В восемь утра на лестничной клетке толпа неизвестных, уже потерявших лицо с недосыпа и горечи пьяных утрат.
Мечтают об отпуске, море и лете и ноют, мол, прессу пропустят, играют в улыбки, хоть нет уже силы играть.
И каждое утро по сотне дискуссий, похожих на приступ больных лунатизмом: «А что на обед в придорожном кафе, вы не в курсе?»
«Нет-нет, я не в курсе, быть может, корица да яблоки? – Что за изыски! Навряд ли вкуснее конфет… - Ох, не спорьте о вкусе!»
Толпа вылетает за двери подъезда, роняет свой хлам, подбирает,
И каждый в свое положенье и место, по личным делам. Но дверная
Железная ручка не костенеет в мороз, и подъезд не немеет.
«Люблю тебя». Тенью по ободу стен. Вот гадаю теперь – а не мне ли?
Да если бы. Что тут скрывать, коли я здесь, увы, неизвестна.
Слишком притоптана подле трава, у старого горе-подъезда.
На двадцать шестом этаже, как обычно, поют и бренчат на гитаре,
Да что неизвестна. Похоже, уже забыта, почти легендарна.
В шестнадцать-ноль-ноль мимо этих дверей пройдут две глухие старушки.
Откройте, прошу вас, в чужой конуре как-то особенно душно.
Откройте, пусть в серый промозглый подъезд проникнет белесая стужа.
Прошу, отворите! Ушли наконец. Бездушно. Так лучше. Так – нужно.
В подъездах не бьют бутылей и не пьют из стаканов – здесь все примитивней,
И если бездомный опять заболел, умрет, как ни странно, от тифа.
В подъездах выкручивать лампы давно разучились, раз времени нету –
Ведь эти жильцы видят главным любовь, дискуссии, море, конфеты…
Здесь слишком не ценится день, и вечером люди забудут о лете и кофе.
Здесь фонари зажигают затем, чтоб увидеть, как стены расписаны кровью.
Здесь я легендарная лишне. Легенд не читают, видно, боятся чего-то.
Спичку потушит мальчишка. Да что поджигать, если пусто даже в почтовых…
