В номере:
Л. Толстой
В. Зорин
А Политковская
С. Захаров
В. Кравчик
Седой
Т. Буевич
........."Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся."
..........................(Евангелие От Матфея, Глава 5, Стих 6.)
."Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими."
.........................(Евангелие От Матфея, Глава 5, Стих 9.)
Вениамин Зорин:
За свою идею - сделать правду о войне общедоступной Анна Политковская пожертвовала своей жизнью, людей она любила больше, чем себя… Кто-то ради идеи готов пожертвовать собой, а кто-то - другими...
Именно этим сторонники Политковской отличаются от её противников: в одних пылает любовь к людям, а в других – ненависть к ним.
Лев Толстой:
«...Природа дышала примирительной красотой и силой.
Неужели тесно жить людям на этом прекрасном свете, под этим неизмеримым звездным небом? Неужели может среди этой обаятельной природы удержаться в душе человека чувство злобы, мщения и страсти истребления себе подобных? Всё недоброе в сердце человека должно бы, кажется, исчезнуть в прикосновении с природой — этим непосредственнейшим выражением красоты и добра.
Война? Какое непонятное явление! Когда рассудок задает себе вопрос: справедливо ли, необходимо ли оно? — внутренний голос всегда отвечает: нет. Одно постоянство этого неестественного явления делает его естественным, а чувство самосохранения — справедливым.
Кто станет сомневаться, что в войне русских с горцами справедливость, вытекающая из чувства самосохранения, на нашей стороне? Если бы не было этой войны, что бы обеспечивало все смежные богатые и просвещенные русские владения от грабежей, убийств и набегов народов диких и воинственных? Но возьмем два частных лица.
На чьей стороне чувство самосохранения и, следовательно, справедливость: на стороне ли того оборванца, какого-нибудь Джеми, который, услыхав о приближении русских, с проклятием снимет со стены старую винтовку и с тремя-четырьмя зарядами в заправах, которые он выпустит не даром, побежит навстречу гяурам и, увидав, что русские все-таки идут вперед, подвигаются к его засеянному полю, которое они вытопчут, к его сакле, которую сожгут, и к тому оврагу, в котором, дрожа от испуга, спрятались его мать, жена и дети, подумает, что всё, что только может составить его счастье, всё отнимут у него, — в бессильной злобе, с криком отчаяния сорвет с себя оборванный зипунишко, бросит винтовку на землю и, надвинув на глаза папаху, запоет предсмертную песню и с одним кинжалом в руках очертя голову бросится на штыки русских?
На его ли стороне справедливость, или на стороне того офицера, состоящего в свите генерала, который так хорошо напевает французские песенки именно в то время, как проезжает мимо нас? Он имеет в России семью, родных, друзей, крестьян и обязанности в отношении их, не имеет никакого повода и желания враждовать с горцами, а приехал на Кавказ... так, чтобы показать свою храбрость. Или на стороне моего знакомого адъютанта, который желает только получить поскорее чин капитана и тепленькое местечко и по этому случаю сделался врагом горцев?»
.........................Из рассказа «Набег. Рассказ волонтера».
Анна Политковская:
«Кто я такая? И почему пишу о второй чеченской войне?
Я журналистка. Работаю спецкором столичной «Новой газеты», и это единственная причина, почему я увидела войну, – меня послали ее освещать. Но не потому, что я – военный корреспондент и хорошо знаю этот предмет. Наоборот: потому, что сугубо гражданский человек. Идея главного редактора была проста: именно мне, сугубо гражданскому человеку, куда понятнее переживания других сугубо гражданских людей – жителей чеченских сел и городов, на головы которых свалилась война.
Вот и все.»
« Поэтому езжу в Чечню каждый месяц, начиная с июля 1999 года (с событий так называемого «рейда Басаева на Дагестан», спровоцировавшего потоки беженцев из горных сел и всю последующую вторую чеченскую). Естественно, исходила всю Чечню вдоль и поперек. Видела много горя. Главное из которого – то, что многие мои герои, о которых писала за эти два с половиной года, – теперь мертвы. Такая страшная война случилась…
Средневековая.
Даром что на стыке 20-го и 21-го веков и в Европе.»
«Если выйти на окраину Чири-Юрта, весь Дуба-Юрт будет перед тобой. Вечерами так все и происходит: за последними чири-юртовскими домами обычно стоят женщины, будто ждут мужчин с далекой и долгой войны, и смотрят туда – на то, что осталось от их домов. Большинство громко причитает, как по покойнику. Когда Хазимат Гамбиева бывает не так слаба, как обычно, она – одна из них.
Дуба-Юрт похож на огромное огородное пугало. Неживой, драный, изрешеченный «градом», в прожженных дырах от артиллерийских снарядов. Кое-где – признаки возвращения людей, завешенные одеялами оконные проемы. Но их очень мало, потому что мало этих проемов. Но что дома? Даже горы над Дуба-Юртом теперь общипанные, как облезлые дворовые псы. В лишаях – в глубоких, до их горных «костей», до самых мезозойских меловых скелетов, проплешинах на местах глубинных бомбовых ударов.
Такие же и дуба-юртовцы. Потерянное племя, не ведающее, как восстановить то, что разгромлено и выжжено на 98 процентов. Они то и дело вспоминают, как мучительно умирало село, через которое, сменяя друг друга, проходили и «белые», и «красные»: и войска, несколько месяцев подряд бравшие Аргунское ущелье, и отряды боевиков, уходившие с равнин, возвращавшиеся и вновь уходившие… И кошмарный по интенсивности, тотальный артобстрел 31 декабря 1999 года. Это когда вся планета веселилась до упаду, встречая Миллениум. И последующие за этим беспрерывные двухмесячные артобстрелы.
Люди, маленькими группками, спасались бегством из Дуба-Юрта в Чири-Юрт постоянно, потихоньку. Но когда на южной окраине Дуба-Юрта боевики заняли позиции и стали окапываться, а бессмысленные (потому что не попадали) бомбежки их позиций с воздуха превратились в быт, 27 января 2000 года первая группа и 5-6 февраля вторая, самая выдержанная – все жители села, спасая свои жизни, вышли из Дуба-Юрта. Летели бомбы, метался «град», а они, без всякого «коридора», топали длинной чередой в сторону Чири-Юрта… Одни в череде падали, убитые, другие их поднимали и уносили с собой, чтобы похоронить в Чири-Юрте – все равно шли…
Дуба-юртовцы хотели поблизости переждать, пока закончатся бои, и тут же вернуться. Однако война не просто отбросила эту идею прочь – она ее «творчески» переработала. И беженцам была предложена мучительнейшая из пыток – ежедневное созерцание кладбища собственных судеб. С 6 февраля в Дуба-Юрте уже не было ни одного жителя, и тогда федералы стали жечь дома – те, которые уцелели при бомбежках. Зачем? Из чувства мести, их переполнявшего. От горечи за убитых товарищей. И дуба-юртовцы, стоя на чири-юртовской окраине, смотрели, как это происходит…
«Я была одна из них, – говорит Раиса Амтаева, мать двух детей-подростков, мальчика Ислама и девочки Ларисы, онемевших во время февральского бегства из-под бомбежек. – Мы бессильно созерцали, как уничтожали наши судьбы. Мы стояли и смотрели: «Вот ваша сторона улицы загорелась, вот – наша…» Это был конец всему. Самые страшные дни моей жизни. От прошлого у меня не осталось ни одной фотографии».
«Ну куда теперь идти Раисе – матери немых подростков-инвалидов? А изголодавшейся Хазимат? На что надеяться? Где сажать тот огород, которым хотя бы следующей зимой прокормиться?
Очень трудно оставаться людьми, когда все превращено в пепел, включая судьбу, когда ты знаешь, что бандиты, из-за которых все начиналось, все равно опять ушли в горы. А солдат, в гневе на весь чеченский народ обливавший соляркой дом Хазимат, санитарки детской поликлиники с двадцатилетним стажем, – просто-напросто упустил этих боевиков.
.............................................................Из книги «Вторая Чеченская»*
С.Захаров
Стихи - камертоны душ.
***
В них оживает смысл забытых снов,
Из них Надежда выбирается на волю,
Стихи – не стопки фотографий слов,
А память о щемящей в сердце боли.
Нет! Музы не уволятся со служб.
Они смелей сейчас и откровенней.
Стихи как камертоны нежных душ
Горящих взглядов ждут прикосновений.
***
Не думать легче – жить в толпе овец.
Стада глупцов с веками не редеют.
Трудней тому, кто истинный борец,
Кто жизнью платит за свою идею.
Сентябрь 2003 г.
Владилен Кравчик
Триптих. Воронежские тетради.
................Памяти Осипа Мандельштама.
……………………………………. «Не забывай меня, казни меня,
………………………………………Но дай мне имя, дай мне имя…
………………………………………Мне будет легче с ним, пойми меня
………………………………………В беременной глубокой сини»
…………………………………………О. Мандельштам.
1.
Есть люди,
которых не красит улыбка,
есть люди,
которым серьёзность к лицу,
и счастье,
которое глупо и зыбко,
приходит к ним редко,
как правда к истцу ...
И горечь разлуки,
и радость прощанья
знакомы им больше,
чем радость побед.
Есть люди,
которые как обещанье,
есть люди,
дарящие свет ...
В трудах и заботах
проносятся годы
и некогда голову к звёздам поднять.
Спасибо вам, люди,
которых невзгоды,
ни смерть
не сумели
сломать!
2.
Совесть больная России ХХ века,
«Замучен в тяжёлой неволе» поэт Мандельштам .
Слышу орла угрожающий клекот ,
вижу - сатрапы врываются в храм ...
Маленький,
мудрый, как соль,
человече ...
Глиняный колос,
как волкодав, -
он ещё многих будет калечить,
на растерзанье шакалам отдав!
Совесть больная России ХХ века -
Пушкин,
Дантес ,
роковая дуэль ...
Здесь без дуэли сотрут человека,
если мешает достигнуть цель!
Слово тирану -
страшнее казни .
Дерзкий поэт перемелен в муку ...
Нищий, голодный наказан «проказник»
«шубой вороньей висеть на суку».
Совесть больная России ХХ века ...
3.
Не умирай!
Побудь ещё немножко!
Так много недосказано ...
Живи!
Тончает книжка.
Будто бочка дёгтя
замешана в моей крови ...
Какая мощь созвучий и сравнений!
Какой могучий, совершенный мозг!
Спешу среди извилин,
цепенею,
бросаюсь в пропасть в озареньи звёзд ...
Взмываю ввысь,
в зенит,
где синь струится,
с безмолвных губ срываю крик, -
жизнь обрывается, -
последняя страница,
как плаха и топор,
как вечность и как миг ...
Ползёт дорога в даль людских голов буграми,
скрежещет и скрипит земная ось,
ржавеет пыль под сапогами,
над тем, что сделать не пришлось …
Удар!
Ещё удар!
И никуда не деться.
Весь в молниях
и громах
небосвод ...
И Прометей, прикованный,
умрёт,
оставив
мне
стихи
в наследство.
41-й
Он кукушонком из ЦК,
всех вышвырнув,
один остался,
и самовластная рука
легла на горло государства...
О, Грузия,
какого ж ты...
злодея
вскормила на свою беду?
Такое не привидится в бреду...
Что инквизиция?
Скажите, где я?
Была ли революция иль нет?
Свергли царя иль нам приснилось,
иль время вспять оборотилось?
В Генсеках -- гангстер!
30 лет
он беспощадно правит нами,
играя судьбами, словами,
поэтами обласкан и воспет!
Он, как потомок Чингизхана,
в чужой,
распластанной земле,
отгородив себя в Кремле,
царил с жестокостью тирана
в стране, где каждый виноват,
где каждый третий -
враг народа,
где эфемерная «свобода»
ценнее чести во сто крат!
ХХ век...
Людские судьбы,
как ветром поднятая пыль...
Известен адрес их -
Сибирь,
и жизнь на выдохе -
вздохнуть бы...
И страшный в немоте вопрос -
зачем? Кому всё это нужно?
Страну толкают под откос,
растлив,
распяв,
обезоружив...
А получивший «власть» народ,
озлобленный в своей «свободе»,
сплеча врагов народа бьёт,
их жён,
детей,.
знакомых вроде б ...
И закружился хоровод...
Кровавой требуя расплаты,
мешая
жизни,
судьбы,
даты,
маячит
41-й год.
Седой
ПОКОЛЕНИЕ
Мы родом из прокуренных кухонь,
Зачатые по радиоволне,
Хрипящей из приемников глухо
Мажорным маршем на чужой войне.
Вскормленные великим суррогатом,
Помазанные кровью и тоской,
Облаянные всласть отборным матом,
С рождения поставленные в строй.
Мы обтирали грязные ступени
В заплеванных подъездах до утра,
Сжимали нервно острые колени,
Когда рвалась гитарная струна.
Страна душила нас очередями,
Гнала вперед под тень своих знамен,
Учила жить слащавыми речами,
Торгуя тихо ликами икон.
Мы молодость делили на семестры,
Гордились цветом новеньких погон,
Нас провожали сводные оркестры,
Стонал под нами старенький перрон.
Взрослевшие под траурные марши,
Терявшие знакомых и друзей,
Познавшие официозной фальши
Заложники несбывшихся идей.
Мотались мы от края и до края,
Глотали полустанков тишину.
Вокзалы, суетою в нас стреляя,
Гудками громко выли на луну.
Чужие в этом сумасшедшем мире,
Не знаем мы, куда, зачем идем,
Воспетые в общественном сортире,
Убитые неоновым огнем.
Татьяна Буевич
...............................Анне Политковской.
Ату её! Ату! И даже после смерти
вам ненависти к ней не занимать;
но как легко с большой страной, поверьте,
вам в направленьи заданном бежать!
И недоступно, невозможно
вдруг встать в свой полный рост и против всех
поднять перо и высветить, что ложно,
и знать, что невозможен ваш успех.
*
В России жизнь так мало стоит,
А ценится в России власть.
Как ни прекрасна смерть героя,
И ту затопчут грубо в грязь.
*
Простишь ли, Анна, ты
………………не тех, кто гнал тебя и мучил
…............……………………………и кто тебя убил,
а тех, чью жизнь стремилась ты улучшить,
.........................спасти солдат, детей…,
...............................................и не жалела сил?
А тех, кто слушал ложные наветы
……………………......и грязной клевете внимал,
кто клял тебя,
……..………и несмотря на это,
………………………... сынов от службы откупал?
Ты знала всё…
……………..но не могла иначе,
………………..хоть, думаю, бесстрашной не была.
Кто с чистым сердцем на Руси?
………………….............………….……Поплачем
об убиенной Анне,
…………............………что от нас ушла.
*
................................10 октября 2006 г.
Зловеще подмигнул закат,
когда её похоронили,
весь дом был пламенем объят
и двор, и в нём автомобили.
И шли мы грустною толпой,
и горьким мучились сомненьем:
погиб наш друг в стране родной,
опять случилось преступленье,
опять свершилось… против тех,
кто прятаться не мог за спины,
казённых не боясь помех,
нёс правду. Слышите, мужчины?!
Но даже в этот скорбный час
её пытались опорочить
те, кого не было средь нас,
кто страшной правды знать не хочет.
Зловеще подмигнул закат,
Когда её похоронили,
И равнодушных окон ряд
Зевнул: «Ещё одну убили».
***
Сосна стоит на горном склоне,
Сопротивляясь всем ветрам,
И не склониться ей в поклоне,
А суждено погибнуть там.
Но как янтарен стройный ствол!
Благоуханен запах хвои…
Смотри же, когда шторм прошёл,
Бывают нежными герои.
Ты, зависть злобная, шуми,
Прикрывшись вновь непониманьем,
Вотще нечистое желанье
Затмить высокий свет любви!
* http://voina44.narod.ru/index.html
