Эпиграф:
Это странная встреча, которой никто не хотел,
незаметно калеча, мы свой раздвигаем предел,
и скользя рядом с жизнью, с дальнейшей апатией к ней,
мы считаем побеги, листки. Вереницею дней
проползает улитка-судьба, а куда ей спешить --
только нам суждено пред очами ее мельтешить,
только нам убегать, догонять и, теряя следы,
обращаться к огромному миру по-свойски, на "ты".
......................................... (Йода)
Мы никогда не знаем заранее,
причиной чего явимся.
Возможно, сейчас закурю,
а где-то в Нью-Йорке
рухнет
бесконечно высокое здание.
Бывает так:
дрессируешь себя
годами
не думать, в каких величинах
количество лет
измеряют,
но кто-то штампов наставит
на все больные места,
а после скулишь,
понимая бессильно,
что ты не "просто устал".
И неизбежность сухого факта,
что вот... возраст Христа,
а в итоге: ни сына, ни дома, ни дерева...
Пустующий пъедестал.
Оправдываться не пытаясь,
гонишь запретное воспоминание:
сколько-то лет назад
зубришь про Спинозу и Канта. Экзамен.
и параллельно с Декартом в мозгах
учишься жить с нуля,
от небытия,
практически заново.
("С нуля" рифмуется с ненормативной лексической единицей,
из тех, что я пока не научилась употреблять)
А учишься жить в самом буквальном смысле:
есть, спать, с трудом разбирать слова...
А все потому, что где-то в Нью-Йорке
рухнули те небоскребы.
И не один, а два.
Живешь.
До смерти напуганной дурочкой.
Порой, унимая дрожь,
соскребаешь штампы пластыря
с плохо заживших ссадин:
Дитя. Женщина. Гений.
Эй, милейший, сколько мне лет
в принятом тут исчислении?
Ладно,
черт с ними...
Не ведают, что творят,
даже желая добра...
Покой вернется назад,
когда подушка впитает
предательски ожившую боль,
и ты вспомнишь о тех,
кто в сознании сохраняет
твой личный логин
и тайный пароль,
и высунешь нос из-под одеяла,
встанешь,
встряхнешься,
идешь
играть
роль.
