В номере:
Н.А. Бердяев
А. Ахматова
Вяч. Иванов
К. Чуковский
И. Северянин.
И. Анненский
В. Брюсов
К. Бальмонт
З. Гиппиус
А. Белый
М. Волошин.
М. Цветаева
Н. Гумилёв
О. Мандельштам
Серебряный век.
«Серебряный век». Так принято называть период русского искусства конца XIX - начала XX столетия. Постепенно смысловое содержание этого выражения, заключавшегося в сравнении со временем пушкинского «золотого» века, стало забываться, и со временем приобрело понимание «высокого, звучного, чистого». Так писал о серебряном голосе В. И. Даль в своём словаре.
Н.А. Бердяев называл этот период «культурным или духовным ренессансом», «утончённой эпохой» в истории культуры, характерной подъёмом русской поэзии и философии. «Вместе с тем,- писал он,- русскими душами овладели предчувствия надвигающихся катастроф. Поэты видели не только грядущие зори, но и что-то страшное, надвигающееся на Россию и мир…». Наступивший ХХ век, неся с собой мировую войну и революцию 1917 года, поставил каждого перед выбором своего дальнейшего пути.
Эти тяжёлые предчувствия мы явно ощущаем в «Поэме без героя» Анны Ахматовой:
Были святки кострами согреты,
… И валились с мостов кареты
… … И весь траурный город плыл
По неведомому назначенью,
… По Неве или против теченья,-
… … Только прочь от своих могил.
……………………………………….
И всегда в духоте морозной,
… Предвоенной, блудной и грозной,
… … Жил какой-то будущий гул.
Но тогда он был слышен глуше,
… Он почти не тревожил души
… … И в сугробах невских тонул.
В личных воспоминаниях Н.А. Бердяева есть и такие строки:
«Наиболее характерны для настроений и течений начала ХХ века были так называемые среды Вячеслава Иванова. Так назывались происходившие по средам в течение нескольких лет литературные собрания в квартире Вяч. Иванова(1866-1949), самого утончённого и универсального по духу представителя не только русской культуры начала ХХ века, но, может быть, вообще русской культуры. Квартира В. Иванова была на самом верхнем этаже огромного дома против Таврического дворца. Внизу бушевала революция, и сталкивались политические страсти. А наверху, «на башне», происходили самые утончённые разговоры на темы высшей духовной культуры, на темы эстетические и мистические. … разрыв между тем, что происходило на верхах русского культурного ренессанса и внизу, в широких слоях русской интеллигенции и в народных массах, был болезненный и ужасный. Жили в разных веках, на разных планетах».
В квартире Иванова царила атмосфера филологических изысканий, сопоставления русской и иноязычных культур. В общении с ним – поэтом, переводчиком, мыслителем все стороны бытия наполнялись философским содержанием.
Конечно, «будущий гул» революций и войн, о котором писала А. Ахматова, был слышен не всем, и не каждому было ясно, как А. Блоку, что «вырвавшись из одной революции», Россия встанет перед другой, более страшной трагедией.
Вячеслав Иванов
АЛЕКСАНДРУ БЛОКУ
1
Ты царским поездом назвал
Заката огненное диво.
Ещё костёр не отпылал
И розы жалят: сердце живо.
Ещё в венце моём горю.
Ты ж, Феба список снежноликий,
Куда летишь, с такой музЫкой,
С такими кликами?.. Смотрю
На лёгкий поезд твой – с испугом
Восторга! Лирник-чародей,
Ты повернул к родимым вьюгам
Гиперборейских лебедей!
Они влекут тебя в лазури,
ЗвончАтым отданы браздам,
Чрез мрак – туда, где молкнут бури,
К недвижным ледяным звездам.
Лето 1912
ЗОЛОТОЕ СЧАСТЬЕ
Я блуждал в саду блаженных
И, влюблённых дев увидя:
«С чем сравнимо ваше счастье?»-
Их спросил; они ж, потупясь:
«С розой утренней!» - шепнули.
Я спросил детей счастливых:
«С чем сравнимо ваше счастье?»
Очи тихие воскинув,
Дети молвили: «С небесной
Безмятежною лазурью».
Вопросил я светлых духов:
«С чем сравнимо ваше счастье,
Непорочные, святые?»
Возлетая, пели духи:
«С белизною стройных Лилей»
И, склонясь с участьем, Муза:
«Друг, и ты в саду блаженных?
С чем твоё сравнимо счастье:
С небом ясным, розой алой
Иль лилЕей белоснежной?»
Я ж: «Моё не схоже счастье,-
Ей ответствовал, - ни с розой
Нежной, ни с лилЕей снежной,
Ни с безоблачной лазурью:
Золотой мне жребий выпал.
Горячо и горделиво
В сердце блещет солнце счастья,
Мещет вкруг лучи златые,
Как власы златой Венеры,
Как моей царицы кудри!»
Улыбнулась нежно Муза:
«Дважды ты блажен и трижды,
Как блажен лишь Феб единый,
Лучезарный и влюблённый,
Строя лиру золотую».
1895
Во время «серебряного века» определённее стало чувствоваться стремление к синтезу искусств. Театр, музыка, живопись, поэзия развивались бурно, взаимосвязано и по-новому. Кроме того, часто одна творческая личность вмещала в себе несколько художественных талантов. Н.К. Рерих был художником и поэтом, Борис Пастернак писал музыку, великий Шаляпин обладал даром художника и литератора... Таких примеров можно привести множество. Блок писал: «Россия – молодая страна, и культура её синтетическая культура. Русскому художнику нельзя и не надо быть «специалистом». Писатель должен помнить о живописце, архитекторе, музыканте… Бесчисленные примеры благодетельного для культуры общения (вовсе не непременно личного) у нас налицо…Так же, как неразлучимы в России живопись, музыка, проза, поэзия, неотлучимы друг от друга – философия, религия, общественность, даже политика. Вместе они образуют единый мощный поток, который несёт на себе драгоценную ношу национальной культуры».
Главным художественным направлением «утончённой эпохи» стал символизм. В конце XIX века русские символисты во главе с Валерием Брюсовым звонко заявили о себе. Творчество Зинаиды Гиппиус, Константина Бальмонта, Иннокентия Анненского утвердили и развили это направление. На смену символизма пришло новое течение – акмеизм, программа которого была изложена в статье Николая Гумилёва «Наследие символизма и акмеизм».
Над всеми этими группами возвышалась фигура Александра Блока, «трагического тенора эпохи», по выражению Ахматовой, его поэтические образы воспринимались как символы времени. Вот, что пишет в своих воспоминаниях Корней Чуковский о Блоке:
«Я помню ту ночь, перед самой зарёй, когда он впервые прочитал «Незнакомку» - кажется, вскоре после того, как она была написана им. Читал он её на крыше знаменитой башни Вячеслава Иванова, поэта-символиста. У которого каждую среду собирался для всенощного бдения весь аристократический Петербург. Из башни был выход на пологую крышу, - и в белую петербургскую ночь мы, художники, поэты, артисты, возбуждённые стихами и вином – а стихами опьянялись тогда, как вином, - вышли под белесоватое небо, и Блок, медлительный, внешне спокойный, молодой, загорелый (он всегда загорал уже ранней весной), взобрался на большую железную раму, соединявшую провода телефона, и по нашей неотступной мольбе уже в третий, в четвёртый раз прочитал эту бессмертную балладу своим сдержанным, глухим, монотонным, безвольным, трагическим голосом. И мы, впитывая в себя её гениальную звукопись, уже заранее страдали, что сейчас её очарование кончится, а нам хотелось, чтобы оно длилось часами. И вдруг, едва только произнёс он последнее слово, из Таврического сада, который был тут же, внизу, какой-то воздушной волной донеслось до нас многоголосое соловьиное пение. И теперь всякий раз, когда, перелистывая сборники Блока, я встречаю там стихи о Незнакомке, мне видится: квадратная железная рама на фоне петербургского белого неба, стоящий на её перекладине молодой, загорелый, счастливый своим вдохновением поэт, и эта внезапная волна соловьиного пения, в котором было столько родного ему».
Вот как вспоминает Блока Игорь Северянин уже тогда, когда пути их разошлись:
Красив, как Демон Врубеля для женщин.
Он лебедем казался, чьё перо
Белей, чем облако и серебро,
Чей стан дружил, как то ни странно, с френчем…
Благожелательный к меньшИм и мЕньшим,
Дерзал – поэтно видеть в зле добро.
Взлетал. Срывался. В дебрях мысли брёл.
Любил Любовь и Смерть, двумя увенчан.
Он тщетно на земле любви искал:
Её здесь нет. Когда же свой оскал
Явила смерть, он понял: - Незнакомка…
У рая слышен лёгкий хруст шагов:
Подходит Блок. С ним – от его стихов
Лучащаяся – странничья котомка…
1925
Романтическая и интеллектуальная атмосфера того времени способствовала появлению многих совершенно новых талантов, религиозно-философских обществ, литературных мистификаций, артистических кафе…
Было время, когда литературная критика относила к «серебряному веку» и творчество поэтов второй половины века XIX-го. В этом нет ничего удивительного, ведь лирики «серебряного века» по-своему продолжали традиции классической поэзии. М.А.Щеглов писал: «Я ведь так бережно люблю поэзию русского серебряного века… В области передачи нежного и драгоценного в человеческой любви, влюблённости, в отношении пластики и изящества, соединённых с чудной (иначе не скажешь) лаконичностью и, наконец, что касается выражения особого… сверхчуткого, сверхвнимательного и одновременно явно художественного ощущения природы – ночи, весны, леса, усадьбы в старинном парке, прелести любимой женщины, обаяния молодости, юности, смеха, грусти, разрыв-тоски, упоения и т.д. – во всём этом… есть что-то постоянно отроческое…»
Иннокентий Фёдорович Анненский (1855-01909) при жизни не получил широкого признания. Он не принадлежал ни к каким литературным направлениям. Анна Ахматова написала о нём:
«Он был преддверьем, предзнаменованьем
Всего, что с нами позже совершилось…»
Николай Гумилёв учился в гимназии, директором которой был Анненский. Спустя десятилетие молодой поэт написал в своём стихотворении «Памяти Анненского»:
«К таким нежданным и певучим бредням
… Зовя с собой умы людей,
Был Иннокентий Анненский последним
… Из царскосельских лебедей.
Я помню дни: я, робкий, торопливый,
… Входил в высокий кабинет,
Где ждал меня спокойный и учтивый,
… Слегка седеющий поэт.
Десяток фраз, пленительных и странных,
… Как бы случайно уроня,
Он вбрасывал в пространство безымянных
… Мечтаний – слабого меня…»
Анненский был филологом. С.К. Маковский, хорошо знакомый с ним, написал: «Принадлежа к двум поколениям, к старшему – возрастом и бытовыми навыками, к младшему – духовной изощрённостью, Анненский как бы совмещал в себе итоги русской культуры, пропитавшейся в начале двадцатого века тревогой противоречивых дерзаний и неудержимой мечтательностью».
И. Анненский
СМЫЧОК И СТРУНЫ
Какой тяжёлый, тёмный бред!
Как эти выси мутно-лунны!
Касаться скрипки столько лет
И не узнать при свете струны!
Кому ж нас надо? Кто зажёг
Два жёлтых лика, два унылых…
И вдруг почувствовал смычок,
Что кто-то взял и кто-то слил их.
«О, как давно! Сквозь эту тьму
Скажи одно: ты та ли? та ли?»
И струны ластились к нему,
Звеня. Но, ластясь, трепетали.
«Не правда ль, больше никогда
Мы не расстанемся? довольно?..»
И скрипка отвечала да,
Но сердцу скрипки было больно.
Смычок всё понял, он затих,
А в скрипке эхо всё держалось…
И было мукою для них,
Что людям музыкой казалось.
Но человек не погасил
До утра свеч… И струны пели…
Лишь солнце их нашло без сил
На чёрном бархате постели.
КАРТИНКА
Мелко, мелко, как из сита,
В тарантас дождит туман,
Бледный день встаёт сердито,
Не успев стряхнуть дурман.
Пуст и ровен путь мой дальний…
Лишь у чёрных деревень
Бесконечный всё печальней,
Словно дождь, косой плетень.
Чу… Проснулся грай вороний,
В шалаше встаёт пастух,
И сквозь тучи липких мух
Тяжело ступают кони.
Но узлы седых хвостов
У буланой нашей тройки,
Доски свежие мостов,
Доски чёрные постройки, -
Всё поплыло в хлябь и смесь,
Пересмякло, послипалось…
Ночью мне совсем не спалось,
Не попробовать ли здесь?
Да, заснёшь… чтоб быть без шапки.
Вот дела…- Держи к одной!-
Глядь – замотанная в тряпки
Амазонка предо мной.
Лет семи всего – ручонки
Так и впилися в узду,
Не дают плестись клячонке,
А другая – в поводу.
Жадным взглядом проводила,
Обернувшись, экипаж
И в тумане затрусила,
Чтоб исчезнуть, как мираж.
И щемящей укоризне
Уступило забытьё:
«Это – праздник для неё.
Это – утро, утро жизни».
СРЕДИ МИРОВ
Среди миров, в мерцании светил
Одной Звезды я повторяю имя…
Не потому, чтоб я Её любил,
А потому, что я томлюсь с другими.
И если мне сомненье тяжело,
Я у Неё одной ищу ответа,
Не потому, что от Неё светло,
А потому, что с Ней не надо света.
3 апреля 1909
Ц(арское) С(ело)
Валерий Брюсов (1873-1924) был так же одним из образованнейших людей своего времени; именно он назвал декадентство «путеводной звездой в тумане» и возглавил новое течение в литературе. Он переводил и популяризировал французских символистов, и это открывало новые пути для развития русской поэзии. Однако ещё в молодости поэт подвергся едкой и уничижительной критике Владимира Соловьёва. Тем не менее, со временем Брюсова начинают называть «поэтом мысли», за ним закрепляется слава урбаниста, знатока истории.
В. Брюсов
СОНЕТ К ФОРМЕ
Есть тонкие властительные связи
Меж контуром и запахом цветка.
Так бриллиант невидим нам, пока
Под гранями не оживёт в алмазе.
Так образы изменчивых фантазий,
Бегущие, как в небе облака,
Окаменев, живут потом века
В отточенной и завершённой фазе.
И я хочу, чтоб все мои мечты,
Дошедшие до слова и до света,
Нашли себе желанные черты.
Пускай мой друг, разрезав том поэта,
Упьётся в нём и прелестью сонета,
И буквами спокойной красоты!
1894
***
Люблю в осенний день несмелый
Листвы сквозящей слушать плач,
Вступая в мир осиротелый
Пустынных и закрытых дач.
Забиты досками террасы,
И взор оконных стёкол слеп,
В садах разломаны прикрасы,
Лишь погреб приоткрыт, как склеп.
Смотрю я в парки дач соседних.
Вот листья ветром взметены
И трепеты стрекоз последних,
Как смерть вещающие сны.
Я верю: в дни, когда всецело
Наш мир приветит свой конец,
Так в сон столицы опустелой
Войдёт неведомый пришлец.
8 сентября 1900
Константин Бальмонт (1867-1942) прославился как поэт музыки и света. Символами его поэзии были солнце и огонь. Он был одним из кумиров своего времени.
К. Бальмонт
***
Я мечтою ловил уходящие тени,
Уходящие тени погасавшего дня,
Я на башню всходил, и дрожали ступени,
И дрожали ступени под ногой у меня.
И чем выше я шёл, тем ясней рисовались,
Тем ясней рисовались очертанья вдали,
И какие-то звуки вдали раздавались,
Вкруг меня раздавались от Небес и Земли.
………………………………………………
……………………………………………..
КАМЫШ
Полночной порою в болотной глуши
Чуть слышно, бесшумно, шуршат камыши.
О чём они шепчут? О чём говорят?
Зачем огоньки между ними горят?
Мелькают, мигают – и снова их нет.
И снова забрезжил блуждающий свет.
Полночной порой камыши шелестят.
В них жабы гнездятся, в них змеи свистят.
В болоте дрожит умирающий лик.
То месяц багровый печально поник.
И тиной запахло. И сырость ползёт.
Трясина заманит, сожмёт, засосёт.
«Кого? Для чего? – камыши говорят,-
Зачем огоньки между нами горят?»
Но месяц печальный безмолвно поник.
Не знает. Склоняет всё ниже свой лик.
И, вздох повторяя погибшей души,
Тоскливо, бесшумно, шуршат камыши.
Зинаида Николаевна Гиппиус (1869-1945) была поэтом самобытным, стихи её отличались мужской энергией. На страницах её книг читатель сталкивался с мотивами демоническими, с неудовлетворённостью духовной жизнью своих современников и постоянным обращением к Богу. Она была женой русского поэта, прозаика и мыслителя Д.С. Мережковского. Они прожили, не расставаясь, более пятидесяти лет. Квартира их в Петербурге, как и «башня» Вяч. Иванова, стала местом, где собиралась творческая интеллигенция.
ДОМА.
Зелёные, лиловые,
Серебряные, алые…
Друзья мои суровые,
Цветы мои усталые…
Вы – дни мои напрасные,
Часы мои несмелые,
О, жёлтые и красные,
Лиловые и белые!
Затихшие и чёрные,
Склонённые и ждущие…
Жестокие, покорные,
Молчаньем Смерть зовущие… -
Зовут, неумолимые,
И зов их всё победнее…
Цветы мои, цветы мои,
Друзья мои последние!
1908
Париж.
ВСЁ ОНА
Медный грохот, дымный порох,
Рыжелипкие струи,
Тел ползущих влажный шорох…
Где чужие? где свои?
Нет напрасных ожиданий,
Недостигнутых побед,
Но и сбывшихся мечтаний,
Одолений – тоже нет.
Все едины, всё едино,
Мы ль, они ли… смерть – одна.
И работает машина,
И жуёт, жуёт война…
Декабрь 1914
Постоянным посетителем салона Мережковских был Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев, 1880-1934). Он был ровесником Александру Блоку; судьба неоднократно сводила и разводила этих незаурядных поэтов, общим у них было неприятие упаднического мироощущения, оптимизм в восприятии мира, поиск Вечной Женственности и увлечение религиозной философией Вл. Соловьёва. Однако, с годами в творчестве А. Белого появляется всё более трагизма, что связано и с событиями в мире и на его родине и с переживаниями в личной жизни. В 1909 г. в его сборнике стихов «Пепел» он открыто говорит о трагедии России.
Он углублённо занимается философией, путешествует по восточным странам, пишет прозу, критические заметки, теоретические исследования в литературе. Лейтмотивом его публичных выступлений была тревога о судьбе русской культуры накануне надвигающейся революции.
А. Белый
ВОСПОМИНАНИЕ
…………………Посвящается Л.Д. Блок
Задумчивый вид:
сквозь ветви сирени
сухая извёстка блестит
запущенных барских строений.
Всё те же стоя у ворот
чугунные тумбы.
И нынешний год
всё так же разбитые клумбы.
На старом балкончике хмель
по ветру качается сонный,
да шмель
жужжит у колонны.
Весна.
На кресле протёртом из ситца
старушка глядит из окна.
Ей молодость снится.
Всё помнит себя молодой –
как цветиком ясным, лилейным
гуляла весной
вся в белом, в кисейном.
Он шёл позади,
шепча комплименты.
Пылали в груди
её сантименты.
Садились, стыдясь,
она вон за те клавикорды.
Ей в очи, смеясь,
глядел он, счастливый и гордый.
Зарёй потянуло в окно.
Вздохнула старушка:
«Всё это уж было давно!..»
Стенная кукушка
хрипя,
кричала.
А время, грустя,
над домом бежало, бежало…
Задумчивый хмель
качался, как сонный,
да бархатный шмель
жужжал у колонны.
1903
Москва
РОССИЯ
Луна двурога.
Блестит ковыль.
Бела дорога,
Летает пыль.
Летая, стая
Ночных сычей –
Рыдает в дали
Пустых ночей.
Темнеют жерди
Сухих осин;
Немеют тверди…
Стою - один.
Здесь сонный леший
Трясётся в прах.
Здесь – конный, пеший
Несётся в снах.
Забота гложет;
Потерян путь.
Ничто не сможет
Его вернуть.
Болота ржавы:
Кусты, огни,
Густые травы,
Пустые пни!
Декабрь 1916
Москва
В России был и ещё один художественно-артистический центр, он сменил «башню» Вяч. Иванова и салон Мережковских, когда те уехали в эмиграцию. Его создал Максимилиан Волошин (1877-1932) в своём доме в Коктебеле. Это была многогранная творческая натура, притягивавшая к себе молодые дарования.
Из цикла «Париж»
2
Как мне близок и понятен
Этот мир – зелёный, синий,
Мир живых, прозрачных пятен
И упругих, гибких линий.
Мир стряхнул покров туманов.
Чёткий воздух свеж и чист.
На больших стволах каштанов
Ярко вспыхнул бледный лист.
Небо целый день моргает
(Прыснет дождик, брызнет луч),
Развивает и свивает
Свой покров из сизых туч.
И сквозь дымчатые щели
Потускневшего окна
Бледно пишет акварели
Эта бледная весна.
1902
МОСКВА
(Март 1917г.)
………..В.А. Рагозинскому
В Москве на Красной площади
Толпа черным-черна.
Гудит от тяжкой поступи
Кремлёвская стена.
На рву у места Лобного
У церкви Покрова
Возносят неподобные
Нерусские слова.
Ни свечи не засвечены,
К обедне не звонят,
Все груди красным мечены,
И плещет красный плат.
По грязи ноги хлюпают,
Молчат… проходят… ждут…
На папертях слепцы поют
Про кровь, про казнь, про суд.
Волошину посвятила своих вдохновенные страницы Марина Цветаева (1892-1941). Несмотря на юношеские увлечение ею поэзией Брюсова, Бальмонта и Эдмона Ростана, её творческий путь был совершенно индивидуален, и сила таланта почувствовалась окружающими сразу же.
М. Цветаева.
МАМЕ.
В старом вальсе штраусовском впервые
мы услышали твой тихий зов,
с той поры нам чужды все живые
и отраден беглый бой часов.
Мы, как ты, приветствуем закаты,
упиваясь близостью конца.
Всё, чем в лучший вечер мы богаты,
нам тобою вложено в сердца.
К детским снам клонясь неутомимо,
(Без тебя лишь месяц в них глядел!)
ты вела своих малюток мимо
горькой жизни помыслов и дел.
С ранних лет нам близок, кто печален,
скучен смех и чужд домашний кров…
Наш корабль не в добрый час отчален
и плывёт по воле всех ветров!
Всё бледней лазурный остров – детство,
мы одни на палубе стоим.
Видно грусть оставила в наследство
ты, о мама, девочкам своим!
МОЛИТВА
Христос и Бог! Я жажду чуда
Теперь, сейчас, в начале дня!
О, дай мне умереть, покуда
Вся жизнь как книга для меня.
Ты мудрый, Ты не скажешь строго:
- «Терпи, ещё не кончен срок».
Ты сам мне подал – слишком много!
Я жажду сразу - всех дорог!
Всего хочу: с душой цыгана
Идти под песни на разбой,
За всех страдать под звук органа
И амазонкой мчаться в бой;
Гадать по звёздам в чёрной башне,
Вести детей вперёд, сквозь тень…
Чтоб был легендой – день вчерашний,
Чтоб был безумьем – каждый день!
Люблю и крест, и шёлк, и каски,
Моя душа мгновений след…
Ты дал мне детство – лучше сказки
И дай мне смерть – в семнадцать лет!
26 сентября 1909
Таруса
Николай Гумилёв (1886-1921) возглавлял «цех поэтов» - акмеистов. Это направление, в противоположность революционному футуризму, в изменении языка и поэтической техники, было направлено на ясность образов, гармонию мира, обычный, повседневный язык. Однако к своему противопоставлению мистике символизма Гумилёв пришёл не сразу. Он был поэт, быстро и плодотворно развивающийся, совершенствующийся.
Романтичного и мечтательного юношу обуревала страсть к опасностям, подвигу, путешествиям в дальние экзотические страны. Во время Первой мировой войны Гумилев ушёл добровольцем на фронт и проявил чудеса храбрости, был дважды награждён крестом Святого Георгия.
Н. Гумилёв
ЧИТАТЕЛЬ КНИГ
Читатель книг, и я хотел найти
Мой рай в покорности сознанья,
Я их любил, те странные пути,
Где нет надежд и нет воспоминанья.
Неутомимо плыть ручьями строк,
В проливы глав вступать нетерпеливо
И наблюдать, как пенится поток,
И слушать гул идущего прилива!
Но вечером… О. как она страшна,
Ночная тень за шкафом, за киотом,
И маятник, недвижный, как луна,
Что светит над мерцающим болотом!
ОНА
Я знаю женщину: молчанье,
Усталость горькая от слов
Живёт в таинственном мерцанье
Её расширенных зрачков.
Её душа открыта жадно
Лишь медной музыке стиха,
Пред жизнью, дальней и отрадной,
Высокомерна и глуха.
Неслышный и неторопливый,
Так странно плавен шаг её,
Назвать нельзя её красивой,
Но в ней всё счастие моё.
Когда я жажду своеволий
И смел и горд – я к ней иду
Учиться мудрой сладкой боли
В её истоме и бреду.
Она светла в часы томлений
И держит молнии в руке.
И чётки сны её, как тени
На райском огненном песке.
В «цех поэтов» входила и А. Ахматова (1889-1966) Своё отрочество она провела в Царском Селе в атмосфере поклонения гению Пушкина, однако, не обошло её и типичное для того времени влияние французских символистов и А. Блока, и А. Белого.
Михаил Кузьмин, автор предисловия к одному из её сборников, отметил черту её незаурядной внешности: «широко открытые глаза на весь милый, родственный и горестный мир». Г. В. Адамович, очарованный ею, вспоминает с восхищением: «Анна Андреевна поразила меня своей внешностью. Теперь, в воспоминаниях о ней, её иногда называют красавицей; нет, красавицей она не была. Но она больше чем красавица, лучше чем красавица. Никогда не приходилось мне видеть женщину, лицо и весь облик которой повсюду, среди любых красавиц, выделялся бы своей выразительностью, неподдельной одухотворённостью, чем-то сразу приковывавшим внимание».
А вот, как описывает Ахматову Игорь Северянин:
Послушница обители Любви
Молитвенно перебирает чётки.
Осенней ясностью в ней чувства чётки.
Удел – до святости непоправим.
Он, Найденный, как сердцем не зови,
Не будет с ней в своей гордыне кроткий
И гордый в кротости, уплывший в лодке
Рекой из собственной её крови.
Уж вечер. Белая взлетает стая.
У белых стен скорбит она, простая.
Кровь капает, как розы, изо рта.
Уже осталось крови в ней немного,
Но ей не жаль её во имя Бога;
Ведь розы крови – розы для креста…
1925
Ахматова никогда не пользовалась скандальной известностью; но её читали даже гимназистки.
Анна Ахматова
***
И мальчик, что играет на волынке,
И девочка, что свой плетёт венок,
И две в лесу скрестившихся тропинки,
И в дальнем поле дальний огонёк, -
Я вижу всё. Я всё запоминаю,
Любовно-кротко в сердце берегу.
Лишь одного я никогда не знаю
И даже вспомнить больше не могу.
Я не прошу ни мудрости, ни силы.
О, только дайте греться у огня!
Мне холодно… Крылатый иль бескрылый,
Всесильный Бог не посетит меня.
1911
***
Дверь полуоткрыта,
Веют липы сладко…
На столе забыты
Хлыстик и перчатка.
Круг от лампы жёлтый…
Шорохам внимаю.
Отчего ушёл ты?
Я не понимаю…
Радостно и ясно
Завтра будет утро.
Эта жизнь прекрасна,
Сердце, будь же мудро.
Ты совсем устало,
Бьёшься тише, глуше…
Знаешь, я читала,
Что бессмертны души.
1911
Из поэтов, близких к акмеизму, ближе всего к Ахматовой был Осип Мандельштам (1891-1938). Их связывала тесная дружба, о которой рассказывали современники. Они могли говорить друг с другом часами.
Лирика Мандельштама была философичной и требовала от читателя большой культуры. Н. Гумилёв писал о нём: «Его вдохновителями были только русский язык… да его собственная видящая, слышащая, осязающая, вечно бессонная мысль».
О. Мандельштам
***
На бледно-голубой эмали,
Какая мыслима в апреле,
Берёзы ветви поднимали
И незаметно вечерели.
Узор отточенный и мелкий,
Застыла тоненькая сетка,
Как на фарфоровой тарелке
Рисунок, вычерченный метко,-
Когда его художник милый
Выводит на стеклянной тверди,
В сознании минутной силы,
В забвении печальной смерти.
1909
***
Когда удар с ударами встречается
И надо мною роковой,
Неутомимый маятник качается
И хочет быть моей судьбой,
Торопится, и грубо остановится,
И упадёт веретено –
И невозможно встретиться, условиться,
И уклониться не дано.
Узоры острые переплетаются,
И, всё быстрее и быстрей,
Отравленные дротики взвиваются
В руках отважных дикарей…
1910
По-разному сложились судьбы поэтов, упомянутых здесь. После Октябрьской революции многие из них оказались в эмиграции, оставшиеся в России подверглись репрессиям, Гумилёв был расстрелян, Цветаева, вернувшись на родину, покончила жизнь самоубийством.
Страшный 1917 год разделил русскую культуру на две ветви и, по выражению Н. Суховой*, «разбил единую картину жизни лирики на её отдельные, чаще всего трагические, судьбы. «Культурный ренессанс», «Утончённая эпоха» были уничтожены».
______
* Н. Сухова «Утончённая эпоха». Поэты серебряного века, Москва 2005
