В выпуске:
В. Шаламов
Т. Буевич
.......................«Жизнь поэта Шаламова,
........................Судьба поэта Шаламова -
........................Одна огромная рана
........................На груди у всех,
........................Кто талантлив»
................................А. Суршков*
Варлам Шаламов
(5 июня 1907 – 17 января 1982)
Стихи – это судьба, не ремесло,
И если кровь не выступит на строчках,
Душа не обнажится наголо,
То наблюдений, даже самых точных
И самой небывалой новизны
Не хватит у любого виртуоза,
Чтоб вызвать в мире взрывы тишины
И к горлу подступающие слёзы.
1962
Будучи совершенно невиновным, Варлам Шаламов провёл в ГУЛАГе 18 лет, и даже после этого срока ещё 2 года вынужден был жить и работать на Колыме, так как не имел возможности уехать оттуда.
В хрущёвскую оттепель он был реабилитирован; но это не принесло ему признания как литератору. Две главные книги Шаламова – «Колымские тетради» (поэзия) и «Колымские рассказы» (проза) долгое время не издавались, даже тогда, когда он получил возможность жить в Москве.
Рассказы составляют собой одно художественное целое; автор называл их иногда очерками, иногда мемуарами. У этого произведения строго документальная основа, хоть и не следует всегда отождествлять героя с автором. Иногда автор, казалось бы, далеко отходит от биографической документальности. Так в рассказе «Шерри-бренди» он описывает смерть Осипа Мандельштама, как если бы сам присутствовал при кончине поэта. Шаламов находился и выживал в таких же условиях. Документальность – одна из особенно ярких черт его прозы, домысливая внутренний мир своих героев, он с фотографической точностью передаёт жизненную среду.
«Поэт умирал. Большие, вздутые голодом кисти рук с белыми бескровными пальцами и грязными, отросшими трубочкой ногтями лежали на груди, не прячась от холода. Раньше он совал их за пазуху, на голое тело, но теперь там было слишком мало тепла. (…) Тусклое электрическое солнце, загаженное мухами и закованное круглой решёткой, было прикреплено высоко под потолком. Свет падал в ноги поэта – он лежал, как в ящике, в тёмной глубине нижнего ряда сплошных двухэтажных нар. Время от времени пальцы рук двигались…»*
В лексике произведений Шаламова лагерный сленг сведён до минимума, неупотребление нецензурных выражений не делает его прозу менее правдивой.
Не претендуя на роль судьи, Шаламов, полемизируя с известным высказыванием Хрущёва, будто писатель должен быть «подручным» КПСС, пишет: «Писатель становится судьёй времени, а не «подручным» чьим-то, и именно глубочайшее знание, победа живой жизни даёт право и силу писать».
Надо отметить, что в высказываниях и записях Варлама Шаламова иногда встречаются противоречия. Думаю, причина этому – то короткое время, когда после лагерей и ссылки он наконец-то мог писать, и времени у него на выполнение задуманной им задачи было мало. Кроме того, такой огромный срок советской каторги, значительная часть которого была проведена на тяжелейших работах, и невозможность быть напечатанным на родине даже после реабилитации, - всё это не могло ни сказаться на его характере и психике.
Первый свой срок он получил в 1929 году за распространение «Завещания Ленина» и связь с троцкистской оппозицией.
Приехав в Москву из родной ему Вологды и поработав некоторое время дубильщиком на кожевенном заводе в Кунцево, он поступает в МГУ на правоведческий факультет. Будучи студентом, он посещает литературные кружки, увлекается поэзией Блока, пишет свои стихи. Взгляды его отличались независимостью, и оценки его часто удивляли окружающих. Самым великим он считал Достоевского, Андрея Белого называл последним великим русским писателем, преклонялся перед Гоголем и Пушкиным.
Закончить университет ему не удалось: он был осужден на три года заключения в лагерях. После освобождения он возвращается в Москву, работает во второстепенных журналах, женится, у него рождается дочь. Удовлетворённости литературным трудом нет, его печатают крайне редко.
Я беден, одинок и наг,
Лишён огня.
Сиреневый полярный мрак
Вокруг меня.
Я доверяю бледной тьме
Мои стихи.
У ней едва ли на уме
Мои грехи.
И бронхи рвёт мои мороз
И сводит рот.
И, точно камни, капли слёз
И мёрзлый пот.
Я говорю мои стихи,
Я их кричу.
Деревья голы и глухи,
Страшны чуть-чуть.
И только эхо с дальних гор
Звучит в ушах,
И полной грудью мне легко
Опять дышать.
Это стихотворение написано незадолго до нового ареста. В 1937 г. он осуждён за «контрреволюционную троцкистскую деятельность» на 5 лет лагерей с использованием на тяжёлых работах. И вот, в холодный дождливый августовский день он вместе с другими заключёнными прибывает в бухту Нагаево на Магадан. Работа в забоях золотого прииска, магаданская тюрьма, куда он попал по «Делу юристов», пересылка, опять лагерь, земляные работы, угольный забой, новый срок летом 1943 г. – 10 лет за антисоветскую агитацию: он назвал Ивана Бунина великим русским писателем. На личном деле Шаламова стояла буква «Т» - как троцкист он мог быть занят лишь на самых тяжёлых работах.
***
След твоих ног на тропинке таёжной
Ветрам я не дам замести.
Песок сохранит отпечаток ничтожный
Живым на моём пути.
Когда-нибудь лёгкую вспомню походку,
Больную улыбку твою.
И память свою похвалю за находку
В давно позабытом краю…
***
В закрытой выработке, в шахте,
Горю остатками угля.
Здесь смертный дух, здесь смертью пахнет
И задыхается земля.
Последние истлеют крепи,
И рухнет небо мертвеца,
И, рассыпаясь в пыль и пепел,
Я домечтаю до конца.
Я быть хочу тебя моложе,
Пока ещё могу дышать.
Моя шагреневая кожа –
Моя усталая душа.
Умирающим после карцера, живым скелетом, поэт попадает в больницу, в палату врача П.С. Калембета. Опять прииск, работа в шахте. Летом 1945 г. – опять больница, пользуясь поддержкой врача А.М.Пантюхова, получает работу культорга больницы. Удивительно, что в больничной библиотеке он находит роман Марселя Пруста «В поисках утраченного». Роман вдохновляет его, и уже после ссылки он пишет в одном из своих рассказов: «Кто будет читать эту странную прозу, почти невесомую, как бы готовую к полёту в космос, где сдвинуты, смещены все масштабы, где нет большого и малого? Перед памятью, как перед смертью, - все равны, и право автора запомнить платье прислуги и забыть драгоценности госпожи. Горизонты словесного искусства раздвинуты этим романом необычайно».
Осенью1945 г. Шаламов пытается бежать. Новое дело без срока за побег, штрафной прииск. Через год, истощённый и больной он опять попадает в больницу, где встречает доктора Пантюхова, который направляет его на фельдшерские курсы и после окончания их работает в хирургическом отделении Центральной больницы для заключённых.
Условия сталинских лагерей приводят Варлама Шаламова к выводу, что сталинская каторга делает людей злыми и низкими, пробуждая и обнажая в них всё самое худшее, что бывает присуще человеку. Но не каждый осуждённый был подвержен моральному разложению голодом, непосильным трудом и чудовищным унижением личности. Шаламов отмечал, что «более достойных людей, чем религиозники в лагерях» он не видел.
В своих стихах поэт постоянно обращается к Богу.
«…на коленях
Я с Богом, кажется мирюсь,
На мокрых каменных ступенях
Я о спасении молюсь».
Несмотря на то, что в своих рассказах Шаламов неоднократно заявлял о своём неверии в Бога, его стихи наполнены библейскими мотивами. Бог для него был олицетворением нравственности. Он считал, что человек наделён свободной волей, и от него самого зависит, куда она будет направлена.
13 октября 1951 г. окончился срок заключения поэта; но ещё два года он остаётся в ссылке, работая в лагерном медицинском пункте.
И вот, наконец 12 ноября 1953 г. он возвращается в Москву.
Выжить в этих чудовищных условиях ему помог не только его независимый мужественный, характер и редкие счастливые встречи с помогшими ему людьми, но и поэзия – стихи, которые слагал он и отшлифовывал в своей памяти, не имея возможности писать. Создавая свои произведения, он по многу раз проговаривал их про себя, перебирая множество вариантов. Живущая в нём поэзия свидетельствовала ему, что он может думать, творить, что он живёт вопреки всему. На грани небытия он мог думать о любви, добре и зле, искусстве, космосе, истории своей страны…
Стихи любимых поэтов возникали у него в памяти в самые тяжёлые моменты его жизни, а вернее в моменты умирания, когда смерть подходила к нему вплотную.
***
Квадратное небо и звёзды без счёта.
Давно бы на дно провалилось оно,
И лишь переплёты железных решёток
Его не пускают в окно.
Весь мир на цепи. Он сюда не прорвётся
К свободе, что жадно грызёт сухари,
И ждёт, пока ей в этом чёрном колодце
Назначат свиданье цари.
***
В этой стылой земле, в этой каменной яме
Я дыханье зимы сторожу.
Я лежу, как мертвец неестественно прямо
И покоем своим дорожу.
Нависают серебряной тяжестью ветви,
И метелит метель на беду.
Я в глубоком снегу, в позабытом секрете,
И не смены, а смерти я жду.
***
Память скрыла столько зла –
Без числа и меры.
Всю-то жизнь лгала, лгала.
Нет ей больше веры.
Может, нет ни городов,
Ни садов зелёных,
И жива лишь сила льдов
И морей солёных.
Может, мир – одни снега,
Звёздная дорога.
Может, мир – одна тайга
В пониманье Бога.
***
Я жив не единым хлебом,
А утром, на холодке,
Кусочек сухого неба
Размачиваю в реке…
Шаламова прекрасно знал русскую поэзию, с огромным уважением относился к Пушкину и Баратынскому, высоко ценил и любил Блока и Пастернака; но более всего близки ему были Фет и Тютчев. «Я вышел в свет дорогой Фета», - пишет он, Тютчева называет «вершиной русской поэзии».
Поэтом Шаламов стал позже, чем прозаиком. Он пишет:
«Поэзия – дело седых,
Не мальчиков, а мужчин,
Израненных, немолодых,
Покрытых рубцами морщин».
В своих стихах Шаламов является нам поэтом-мыслителем, прошедшим долгие дороги страданий. Колымский опыт сделал его стихи чёрно-белыми; но от этого они воздействуют на читателя не менее остро, оставляя глубокие, незабываемые впечатления.
СТЛАНИК.
Ведь снег-то не выпал. И, странно
Волнуя людские умы,
К земле пригибается стланик.
Почувствовав запах зимы.
Он в землю вцепился руками,
Он ищет хоть каплю тепла
И тычется в стынущий камень
Почти неживая игла.
Поникли зелёные крылья
И корень в земле – на вершок!..
И с неба серебряной пылью
Посыпался первый снежок.
В пугливом своём напряженье
Под снегом он будет лежать.
Он – камень. Он – жизнь без движенья,
Он даже не будет дрожать.
Но если костёр ты разложишь,
На миг ты отгонишь мороз,
Обманутый огненной ложью
Во весь распрямляется рост.
Он плачет, узнав об обмане,
Над гаснущим нашим костром,
Светящимся в белом тумане,
В морозном тумане лесном.
БУХТА.
Легко разгадывается сон
Невыспавшегося залива:
Огонь зари со всех сторон,
И солнце падает с обрыва.
И, окунаясь в кипяток,
Валясь в пузырчатую воду,
Нагорный ледяной поток
Обрушивается с небосвода,
И в миг меняется масштаб
Событий, дел, земли, природы –
Покамест пароходный трап
Спеша нащупывает воду.
И крошечные корабли
На выпуклом огромном море,
И край земли встаёт вдали
Миражами фантасмагорий.
1960
После реабилитации он наконец-то мог жить в Москве. Семья его распалась ещё ранее, и попытка создать новую была неудачной. Он жил одиноко в узенькой восьмиметровой комнате на первом этаже дома №10 по Хорошевскому шоссе, писал, и рядом с ним было одно любящее его живое существо – кошка Муха. Часто она сидела на столе и смотрела, как он работает. Когда она погибла, он разыскал её труп, принёс домой, обмыл, простился с нею и похоронил.
В 1972 г. ему выделили просторную комнату тоже в коммунальной квартире, в доме №6 по Васильевской улице. Комната эта была с балконом и ему очень нравилась.
В 1979г. тяжелобольного семидесятидвухлетнего писателя отправили в дом инвалидов. Он боялся этого, не хотел туда переезжать, просил, чтобы его бывшей жене передали просьбу о встрече с ним; но она не могла придти к нему после перенесённого инсульта, а дочь сказала, что не знает своего отца.
В доме инвалидов его посещали знакомые, им интересовались зарубежные корреспонденты особенно после присуждения ему французской премии Свободы, которую он, конечно же, не получил. Такое оживление интереса к Шаламову привело к тому, что его перевели в психоневрологический дом инвалидов, где посещения больных были запрещены. Через два дня после этого, 17 января 1982 года великого русского поэта Варлама Шаламова не стало.
***
Толпа гортензий и сирени
И сельских ландышей наряд –
Нигде ни капли смертной тени,
И вся земля – цветущий сад.
И майских яблонь пух летает,
Легчайший лебединый пух,
Неисчислимой белой стаей,
И тополя шуршат вокруг.
И ослепительное лето
Во все цвета и голоса
Гремит, не веря в смерть поэта
И твёрдо веря в чудеса.
2 июня 1960 г.
ПАУК.
Запутать муху в паутину
Ещё жужжащей и живой,
Ломать ей кости, гнуть ей спину
И вешать книзу головой.
Ведь паутина – это крылья,
Остатки крыльев паука,
Его повисшая в бессилье
Тысячелапая рука.
И вместо неба - у застрехи
Капкан, растянутый в углу,
Его кровавые потехи
Над мёртвой мухой на полу.
Кто сам он? Бабочка, иль муха,
Иль голубая стрекоза?
Чьего паук лишился слуха?
Чьи были у него глаза?
Он притворился мирно спящим,
Прилёг в углу на чердаке,
И ненависть ко всем летящим
Живёт навеки в пауке.
1958
*«Шерри-бренди».
______________________
Татьяна Буевич
БУХТА НАГАЕВА
Болтает в сером море корабли,
И серый дождь густою пеленою
Скрывает очертания земли,
В которой никогда не встречусь я с тобою.
Я знаю, больше никогда
В былую жизнь мне не вернуться,
И бьет в лицо холодная вода,
С дождем мешаясь, слезы льются.
Вот-вот мы тронемся. Кричат
И бьют прикладами нас конвоиры,
Овчарки, броситься готовые, рычат,
И жмемся в кучу мы, ничтожны, сиры.
И мысли нет: "За что?", и острой боли нет
В душе, что сжалась в непогоде,
И мне не нужен более ответ
На то, что сделано с народом и в народе.
Вот тронулась колонна. Грузовик
Захрюкал, зарычал, затрясся,
И каждый головой своей поник,
И потекла навстречу с сопок трасса.
***
…………..Я доверяю бледной мгле
…………..Мои стихи.
…………..У ней едва ли на уме
…………..Мои грехи.
…………………………В. Шаламов
В забое и пещерной сырости
……..в полярный мрак
откуда взять им было милости,
……..и выжить как?
Но рвались из груди в молчании
…………у них стихи
….от муки голода, отчаянья
…………..и от тоски.
…И перехватывал дыхание,
……… и жёг мороз,
и превращал воспоминание
……..в кристаллы слёз.
И всё ж в далёком заключении
………….живых едва
..формировались в заточении
……...……стихов слова.
_________________________
*
http://www.stihi.ru/2007/06/10-1904
