И снова с Моцартом, и снова с Амодеем,
и снова с гением, фигляром и злодеем —
все роли сыграны, растрачен дар Изоры,
и скоро занавеса выплывут узоры.
Я еду. Слушаю. Девятая дорога
то в гору тянется, то под гору полого,
то изгибается, то выпрямляет спину,
как будто дразнит человека и машину.
Будь я как ты — поэт, я был бы осторожней:
кто может знать, что там в канаве придорожной? —
взметнется, взвихрится последнее мгновенье…
любимцам божьим не предписано старенье, —
их, амадеусов, аптекарь скуп и страшен,
их чаша пенится, и не минует чаша.
Бруклайнской зелени нелепые потуги,
я никогда не изменю деревьям Луги:
я буду помнить эти белые пространства
в минуты гордости и полного засранства. —
Но сердце, кровью наполняющее вены,
что Иов твой, уже готово на замены.
