсируют глухонемые дети,
Задирают халатики, но, опасаясь плети,
Замирают беспомощно и продолжают снова.
А Мария растит Музыканта (увы, слепого).
И трава зеленеет, хотя напирает север.
Потому, что сосед Иннокентий такую сеял,
Ей еще до апреля мерещиться изумрудом.
И того не исправишь ни горем, ни самосудом.
3.
Заходил босоногий профессор, принес печенье.
Говорил, помогает учением увлеченье,
И хвалился, икая, как, мира сего не ведав,
Изобрел понаслышке полсотни велосипедов.
Но дурная эпоха не ценит его таланта.
И единственный подвиг, который уместен – надо
Не смотреть на десерты, хлебать капучино быта,
И добраться до старости – счастливо и умыто.
А пока вы болтали, горел обреченный чайник.
В основном же, как прежде: не слышались крики чаек,
Не заглядывал странник, попутав квартиры нумер.
И, наверное, странно, но больше никто не умер.
