Ввиду очевидных причин часто задумываюсь о судьбах поэзии и неприкладного искусства вообще в современном мире. И вот к каким неутешительным для нынешних поэтов выводам прихожу.
Неприкладное искусство и поэзия вынуждены так или иначе копировать действительность, если они на что-то претендуют. Это неизбежно, и так было всегда. И ничего страшного от этого не было – до последнего времени.
До последнего времени – потому что ХХ век, по большому счёту, привёл человечество к следующему:
1. Лошади, бывшие до этого спутниками человека на всём протяжении его истории, сменились автотранспортом и железными дорогами.
2. Возможность перевода информации в цифровую форму и её существование в такой форме сделало понятие «копии» бессмысленным.
3. Сотовая связь фактически устранила пространство.
4. Интернет создал информационное поле, которого никогда ранее не существовало.
И люди, у которых нет сотовой связи-интернета и т.д., становятся маргиналами. Но даже и эти маргиналына лошадях не ездят.
А искусство всегда рассматривало и изображало так или иначе средних людей, маргиналы изначально исключены из сферы интересов искусства. По-другому и быть не может.
Ну и смотрите теперь сами:
Дон Кихот сегодня никак не мог бы обзавестись лошадью, Отелло обратился бы к услугам частных детективов, Ромео и Джульетта перекидывались бы смс-ками, Макар Девушкин звонил бы своей возлюбленной по телефону, в крайнем случае по стационарному, и т.д..
Легко догадаться, что уже это превратило бы соответствующие произведения в такую чушь, что и говорить не о чем. Я бы сказал так: поэзия предполагает наличие лошадей, писем, отсутствие информационного пространства нынешнего.
Поэзия не может существовать в мире комбайнов, автомобилей, интерета и мобильников. И это не плач о погибшей поэзии, а констатация фактов. И понятие «современная поэзия» в наше время, в начале 2008 года, бредово просто.
Что остаётся поэтам? Остаётся писать о тех блаженных временах, когда не было интерета, мобильников и автомобилей. Ну а смысл-то? Пушкина не переплюнуть, и Горация, и Шекспира.
Что ещё остаётся? Писать о чисто человеческих взаимоотношениях, не предполагающих мобильников и прочего. Что, собственно говоря, и наблюдаем опять-таки сейчас – поэмы о первых любовных утехах, повести о первой менструации и т.д..
А о чём писать-то? Только у человека и осталось что первые любовные утехи да первая смерть, но об этом Толстой и Достоевский с Пушкиным столько понаписали, что лучше напишешь, а вот о первой менструации – нет, не писали. Это и остаётся
А о первых половых утехах хорошо писал Бунин опять же, да и Набоков.
Мужчинам поэтому не о чем больше писать, а у женщин – козырный туз, первая менструация. Чем и объясняется всплеск интереса к «женской прозе» и, можно сказать, расцвет этого жанра.
Однако на первой менструации далеко не уедешь. И приходится писать о психологии так или иначе. И тут опять выскакивает та же компания – Гораций, Овидий, Шекспир, Толстой, Достоевский.
Собственно, словесное творчество исчерпано.
О чём кстати писал Хармс – так что об исчерпанности словесного творчества тоже уже написали, и последняя пядь земли уходит из-под ног.
О чём же писать ещё? Писать, объективно глядя на вещи, не о чем, да и незачем, по большому-то счёту, разве что чтоб денег срубить на книжках.
Что, понятное дело, не отменяет литературы как таковой и «современного литературного процесса». Пишут, и пишут много.
Пишут о социальных изменениях в современном обществе, но лет через десять всё это становится до такой степени неактуально, что только в макулатуру. Поэзия и литература не могут, не могут существовать без лошадей и бумажных писем по крайней мере.
А что восторженные мальчики, которым не дают покоя лавры Пушкина, не переведутся, равно как и девочки, повисающие у этих мальчиков на шее, – так то да. И что будут эти мальчики участвовать в конкурсах поэтов – так то тоже да.
И нельзя сказать, что эти мальчики неудачники, отставшие от жизни.
Остепенятся, а девочки, у них на шее повисавшие, нарожают им детей, и всё у них будет чинно-блинно.
Будут те мальчики преуспевающими менеджерами, а в крайнем случае – корпортивные гимны транснациональным компаниям будут писать, объявления стихотворные, пиар-статьи в конце концов. Ничто не исчезает просто так, талант найдёт себе место.
Опять же были такие мальчики как Эдичка Лимонов и Евгений Евтушенко – так те и ещё дальше пошли, слава им и почёт, и никто ничего не говорит.
Вот только на то, что «вознёсся я главою непокорной» и «мой прах переживёт» уповать не стоит совершенно.
Не вознесёшься и не переживёшь, ибо лошадей и бумажных писем нет, но подёргаться можно.
О том собственно Маяковский и говорил ещё сто лет назад: место поэта в современном мире – это место пиарщика, и стихи надо писать про соски и про папиросы.
Это и есть истинная современная поэзия, которую читают и любят миллионы восторженных читателей. Галина бланка – буль-буль!
Вот вам современная поэзия, вот вам футуризм и обэриутство в одной строчке (буль-буль!). Сколько лет прошло с тех пор как эти строки были выдуманы, сколько с тех пор «поэтов» сочинили и выпустили в свет свои стихи, и где они теперь?
А «галина бланка – буль-буль!» живёт в наших сердцах, хотя я например и не помню уже, как она выглядит и что это вообще такое. Вот это, кстати, если прах и не переживёт, то просуществует точно дольше современных «стихов» о розах-морозах-любовях-кровях.
И это констатация факта. Маяковский был прав, и Хармс был прав.
Галина бланка – буль-буль!
А Пушкина и Шекспира ещё никто не отменял.
«Современная» же «поэзия» в лице «современных поэтов», «участвовавших в конкурсах», «выпустивших две книги стихов» и «вошедших в шорт-лист» идёт… Ну, известно куда идёт. В ногу и с песнями.
Если, конечно, «современный поэт» очередной буль-буль не сочинил. Но тогда и говорить надо про буль-буль, а не про шорт-лист и две книги стихов.
