Тот вечер выдался вполне январским: ветер, темень, минус пятнадцать.
Я сидел в баре, а на столе – письмо: чурался его, как ненужной женской ладони,
Хотя минут десять назад еще, высунув язык, дописывал его на подоконнике.
Я писал ее матери, что не люблю ее дочь даже сейчас, когда как вызов
Мне каждый раз как замечаю за кем то ее имя: Лиза.
Про то что в лизином будуаре мог бы висеть портрет Баркова на пол стены.
Хотя бы из-за того что к слову "жопа" предисловия ей были не очень нужны.
Работала она автослесарем, хотя ногти носила и пальчики: трогала ими все по девИчьи.
Курила. Влюблялась до неба. Имела и прочие дурные привычки
Что нас познакомил чей-то друг на моей кухне.
Имени его не помню, потому что оно было вполне занюханным.
Лиза - смеялась, душой и телом, так, что вокруг кажется становилось светлее.
Я разглядывал ее, шутил, хотя до сих пор это не очень умею.
Потом кто-то принес и понеслась обычная котовасия.
Я отвалил: мне было как то западло участвовать.
Что тогда какие то двое возле нее - взопрели:
спорили с кем она сегоня ляжет, бычились, пальцы веером.
Она не слушала, но слушал я, сказал: «Ребят, не получится.
Это моя девушка, а кто против может выйти со мной на улицу.
Проверим кто из нас больше боится крови.»
Они скалились, но не спорили.
Что лиза легла со мной, и - сами понимаете. Какие тут нужны эпитеты?
Что прочухались мы оба заполдень, невыспавшиеся, счастливые.
Что в эту и в следующие ночи тоже
Ее имя казалось мне лучшим ласкательным прозвищем.
Что до и после меня носило ее от мужика к мужику, как пивную бутылку по пустому вагону.
И каждого она любила так, что только плакать и петь, о том как повезло этим всем охломонам.
Что у многих из нас сейчас над ремнем брюхо, на глазах очки, а в башке повышенное давление.
Но каждый мог умереть или убить за нее не только по пьяни или подходящему для того настроению.
И что ни при чем последний ее Вася (или как там его по-батюшке).
Хороший парень: бухающий умеренно, и побольше нашего тогда зарабатывающий.
Что тогда он с похмелья остался дома,
А она поперлась бухать с незнакомыми.
Отцу тоже было не до того: проблемы и все сплошь научные,
А я проснулся среди ночи, подумал: «Что-то не так», но до конца так и не прочухал.
Что утром не добудились ее, и только через десять часов начали вызывать скорую и милицию.
А я собирался праздновать новый год и всего то был способен потом что рты затыкать тем, кто называл ее блядью и суицидницей.
Что до ремонта на станции Академическая,
Проезжая там, я каждый раз вспоминал про Лизу и приличное и неприличное.
Что в этом возрасте счастье вроде бы близко: протяни руку и вот вы уже рядом, голые.
Что я больше не приду и не позвоню, хотя может и стоило бы.
Что теперь, если бы мне предложили на выбор исправить что-то в моем туловище или роже,
Я выбрал бы не член и не бицепсы, а голос который делает слово "любовь" значащим, а не расхожим.
И этим вот своим голосом я сказал бы, без балды, конкретно:
«В ней не было чего то особенннее мороза зимой или запаха листьев осенью, но фиг знает как теперь жить без этого.»
Теперь когда я просыпаюь и вижу свои ноги накрытые одеялом,
То спрашиваю себя: "Одну из них или обе отдал бы ты, Олег Александрович, чтобы еще раз почувствовать ее рядом?"
Чтобы сказать, что не хочешь ни этого бара ни письма ни подоконника и ни вечера.
Чтобы сказать: «Давай обнимемся так, чтобы опять настал девяносто третий."
И "Я не брошу тебя. Ни на шаг не отойду. Не отпущу ни на миллиметр!
Ну да, ну да, разве что до ванны и туалета.
И свадьбу, как надо, летом, чтобы наконец собраться и тяпнуть за всё это
И чтобы дети."
