Расстоянье телефонного звонка. Книга стихов

Виталий Кабаков







РАССТОЯНЬЕ ТЕЛЕФОННОГО ЗВОНКА




ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ

в стихах






















Издательство «Книга-Сэфер»
Москва – Кфар-Саба
2008




Художественное оформление: Генеса Кабакова
Корректура, верстка: Неся Неплох






В книгу Виталия Кабакова вошли стихи, написанные за более чем тридцатилетний период.
































       






 Не уверен, что мои внуки, Исроэль-Илиягу Неплох и Хана-Либа Неплох, а также, остальное потомство, в коем я продолжусь генетически, будет читать по-русски.
(Кстати, их мама, моя старшая, Неся, наверняка обидится, что я, как всегда, ее обделил, не упомянул особо. Зато она значится на обороте титула книги).
Да, не прочтут они книгу деда, а если и прочтут, им – воспитанным в ином языковом и ценностном мире – моя ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ будет не нужна и не понятна.
Прочтут ли ее мои русские православные, но от этого не менее любимые племянники Маша, Илюша и близнецы Иосиф и Иван, а также их сестра по замечательной маме Лене Сонечка дядину книгу – также сомневаюсь.
Тем не менее, теребит желание посвятить эту книгу внукам, а точнее – внуку. Первому т.д.
Но, уже самим этим желанием и текстом понимаю, как же я похож на моего отца, с которым мы не сходимся, до крика, до неприятия ни по одному вопросу быта и мироздания.
И поэтому, я посвящаю все, что написал –
моему отцу.
Марку Кабакову.

И маме моей.

Маме.

.


































Владимир Микушевич

Дымократ
Отечества и дым нам сладок и приятен.
Г.Р.Державин.
Конфигурацию изменчивого дыма
Назвать материей готов я под шумок;
Взглянул бы я на Крым, но под названьем Крыма
На веки вечные останется мазок.

Художник – дымократ, премудрость мира – сажа,
Дым горек для сердец и для несытых глаз,
А жёлто-синий Крым – подобие пейзажа,
Которым заживо прельщает вечность нас.

Это стихотворение я посвятил в 1990 г. деду Виталия Кабакова художнику Исаю Михайловичу Зейтману. «Взглянул бы я на Крым» тогда было простым сослагательным наклонением (стихотворение написано в поезде, идущем на юг), а теперь «взглянул бы я на Крым» абсолютное сослагательное наклонение, которое только и знает история, всё равно что «взглянул бы я на Рим» или на Иерусалим…
Крым имеет особое значение для всей этой семьи. Гоген сказал о Ван-Гоге: «…В Арле всё – набережные, мосты и лодки, весь юг – становилось для него Голландией». Так для И.М.Зейтмана Подмосковье, точнее, Малаховка становилась Крымом, ибо с Крыма начиналось и Крымом кончалось тогда Средиземноморье,
«Где обрывается Россия
Над морем чёрным и глухим...»
(Осип Мандельштам),
а И.М.Зейтман ничего другого не писал, и осень была для него югом, «палящая осень». Отец Виталия, поэт Марк Кабаков – тоже певец Крыма, и Крым, Феодосия распространяют своё излучение на всю книгу Виталия Кабакова, недаром названную «Мой дом».
Всё у того же Державина есть строка: «Дымятся серым дымом домы». Лидия Гинзбург писала об этой строке: «…это элемент, отбившийся от Андрея Белого и футуристов, и, разумеется, наше восприятие его совершенно фиктивно, так как во времена Державина он означал нечто другое или ничего не означал». А суть в том, что во времена Державина дым поднимался над домом, тогда как теперь дым – всё, что осталось от дома. Вот подспудная тема Виталия Кабакова, как и его деда, и его отца.
Книгу Виталия, наверное, уже сейчас пора включить в серию «Литературные Памятники». Это типичнейшая московская поэзия конца двадцатого века (не знаю, как иначе назвать эту лирическую ноту в отличие от Парижской, ноту, замешанную на ностальгическом всхлипе, но не позволяющую себе истерически разрыдаться, чтобы остались всё-таки стихи, а не слёзы, ибо слёзы слишком быстро просыхают, да и Москва слезам не верит, а поэт хочет, чтобы ему поверила именно Москва).
Центральное поэтическое переживание Виталия Кабакова – так называемые КСП, клубы самодеятельной песни, на мой взгляд, единственное, что было тогда в поэзии живого, кроме самиздата и андеграунда. Я чувствую в книге присутствие нашего друга Леонида Семакова, (книга напоминает, как нам обоим его недостаёт). А ещё в книге целая галерея откликов, именно откликов, а не влияний, хотя в них нельзя не расслышать
«носителей громких имён,
Чьи стоны звучат ещё эхом
В немых коридорах Времён».
Тут и Светлов, и Самойлов, и Левитанский, но суть книги в том, что все они в её авторе, все они – её автор Виталий Кабаков, законный наследник семейного достояния, даже если это достояние – дым отечества, где самая демократия – лишь дымократия, а художник – дымократ.





























































Э К С К У Р С А Н Т









































55


девка – в пальму – тонка, то ли пальма, как девка, стройна,
тут кого что волнует, страна на сравненья богата,
в сорока километрах намедни случилась война,
жеребенок пасется на пустоши подле Бней-Брака.

угадай назначение слов, и ответить сумей.
как запретный удар ниже пояса носятся брюки,
знать бы загодя, где и когда мне подстелют постель,
да язык изучить, на котором общаются внуки.

мне еще не хватало к себе относиться всерьез,
по утрам позволяя глазеть с любопытным нахальством,
наблюдая развитье цветов и молочных желез…
научиться б в оставшейся жизни завязывать галстук.





































Владимиру Самойловичу

вот и ты уверился в том, что не стоит веры
ни жена, ни книга, ни женщина, ни погода
на земле прописки, а также в стране исхода
все не только кошки, не только ночью, не только серы.

вот и он решился учить язык, да забросил,
потому что пассивны слова, а не только геи,
по привычке из двух всегда выбирать обеих,
на вопрос о весне всегда отвечать про осень.

вот и вы влюбились, и вам не хватает суток
ни на повидаться, ни даже сходит постричься,
ибо даже в постели, – а где ж, – соблюдать приличья.
лучше полный судок к обеду, чем здравый рассудок.

вот и я зажился на свете до юбилея.
время дать отдохнуть душе и окрепнуть мышцам.
написал однажды в дневник на досуге рыцарь:
«Не забыть положить соль. Помолись. Успею».


15-16 февраля 2002 года. Израиль.


















Ответ автора доктору И.Лиснянскому по поводу наличия личных местоимений
в книге Я.Когана, изданной автором.

Якову Когану

Зазря трудились лучшие умы,
Законы, педагогика, семья...
Дитя не может знать, что значит «мы»,
Ему доступно то, что значит «я».

«Мир мною жив, задуман и рожден,
В сомнениях и муках бытия!»,
Ребенку и не нужно знать про «он»,
Ему довольно знания про «я».

Что в этом «я» поэта и мальца?
Кому дано измерить и учесть...
Жизнь, как стихи – от первого лица,
И для того, кому дано прочесть.






















       









ЭКСКУРСАНТ

       Виктору Луферову


Он наблюдал прохладу здешних мест
в два месяца – november и december.
Едва жара сменяется теплом,
цветенье – розам и вольготно мухам,
и беспокойно биржам и мужьям,
чьи женщины фригидны понаслышке.
А цитрусы пылятся на столах.

Дождь – он узнал, - пользителен втройне:
для почвы, для страны и просто, так как
является неоспоримым фактом
разнообразья сущего, замен
одежд, измена настроенья.
Камен и экскрементов наслоенья,
так называемый культурный слой,
оставим, как и он, экскурсоводу.
Попроще про болезни, про погоду,
нехватку денег, нелады с семьей,
превратности любви, детей успехи.
Он вспоминал про плотские утехи,
всегда, когда лишался их. Луны
повернут – он приметил – тонкий серп
по отношенью к зрению не так,
как в тех, нездешних, тамошних местах,
в те месяцы: ноябрь и декабрь,
когда мороз сменяет холода,
сминается подошвами вода…

Ее еще там называют: с н е г.


25.12.2001

















* * *

Тот вниз – по ступенькам,
Тот вверх – по ступеням,
Кто – тянет,
Кто – тащит.
Ступням – напрягаться,
Сгибаться – коленям.
Идти – приходящим.
И вместе и порознь,
И правой и левой,
И – сам,
И – похоже…
И как-то под вечер
В районе Бэйт-Эля
Устанет прохожий.
И снова ступени, ступени, ступени.
Ночь. Камень. Иаков.

Одною травой каждый равен со всеми.
Водой – одинаков.

       Первое стихотворение, написанное в Израиле, февраль 2000.




























ИЮЛЬ

       Мише Острикову

Два вечера кряду не видел на небе луны.
Созвездья на месте, но где же ночное светило?
Ведь третьего дня оно было, конечно же, было,
светило в окошко, мешая разглядывать сны.

Тепло, разделившее сутки вернее, чем свет,
воздействовало на подспудный процесс осмысленья,
как нечто сухое и сладкое, вроде печенья,
бисквит, перемешанный с крошкой вчерашних галет.

А море пугалo и жалило слизью медуз.
Вечерним отливом купальщикам гнуло колени
в пути возвращенья на берег. В котором колене
так будет тянуть эмигрантов фантомный Союз?

Но если отлив, он подумал, то, значит, луна
еще существует, согласно закону природы,
естественна и недоступна, как первые роды
жены для мужчины. Хватило б любви и ума.

       2003





























НЕТОЧНЫЙ СОНЕТ

В той стране, где он жил предпоследние несколько лет,
не спросив ни дороги, ни чаю, ни в долг, ни прощенья,
с той поры в дачном погребе банки пылятся варенья,
про которые так никогда не узнает сосед.

Эмиграция не лучший повод исследовать свет.
Выбирая страну, где приемлемо или где примут,
он тем летом не трогал чрезмерно разросшихся примул.
Их народ той страны называет еще: первоцвет.

В той земле, где он прожил последние несколько лет,
где-то в мае, на пляже, песок очищая от кожи,
он увидел созвездья, и были они непохожи,
как в законченном споре заранее известный ответ.

В черной шляпе старик рядом толстую книгу читал.
Улыбнулся, кивнул головой, ничего не сказал.

       2003



























АВТОРСКАЯ ПЕСНЯ

памяти поэта Леонида Губанова

        Владимиру Бережкову


Строй струн кападастр сжал.
Черный бант опоясал гриф.
Я выхожу – губастый нахал.
Я расскажу назначение рифм.

Как над переулком пролетал скворец,
Как из духовушки пальнул малец,
А кабы да не было того мальца,
Не было бы песенки моей конца.

Семеро уселись на мое крыльцо,
Синее, дрянное купили винцо,
А кабы да не было того винца,
На челе бы не было моем венца.

Любушка-голубушка, душа – не зуб.
Выбили – не выплюнешь слюной – в кювет,
А потом отыскивай – в каком лесу,
Подобрал оброненный тобой сюжет.

Строй струн кападастр сжал,
Черным бантом повязан гриф,
Я расскажу про полуподвал,
Куда не опустится ваш лифт.

Пригласила, простынка, на пару снов,
Погости, мол, а потом, останься – так,
Вычистила серое мое пальто,
За подкладкой завалявшийся пятак

Отыскала – старая заначка на метро,
Кстати, и сгодится на один глазок.
Да о чем, я, глупая, еще светло,
Испекла бы к ужину пирожок,

Под моим портретом загаси свечу,
Зелен чай не стоит понапрасну пить.
Я еще немножечко погощу,
А потом поеду – птиц веселить.

Строй струн кападастр сжал,
На грифе банта черный гриф.
Я открываю прощальный бал,
Я вам сыграю простой мотив.

Видите – вокруг все мои друзья,
Просто знамениты или гении,
Только вот автограф получить нельзя.
По причине разницы во времени.

Публика поодаль захватила стул,
Та, что пошустрее оседлала стол,
Тот, кого я ждал, выпил и уснул,
Тот, кого не ждал, не туда пришел.

За билет уплачено одним рублем,
Это ведь не дорого, как хлеб почти,
Так давайте хором меня споем,
Устроим всенародные почести.

Я вам расскажу назначение рифм,
Я ведь ничего вашего не брал.
Только придумал простой мотив,
Только строй струн кападастром сжал.


       1983-85

































* * *


        Владимиру Микушевичу


И вот пребывая в периоде полураспада,
он женщину встретил. Она посадила цветы.
Апрель был холоден. Прогноз предрекал снегопады.
Был северным ветер. Намеренья были просты.

Чисты были звуки. И простыни пахли морковью.
И то, что любовью словами он смел называть,
то сделали руки предметом.
За старым буфетом шушукались мыши,
вино замыкалось на ключ.
Греховными снами ворона царапала ставень.
И голос был свыше.
И месяц мерцал промеж туч.

В то лето способствовал климат цветенью растений,
с рассветом от речки ползла комариная хмарь,
в тетрадях копились слова, так что гнулись колени.

По первой росе уходила от дома Агарь.



       1981






















Памяти Андрея Демыкина (Балла)



Так вот он, твой последний путь,
Твоя последняя стезя…
Ты обожди, Андрей, чуть-чуть,
Покамест мне с тобой нельзя.

Оставить не с кем детвору,
Жена гриппует третий день,
В дождь, транспорт, в холода, в жару,
Из дома выбираться лень.

Все – суета, все – мешкотня,
Всяк жив в кругу своих проблем.
Я девять дней уж без тебя
Хожу, курю, стираю, ем…

Беспечный шабаш мастерских,
Кухонной фронды полумрак,
Бульваров полуночный стих –
Мы вечность проводили так.

Мы водкой запивали хлеб,
Мы в дым прокуривали ночь,
И день был наг, и вечер – слеп,
Мы время прогоняли прочь.

Не поберечься, не сберечь,
Не воротить, не удержать,
Не согрешить, не остеречь…
Но не продать и не солгать,

Но никогда не дешевить –
В работе, с женщиной, в игре,
Но никогда не шестерить –
Ни на суде, ни на игле.

Мы юность провели поврозь,
Мы зрелость порознь обрели…
Как в эту ночь тебе спалось,
Какие сны к тебе пришли…

Прощай, Андрюша, первый друг,
Бесценный, до свиданья…
Тоскливо, пасмурно вокруг,
Пришла пора прощанья…

О, отчего лишились мы
Спасенья в вере в высший смысл,
О, отчего решили мы,
Что с плотью исчезает мысль?

О, дай душе его покой,
Всемилый Боже,
Таков как есть он пред Тобой,
А мы-то что же,

Мы проживем, коль суждено
Кому по сколько…
А поминальное вино
И солоно и горько…

       январь 1989




































ОТТЕПЕЛЬ

       Леониду Семакову.

Почти два года, 83-85, мы жили рядом, в Медведково, и, если Леня не заходил или не зазывал меня к себя, то звонил по телефону. Звонил, как правило, тогда, когда мне, занятому домашними делами, (это был период между рождениями младших детей), было не до разговоров. Приходилось, придерживая трубку локтем, делая какую-то домашнюю работу, что-то отвечать, почти не слушая Ленины монологи. А ему нужно было говорить…
Зато – было лето, дача в Красково. И были почти совпадающие июльские дни рожденья: 1 – Кимельфельда, 5 – моей жены и Микушевича, 7 – Лени… Потом Леня переехал на Ленинский, потом – на Таганку…26 февраля 88 года мы сидели за одним столиком на 40-летии Бережкова в кафе «Синяя птица». А 8.8.88,– как заметил на похоронах Петя Старчик, четыре бесконечности, – Леня умер…

1.

Река оступится – и дальше потечет.

Пол успокоив, наготу прикроем,
не потревожив спящий профиль щек,
лишь поцелуем локон и укроем
зеленым одеялом край ноги,
отыщем ключ от двери за подкладкой,
и выйдем – в магазин, за шоколадкой,
а может, просто так, перекурить.

Мир приоткроет таинства свои,
манящий запах плоти из подъездов,
любой талант перед природой – бездарь, –
воскликни, а теперь повремени,
и побреди по вязкой мостовой,
где, не обвыкнув, снег спешит растаять,
а ты подумай, так и наша память,
да что там память – так и мы с тобой,
до времени покинуть бренный свет
стремимся, не заботясь о здоровье
куреньем, алкоголем и любовью,
стихами, сексом – а различья нет.
Не лучше ли брести куда хочу,
идти, куда влекут свои же ноги,
срифмуем, для приличия с «тревоги»,
или «дороги», или «из берлоги»,
и завершив глаголом: полечу,
но все же не хочу
вас утруждать набором слов невнятных,
лишь для меня занятным и понятным.
Я лучше под гитару промолчу.

2

Ах, не ставьте мне, пожалуйста, на вид,
Что пою я от тоски и от обид,
Для того я эти песенки пою,
Чтобы слушателей видеть на краю.

Ах, простите, что-то я не так сказал,
Реагирует неправильно мой зал,
Этот зал совсем не то чтобы вокзал,
Но хотелось бы, чтоб он не так стучал.

Ах, простите, я хотел сказать скучал,
Это шутка, понимаете, смолчал.
И не то чтобы, подлец, не понимал,
Он должно быть мои мысли прочитал.

Ах, простите, гражданин гипнотизер,
Вы бы видели, как я хожу на двор,
А что делаю я в этом во дворе,
По морозцу, на снежочке, в декабре.

Перед тем с друзьями жидкости попью,
И пою я им и все в себе коплю.
И чем больше пью, тем более коплю
И терплю – о чем пишу, о том терплю.

Уже за полночь расходятся друзья,
Вот тогда на белый снег и выйду я,
И пока терпенье будет истекать,
Я о многом успеваю написать.

В том писаньи привилегия мужчин,
И еврей, и генерал, и нижний чин,
Покупатель, продавец, и мент, и вор,
Приходите пописать со мной на двор.

Ах, простите, мое время истекло.
Я закончу, отряхну свое перо,
Я вернусь домой и вымою ладонь…

За ночь выпал свежий снег на мостовой.


3

Ты хочешь петь – но постарей сперва.
Найди на донце выпитой бутылки
единственно потребные слова:

о доме, где в горшочках резеда,
где не бывают излиянья пылки,
а возлиянья – долги.

И тогда
ты восемь дней не знай объятий женских,
ты восемь дней с постели не вставай,
не совершай движений и поступков,
ты восемь дней не принимай вовнутрь
животных мертвых плоть
и виноградной
дурманящей лозы отрадный сок,
и прочие сто двадцать три запрета
не нарушай ни в мыслях, ни на деле.

А на девятый день,
накинув плащ,
(пальто ли, шубу – судя по погоде),
на улицу войди.
И на природе, на лавке, на погосте, на миру,
достань клочок бумаги из кармана,
иль оторви украдкой край афиши
и напиши:

про дом,
где резеда цветет в горшочке и зимой и летом,
и осенью, и, кажется, весной,
и где объятия бывают – пылки,
а объясненья – кратки…
И слова
звучат доверчиво, чарующе, покойно.
       























* * *

       Александру Михайловичу Ревичу

Застигнутый врасплох,
под фонарем,
стоял старик.
И думал:
о погоде,
о женщине беременной, что место
ему в трамвае нынче уступила,
о вреде сахара и о больной ноге.

Она была на месяце шестом,
лицом нерусская,
была одета в брюки,
и пряная округлость живота
над ними возвышалась.

В двух руках – две сумки:
два пакета молока, яички, сахар,
колбасы копченой торчал тугой коричневый батон.

Старик сидит, и прямо перед ним,
вплотную, глаз едва что не касаясь,
качаются живот и колбаса.
два состояния формы плоти,
два запретных плода,
две сути состояния души,
две фракции истоков мирозданья.
Теснится сочный жир в мясном объеме
и молния приспущена на брюках:
так входит в его зренье белый цвет.
Старик глаза закрыл
и вышел из трамвая.
Ушел домой и встал под фонарем,
врасплох застигнутый.





















* * *
Борису Марковскому

Мы сидели в Киеве, на кухне у Димки, и курили, курили бесконечно и читали. Читали стихи. Свои, друзей, Тарковского, перед которым Боря преклонялся… Он много лет работал полотером. Это давало возможность жить, как сказали бы сейчас, тусоваться в киевских кофейнях на Крещатике...
Потом Боря женился на Алке Аюбовой… потом родилась Катя… Они приезжали к нам в Москву и в Красково… Потом уехали в Германию, развелись… Боря издает журнал, готовит книги и пишет стихи.

Погоды стоят нынче в мае: то дождик, то вёдро.
Черемухи мокрые гроздья клонятся с ветвей.
Я женщину встретил, несущую полные ведра.
Я воду помог донести ей до самых дверей.

Был дом тот по-старому странноприимен и странен.
Уют абажура, некрашеный дощатый пол.
Без умолку дождь колотился в узорчатый ставень.
Как звать – не спросивши, меня усадила за стол.

Я хлеб преломил в этом доме. Я вышел из дома.
Распахнутый ставень тихонько под ветром скрипел.
Все было знакомо, как строчка из первого тома,
Которую я, второпях, записать не успел.

Мы темно-каштановый кофе пьем в теплой кофейне.
Льет дождь за окном, дождь идет за окном всю весну.
Такие погоды сегодня – черемух цветенье.
Когда-нибудь я постучусь в этот дом. И усну.


1979 г.
















Юбилейные



       Поздравление книгопокупателю от книгопродавца

       Марику Камцану

        «…не продается… но можно…»
Пушкин
       
       (камцан – скупой, ивр.)

Да, здравствуй, Марик, покупатель книг,
Смотритель корешков, страниц листатель,
Ценитель переплета, букв читатель,
Книгопродавцев кореш и должник.

Удачлив ростом, дикцией, лицом,
Не обделен здоровьем именинник.
Однако соглашусь, прожить полтинник
Скупцом – отрадней, нежели скопцом.

Что – юбилей? Обычай. Значит, он
Справляется, охота – не охота,
Банален, как тот муж из анекдота,
И так же не ко времени смешон.

От здравиц закружится голова,
Рука устанет от поднятий кубка…
Банкет, а, впрочем, как и книг покупка, –
Обмениванье денег на слова.

Мы выжили, ровесник. А вокруг
Сменялись страны, женщины, эпохи…
А, может быть, дела не так уж плохи,
Коль все здесь вместе. В честь тебя, мой друг.
















Марине Меламед – с поздравлениями.



Пой, девочка
Пой, ежели поется.
А ежели, к тому же, удается
За песенку монетку схлопотать…
Восславим эти чудные мгновенья,
Мы знаем – продается вдохновенье.
Куда труднее рукопись продать.

Пей, девочка.
Кури, коли неймется.
Конечно, на здоровье отзовется,
Но все свое не унесешь с собой.

Досуг и отдых различай, однако,
А то ни ты и ни твоя собака
Не отличат от буден выходной.

Верь, девочка.
Верь в то, о чем не знаешь.
Верь в то, что никогда не растеряешь.
Земля и голос. Музыка. Страна…
Вступая, несомненно, в возраст взрослый,
Не откажи себе в банальном тосте,
И – за себя, любимую. До дна!























К вопросу о написании имен собственных

       
Мише Волкову


       Кто придумал юбилеи?
       Мыслишь правильно – евреи.


Что ж, Михаил Анатольич, друг мой, с днем рождения,
С века твоей половинкою, с круглою датой.
Тут, извини, так и просится рифма – поддатый.
Это не повод, чтоб выбросить стихотворение…

Как, Михаил, говорят, ты полсотни отметишь,
С тем проживешь, Анатольич, полсотню вторую.
Третьей не будет, мой друг, я о том и толкую,
Время – коварная штука. Особенно вечность.

Так перейдем, Мих. Антоль, к подведенью итогов.
Ты, ангел мой, хоть без крылышек, но идеален.
Честен, законопослушен, женат, не скандален,
Что для поэта, сужу по себе, слишком много.

Значит, Михал Анатольич, пятерку по праву
Перед годами прожитыми ставишь отныне.
Ты состоялся в профессии, в творчестве, в сыне.
Нечего скромничать, слушая тосты во славу.

В той половине легко, как казалось, меняем
Внешние формы, количество делая качеством.
Но языком, где за именем следует отчество
Пишем стихи, материмся, поем. Поздравляем.













Игорь Константинович Писарев
01.04.1940 – … .01. 2008


1.

1 апреля 1940 года – родился Игорь Константинович Писарев, поэт, автор идеи создания КСП, путешественник, в одиночку прошедший на байдарке озеро Байкал, Баренцево море и т.д., строитель домов и землянок в лесах Подмосковья, уничтожаемых властями и стихиями, с 1990 года, несмотря на тяжелое онкологическое заболевание не прекративший жизнь в экстремальных условиях и при экстремальных нагрузках, отец Писарева Дмитрия Игоревича….
       Из календаря на 2….год



Да не минет нас полная чаша на дружеском пире,
восславляя итог, мы в сердцах забываем исток,
обо всем уже было записано в Библии или в Шекспире,
или где-то затеряно между сумятицей строк.

Да достанет нам крепости мышц до скончания века,
до – покуда предел нам поставит последний удел,
каждый прожитый год, это все-таки, если не веха,
то хоть вешка в болоте, что ты осушить не успел.

Да пребудет во царстве тобою взращенного сына
лес, тобою презренный, тобою построенный дом,
мы еще сохранили и души, и рифмы, и спины,
мы еще проживем, наживем, заживем, доживем, поживем.
1 апреля 1997 года.

2.
Игорь умер в январе 2008 года. Точная дата не известна, так как он умер один. Дверь взломали лишь после того, как несколько дней не могли до него дозвониться.
Когда сгорел почти готовый дом, на этот раз сгорел по его собственной вине, Игорь сказал мне: «Это Бог дает мне еще жизни, чтобы я мог построить еще один дом»
Значит, он его построил.
Где-то в 75-76 году, Игорь собрал, как я это сейчас понял, вокруг себя нас: меня с Тоней, Юру Аделунга и Таню Калинычеву. Выбрал нас «своими самыми близкими людьми». Это он так сказал нам. Такой, как писали в мемуарах, «интимный кружок» Нам было очень хорошо вместе.


Он писал стихи на слух,
слово прикрепляя к слову,
взяв приставки за основу
предпочтя дыханью дух.

Он читал стихи, под ритм,
повышая тоном голос,
так что нам порой казалось,
слезы капают из рифм

Он стихи свои не за-
писывал. Он был не писарь –
менестрель, строитель, рыцарь,
что хотел – про то сказал

Та, кого любил, Париж
выбрала, карьеру мужа,
словом все то, что снаружи,
по себе оставив шиш

Кто любила – та ушла,
очевидно ее тело
инвалида не хотело –
тело все же не душа.

Но отрада, Митька, сын,
Писареныш, настоящий,
мужичок, вперед смотрящий,
вот по жизни не один,

есть кому построить дом,
обучить мужским ремеслам,
дружбе, что не слабже братства,
……………………..
я запомнил их, вдвоем

к электричке, по песку,
они шли от нашей дачи
волоча мешок подачек,
рады каждому куску…

Писарев, прости, но я
не стерпев такой-то фразы,
за политику-заразу,
отшатнулся от тебя.

и нас не кому смирить
рас-судить, и рас-судачить,
время выбрало иначе
мне бы до твоих дожить.
29 февраля 2008






       





РАЗГОВОРЫ С ДОКТОРОМ

       Илье Лиснянскому

1.
Все ж ваша практика, доктор, ценнее теорий.
Но равноправье само по себе, как известно,
лишь ритуал. И, напротив, – плетенье из теста
халы субботней – условность, что выше условий.

Так что желание, доктор, необходимо,
но не достаточное из условий событья –
кто нам расскажет, куда исчезают объятья
после разжатия рук... Климат – только причина,

что постоянно цветет и постыдно волнует
то, что доступно цветенью в стране обитанья.
Плоть укрупненно красива. Опять же, питанье.
Словом, душа веселится, а кожа бунтует.

Доктор, к чему нам печалиться, коль щитовидка,
то бишь отсутствие оной, дарует свободу
от суеты. Годовое вращение свитка
как бы вхожденье в однажды пролитую воду...

Дважды ли, трижды, семидежды семьдесят раз... Но –
мы не статистики, доктор, мы только статисты,
так что заварим сушеные чайные листья,
да скоротаем судьбу одиноко и праздно.

Что перемелется, доктор, и станет мукою,
то запечется в плетеные халы субботы.
Спросится к полночи с каждого – все-таки, кто ты?
Будет возможность – опять притворимся собою.

       1июня 2001










2.

Ну а если признаться, что истина все-таки там,
Где руками записаны, свернуты свитком скрижали,
Их крутили, вертели, носили, хранили, читали,
Их старались разъять, разделить, расслоить по листам.

В той земле, где и млеко, и мед, что, по мненью врачей,
Несомненно полезны, особенно на ночь и детям,
Неизменно лишь время молитв. В пересчет на столетья,
Измеряется жизнь до минут зажиганья свечей.

От желанья рождается только желание. Но,
Чтоб про это узнать, поначалу придется помыслить.
Приглядись, как засохшие ветви на пальме повисли,
Как они пеленают собою стареющий ствол



3.

Лиснянские, други мои,
Я не мастер говаривать тосты
А жанр разговорный в сем доме навечно
Приписан хозяину
Что ж мне тягаться...
Так я все о том же,
О нем, о моем из трех букв выдающемся члене,
Об органе чувства,
О нем, что не скрыт от ударов врага и мороза,
О нем, привлекающем или же также пугающем женщин,
О друге коварном, способном подставить в любую минуту,
О национальном, позвольте заметить, отличьи,
Ну, словом о том же.

Кем был он?
Что знал он?
Кого бы он чувствовать мог бы?
Кого от чего отличить был способен?
Врага ли от друга?
Девицу от юноши?
Г... от конфетки,
На что он годился,
Кого бы прельстил он?
Чем был он заполнен?

Но доктор Лиснянский сказал –
И сказал и отрезал.
Сказал – больше больно не будет, –
И не было больно.
А всем, кто иное твердит, вы не верьте –
Попробуйте сами...

И что же теперь?
Тот, о ком я твержу, стал полезен,
Стал функционален
И даже почти симпатичен,
Печалит одно – нету рядом того, кто способен
Бы был оценить всю прекрасность дышащего носа,
Конечно же – носа, а вы о ком думали, други?

Нет, есть в этом доме родная душа мне,
Лишь с Эллой
Могу разделить я
Интимную радость
Вдохнуть полным носом.

Так выпьем за дом,
Где, я чувствую – пахнет любовью.

1 июня 2003

4.


Так живешь и не знаешь, где явь, а где сон,
Аль другая какая непруха.
Обращайтесь к Лиснянскому-доктору, он,
Непременно вас вылечит в ухо.

Скучно, братцы, живем, ни тюрьмы, ни сумы,
А кому-то удача поперла.
А увидишь Илюшу Лиснянского, и,
Тут тебя он и вылечит в горло.

Жить на грешной земле, иль в землице святой,
Можно было б, наверное, сносно,
Но заглянешь к Лиснянскому под выходной,
Глядь, уже ты и вылечен в нос. Но,

Доктора – тоже люди и тоже живут,
Если ж где-то чего-то заело,
Возвращается доктор в семейство, и тут
Его скоренько вылечит Элла.

       1 июня 2004






5.

Медитировать сны,
Имитировать были,
Выжить между людьми,
Опасаться простуд.
И поутру увидеть –
Цветут бугенвильи,
Как роскошно, мой друг,
Бугенвильи цветут.

На Голаны заехали
В автомобиле,
Оплатили деньгами
Кибуцный уют.
И увидели, как
Зацвели бугенвильи.
Нам понравилось, как
Бугенвильи цветут.

Одеянья и мышцы
Пока не сносили,
Не пресытились яств,
Обошлись без цикут...
Только видели как-то:
Цветут бугенвильи,
И запомнили, как
Бугенвильи цветут.

Не сажают цветы
На еврейской могиле.
Труп, обложенный камнем,
В обычае тут.
А поблизости где-то
Цветут бугенвильи,
Бугенвильи цветут,
Бугенвильи цветут.






6.
Семейные стансы
       
       Элле Лиснянской

Хоть женой у мужчины, наверное, быть нелегко,
Но за жизнь, очевидно, привыкнуть находится время.
Прорастает в домашнем горшочке семейное семя,
Не смотря на бесхозный посев во дворе сорняков.

Для жены – не себе же – мужчиной возводится дом.
Окружает супругу заботой и кругом общенья.
Акт семейного действа разучен партнерами. В нем
Кто имеет заглавную роль, кто играет значенье.

Идеальные пары случаются в сферах небес.
Муж с женою, по младости лет заключенные браком,
Общей плотью, деньгами, душою, детьми, зодиаком,
Через столько-то лет, отчего проще вместе, чем без…

В пору первенства лета, а, может, прощанья с весною,
Коротать дни, рождения, ночи и праздновать – всласть!
Да пребудут за общим столом, как всегда, муж с женою.
Дети выросли. Быт устоялся. А жизнь удалась.

       31 мая 2007




седьмой разговор с доктором
(шебатон)

С кем сравнимся – а так ли уж были при жизни мы плохи,
за собой подбирая слова для молвы и мольбы.
Как хамец не мети – неприметно останутся крохи.
От эпохи к эпохе сменяется скорость стрельбы.

Интересно угадывать прок, что стоит за соитьем.
Относительны степень порока и близость родства.
Потому то дисфункционален соблазн без событья,
что не выучен внутриутробный раздел рождества.

Тех, к кому только ближний, восток приходился отчизной,
от кого только ближний, восток не спешил принимать.
Тот, Кто справа начертал в начале абзаца: «быть избран»,
не добавил ни слова, левее, про «быть избирать».

В год седьмой только этой земле не пристало трудиться.
И плоды бесполезно спадут, как и мы, на покой
в эту землю, не став даже пищей. Вот случай: родиться
и прожить, лишь себя самого заполняя собой.

А дневная прохлада блаженна, и цитрусы зреют.
И с кислинкою воздух немножечко больно глотать.
И у внуков глаза видят то, что увидеть сумеют.
Остальное прочтут. И поймут, если им не мешать.
       декабрь 2007



ЭКСКУРС В ИСТОРИЮ




3 марта 1978 года мы с Аделунгом первый раз уезжали в Киев.
Кимельфельд организовал домашние концерты. Юра должен был петь, а я,
чтобы была возможность оплатить поездку и мне, читать стихи
Лени Губанова и Бродского. Нас провожал Писарев. В последний момент мы решили, что он тоже поедет.
Все названные были живы.

После этого я и написал то, что попытаюсь по-памяти восстановить
спустя 28 лет. Что-то забылось окончательно, но что-то помнится.
И вот еще – в тот период мы были увлечены историей восстания декабристов и всем, что с этим связано. Также в ту пору я ничего не знал об иных, кроме христианства, религиозных возможностях.
И о том, что наш экскурсовод окажется банальным стукачом – тоже.
А Юра погиб 3 января 1993 года. То есть ему оставалось жить 14 лет и 10 месяцев…
Я пришел к Юре в дом в 1969 году, неполных 18 лет, гордо вытащив две чекушки «Столичной». К ужасу Отилии Владимировны.
Юра стал для меня старшим братом, ближайшим другом... Шпаги из песни «мы с тобой давно уже не те...» висели в моей комнате, Юра написал ее, когда работал на Сахалине, а я служил на Балтике. И написал текст в письме, которое потерялось. А спел впервые, когда мы одновременно оказались в Москве, в отпуске, весной 73-го, и вся тогдашняя компания собралась у меня.
Юра подарил нам на свадьбу гигантские лапти, привозил из экспедиций камни, корни деревьев, посвящал и дарил песни...
Каждый раз, приезжая в центра из Медведково и оставляя детей, мы встречались с Юркой «у нового Гоголя» и ходили по городу...
Мы, как могли, старались вытащить Юрку из пьянства, домашних дрязг.

Юра упал с большой высоты.
Он работал в бригаде «строительного альпинизма».
Они что-то делали на стенах домов.
Юра не пристегнулся.
Он умер тяжело, больно, страшно.
Сорока восьми лет.
       













       

1.


Димка, когда твоя библейская щетина, вылезая из милого Мити, домовитого
Дмитрия, фривольного Кимельфельда, оцарапает трубку московского телефона-автомата... Я вспомню.

2.

Я стоял на табурете. Табурет стоял на балконе. Внизу ходили жители города-героя из четырех букв. Сознание происходящего умиляло.
И, наконец, пришел Кузя, милейший Кузнецов, отложив в нейтральной позиции с чужим заходом обязаловку с продавцами мебели и шестимесячной женой на прикупе. Великий гид Володя, ты провел нас по булыжным страницам велико- и малороссийской истории, ты расширил наши зрачки атропином генеалогии улиц, и где-то смялся клочок газеты, отыскивающий столицу союзной республики, вторая е.
Я промочил ноги. Сквозь разорванные подметки вода омывала ступни, хрипила горло. Я шел мартовским Киевом босиком.

3.

пусть семидежды семьдесят раз
с непокрытой главой
я пройду под Печерскими сводами,
пусть по грязи с холмов
сволоку своих идолов в Днепр,
без надежд на прощенье поникну над пропастью,
неслиянными в сердце и помыслах благо и честь.

я воздвигну парящий над городом храм голубой для венчания,
я для летнего месяца пчел соком сот разукрашу дворец,
но останется храм неосвечен, лесами зашторенный,
между мной и тобой вечный выбор любовь и престол.

головою в Подол упаду, словно в мамин передник,
и к холодным печным изразцам припаду на втором этаже.
незаписанной первой главой снег сжимается, тает, чернеет
и золой из камина стекает водою к Днепру.









4.

Башка трещит после вчерашнего,
куда податься?
Обряд экскурсионный справлю.
В Лавру.


5.

Разучившиеся верить
разучивают веру.
Разуверившись в словоблудии,
Поверили слову: «любишьли»,
не вопросу – слову.

Приемлю любую веру на веру.

Бульдозеры роют Владимирскую горку,
Ковшами – останки девятого века.
Строят музей Ленина.

Говорят, что взорвали храм Глеба с Борисом.
Теперь там сквер для собачек и кисок.
Малые си
писают в прах святой Руси.

Господи, пронеси...

Не сотвори себе кумира,
чтоб суд творить.
Благословенная страна
от Магадана до Памира,
да вот говна...


6.
а что за песнями, за трепом,
ниспроверженьями кумиров,
такой обыденностью быта
день переполнен.

Мы наравне со всеми топаем,
Нам все желания желанны,
Но все же, что же там, за тополем.
Там, за каштаном…



7.

Будет все, как тогда.
По весеннему хлипкому тракту,
На контракты приедут друзья.
Будет все, как тогда...


8.

а знаешь, молодчина все ж Кати,
и даром, что не русская по крови,
сняла чудесный домик над Подолом,
напротив храма, что парит над ним.

здесь улицы лишь вверх и вниз – так жизнь,
прямые в Петербурге поджидают,
пока мы никого не принимаем,
да недосуг визиты наносить.

а что про твой всегдашний интерес,
то прелести хохлушек и жидовок,
увы, не столь прелестны, ждем погоды,
тут много наших будет по весне...


9.
март мечется от снега к дождю,
меняя за ночь шубу на плащ,
у крылечка постою, покурю,
ты не плачь, еще не время, не плачь.


10.

мы еще можем успеть
утром, спустившись к Днепру,
душу и кожу омыть от грима,
воду в горсти зачерпнув.




















Д Н Е В Н О Й К О Ф Е



Эскиз поэмы


1966 год. Я приехал в Москву на каникулы из Феодосии. И попал на дневной спектакль «Антимиры» в театр на Таганке. Помню, как удивился фразе, брошенной на бегу тем, у кого стрельнул лишний билетик – впоследствии мое умение стрелять лишние билетики стало легендарным – он мне сказал: – Ты, небось, все спектакли по нескольку раз смотришь. Зачем – удивился я…
Как пишут в театральных мемуарах, я до сих пор помню и этот спектакль, и мои ощущения.
С тех пор началась моя Таганская эпопея, длившаяся практически до отчисления из института и ухода в армию в мае 72-го.
Сейчас бы это назвали тусовкой, фан-клубом – да мало ли как можно назвать. Это была жизнь, вмещавшая и портвейн во дворах, и спекуляцию билетами, и контролирование очередей – и незабвенная кассирша Белла Григорьевна, говорившая мне: «Зачем тебе, еврейскому мальчику, нужно это все?!!»
Сейчас я вспоминаю это время, как бездарно потраченное. Нужно было учиться, думать о будущем… Но сослагательного времени история не знает, да и задний ум всегда крепче.
В августе чернобыльского 86-го на противоположной стороне площади в помещении бывшего кинотеатра «Таганский», ставшего репетиционной базой Биробиджанского еврейского музыкального театра, репетировала группа «Фрейлэхс» при участии Дмитрия Кимельфельда. Была там еще некая костюмер Оля…
В то время я служил ст. инженером снабжения ПЭМ ВНИИИС Госстроя СССР, писал сценарии для заказных фильмов, у нас с Тонькой уже были трое детей, и если я и попадал на Таганскую площадь, то только по делам службы.
И вдруг я оказался на противоположной театру стороне Таганской площади. А там пооткрывались первые кооперативные кафе, с орешками и маслинами.…




       Дмитрию Кимельфельду

Мой друг, поговорим о воскресении.
Сиренью объяснение в желании –
Не боле, чем уступка сновидению,
Где мы с тобою только лишь названия,
Где буквы отрицают власть числа,
Где давешняя, ни к чему, придирка –
Непрочно долголетье зоопарка,
В котором клетку не заменишь клетью,
Зато легко откупорить бутылку
Шампанского, сухого и со льда.

Где женщина, что в шерстяном и черном.

Вчера с ней приключился день рожденья,
И пятьдесят три розы на столе,
И пять гвоздик в хрустеньи целлофана,
И залихватский зуммер телефона
Пустые стены вызвонил сполна.

Закройщица, художница, кокетка,
Отличница, весталка, костюмерша,
Любовница, курсистка, егоза…
Быть одинокой женщиной в столице
Попроще, чем в провинции – гадалкой,
Со скидкой на издержки ремесла.

На вкус и цвет соперника не сыщешь,
На площади, где процветает транспорт,
Где лицедейство жмется по углам,
Где тополиный пух стал аллергеном,
Где очередь не брезгует стаканом,
Стеклом, истертым треньем по губам.

Где вы, мой друг, становитесь привычкой,
Сказанием о женщине с собачкой,
Что вслух перечитали по ролям.
Но снова чередуются ступени,
А у порога ждут чужие сани
И лошади, послушные вожжам.

Но накрывался стол на три персоны,
Там глянцевые нежатся маслины,
Шершав миндаль в обличии ореха,
Там сок из яблок не таит греха.
Там школьницы целуются для форса,
Там ставится разлука в жанре фарса,
Там каждый вечер забывают Фирса.
Там музыка кончается на фа.

Но ниспадали волосы на плечи,
Глаза таили очертанья плача,
Как платье – очертания груди.
Послаще – не всегда, дружок, получше,
В полчашки влаги есть полчашки гущи,
Допей, откинь на блюдце. Погляди:

Должно быть, в сквере липы постарели,
Но мы старенья лип не замечали,
Потомству поколенья пасторали
Привычна переменчивость цитат.
Едва отпочковавшись от постели,
Мы с запоздалой завистью узнали:
Переименовали подворотни,
Где нас любви учили наугад.

Года гуляли парами, как рифмы,
А город грезил театральной формой,
И безвозмездно, словно контрамарки,
Куражились премьерные огни.
…………………………………………..

Чтоб пересечь заклятую, ту, площадь,
Понадобилось двадцать лет и юность.
Сломав часы, по ремешку не плачут,
А учатся читать на ощупь дни.


Август 1986 г.


























ДАТЫ ЖИЗНИ


        Эскиз поэмы



Бригитте и Пятрасу Кимбрис









Впервые приехав в Каунас в мае восьмидесятого в командировку на завод, производящий пластины СЭП 12 для электрофотографического аппарата «ЭРА» ( я в ту пору служил ст. инженером отдела оперативной полиграфии НПО АСУ МОСКВА), я зашел в новое здание Картинной галереи. На третьем этаже, в светлом зале висело семь картин. Что было на них? Масло, краски, их можно было бы назвать «вангоговскими», но это наводит на мысль о подражательстве, чего не было.
И возникло лицо женщины, и колыхалась листва дерева и холодила вода реки, и гордая, болезненно ранимая, мужицки грубая, затаенная, придирчивая, до изумления работящая, откровенная и непостижимая Литва отбрасывала от холстов и притягивала неотрывно.
Я прочел имя художника: Альбертас Вейсчюнас.
И даты: 1921 – 1976.
















1


Что, брат чернолицый, играешь им? Танец?
Или взываешь о мщении?
Пьет виски Вейсчюнас.
Американец
Литовского происхождения.



2


1943 год. Перевод с литовского.

– Поцелуй меня, Альбертас.
– Подожди, милая, наклони голову, пусть волосы твои сольются с водой Нямунаса.
– Тогда держи меня крепче, а не то я уплыву, стану речной девой, буду приходить к тебе по ночам и звать к себе, у-у-у… Альберта-а-а-с…
– Ты будешь приходить ко мне по ночам и звать к себе. Но я буду держать тебя крепко. Покуда не истлеет холст, я буду держать тебя.
– Не говори так, зачем мне приходить к тебе, ведь, чтобы придти, надо уйти, а я не хочу уходить от тебя.
– Ты не уйдешь от меня. Пойдем, скоро комендантский час. В Каунасе слишком много стреляют сегодня. Пойдем.
– Нет! Зачем, останься, поцелуй меня... видишь, как легко сходятся наши губы, где ты найдешь свои губы, как ты будешь без губ...
– Слишком много стреляют. Пойдем. Нам пора. Мне пора...



3


1976

О, как я восхищен тобой,
Владелец вшивого отеля!
Сподобился, видать, с похмелья
Ровнять судьбу свою с судьбой
Нерона или Герострата,
Но постоянная зарплата
И охраняемый покой,
Жаль, не дали тебе досуг
Вкусить их мук.
Вот, удружил тебе жилец!
Не заплатил за харч, подлец,
Измазал красками весь номер
И помер.
Теперь полиция, возня...
Гори огнем его мазня!



4

1952. Перевод с английского

– Чем у тебя пахнет, мальчик?
– Это краски. Осторожно, работа еще не высохла.
– Тогда тебе придется покупать мне новую комбинашку.
– Я смою.
– И от нее будет так же вонять? Может, у тебя нет денег, мальчик?
– У меня нет денег. Можешь уходить.
– Какой ты грубый мальчик. Откуда ты такой?
– Из Литвы.
– Ты же белый?
– Можешь уходить.
– Притащил, испачкал и прогоняешь. Ты скотина, мальчик.
– Я художник. У тебя красивые волосы. Я пошутил. Я еще не очень хорошо знаю язык.
– А насчет денег ты тоже пошутил?
– И насчет денег.
– Ты хороший мальчик, но я не знаю, что ты нарисовал. Это покупают?
– Нет.
– Я лучше буду приходить к тебе ночью, когда не видно твоих картинок. Ты мне нравишься больше их. Постарайся продать что-нибудь.
– Ты не будешь приходить ко мне ночью...



5


говорит сторож. 197…
(перевод с английского)

Не знаю географии я, кореш,
Я не кончал, как говорится, колледж
И всяких книг мудреных не читал.
Я здесь живу, а вырос в Миннесоте.
Я с сорок третьего служил в морской пехоте
И кое-что, приятель, повидал.
Сегодня в пиве слишком много пены.
Я знаю, где находятся Арденны,
Хотя на карте вряд ли покажу.
Еще я знаю, есть Литва в России,
И в ней есть город Каунас.
В России.
Не испугался? Ладно, расскажу.
У нас не очень жаловали русских,
Да и сейчас... но не о том я. Пусть их,
У них свои там счеты и дела.
В июне, в сорок пятом, под Берлином,
Какой-то скот дал очередь по спинам,
И среди этих спин моя была.
Я пиво пью, хоть и хребет не гнется.
Мы перед этим снялись. Вот смеется
Канадец. Он промучился три дня.
Вот я. А вот обнял меня за плечи
Тот парень. И ему пробили печень
Две пули, не доставшие меня.
По мне, раз из России – значит русский.
И большевик. А он кивал – но русский,
Но большевик. И все: Литва, Литва…
Потом писал мне адрес на бумажке,
Потом нас водкой угощал из фляжки,
Потом обнял...
Такие-то дела...
Я уж почти забыл про этот адрес,
Вот тут у нас и поселился Альберт.
Не помню, почему, но рассказал
Ему, вот как тебе. Он вдруг за сердце
Рукой схватился и в листок вгляделся,
И головой затряс, и зарыдал.
На жизнь и смерть у каждого причины...
Ты спрашиваешь, жег ли я картины?
Да много ли холсты дадут тепла...
Хозяйское заданье не исполнить
И место потерять? В мои-то годы
Рискнуть лишиться хлеба и угла...
Так говорят, что я себе оставил?
Да мало ли, что люди наболтают.
Да ты бы видел, сколько было их!
К дождю спина, наверно, заболела.
Припрятал, сжег, кому какое дело.
Ведь жили ж люди до сих пор без них.
Знать проживут.



6


говорит Вейсчюнас.

Что пред собою я вижу вначале?
Пустое пространство.
Что я умею?
Держать между пальцев
Теплое дерево карандаша или кисти.
Что нужно мне?
Вдохновенье? Талант? Мозг и разум?
Мысли полет? И стремление мир переделать
И воплотить?
Только поле.
Белое поле.
Бесследное снежное поле.
Что же я медлю?
Мазок.
Первый шаг. По колено. По пояс.
Снова мазок.
Я ползу. Я долблю кулаками
Снежную кромку.
Я в кровь раздираю ладони.
Я на коленях ползу по пустынному снежному полю.
Вот я поднялся.
Мне легче. Дыхание ровно.
Шаг мой упруг. Взгляд мой ясен.
Вот дом на поляне.
Свечи в огне. Печь дымится, и чай в самоваре.
Снег отряхну и присяду в плетеное кресло.
И пред собою увижу, увижу... о, нет! Не картину:
Поле в окне и тропу, что проложена мною.
Только не помнить –
Что холст загрунтованный высох.
Только не знать –
Отдыхают отмытые кисти.
Только не слышать, как падает снег,
Заметая дорогу обратно.










        М Е Д В Е Д К О В О








































* * *


Валерию Георгиевичу Попову.

Написано и посвящено задолго до знакомства и недолгого общения, поразительно соответствующего его прежним рассказам… чего только стоит посещение Павловска, коньяк с пивом в стогу сена, куролесение на лодках, попытки прорваться во дворец… день, окончившийся просмотром серии Санта-Барбары под пельмени с водочкой…
Потом я увидел Валерия Георгиевича в Израиле, на встрече с делегацией писателей. Подошел. И… он все помнил!


Я не хочу обмана. Не хочу
ругать начальство, транспорт, вас, погоду,
задержку премии, жену и общепит.
Хочу, глаза открыв произнести –
приветствую тебя, Феб златокудрый,
благодарю за то, что вновь достоин
услышать пенье птиц, машин шуршанье
и голоса сограждан за окном.
Я дом свой покидаю и иду
упругим шагом по земле весенней
вершить дела благие. И соседи
приветствуют желанием здоровья
меня, и я их тем же привечаю.
и день проходит в радостных заботах,
а затем
приходит вечер за столом семейным,
и дети слушают мои рассказы
и льнут ко мне, целуя перед сном,
я открываю начатый роман.
Жена свекрови к дню рожденья вяжет
из белой шерсти теплые носки,
но вот темнеет, ночь нас призывает
на ложе брачное.

Жить в тихом городке и наблюдать
чередованье дня и ночи,
буден и праздников,
записывать расходы, отмечать
карандашом погодно рост детей.
Так жить прилежно и покойно
не заводя долгов и должников.
Жить тихо и тепло, производя
эксперимент над временем и миром,
забывая,
что на него отпущена лишь жизнь.





ДВОР

Я видел это 40 лет…

1.

Окраины изъяна не приемлют.
Стволы, на локоть уходя под землю,
поддерживают крону.
Провода
несут в железе волны звуковые.
На лавочке старухи вековые
костями ощущают, что вода
копится в атмосфере.
Рядом звери:
четыре пса, три кошки, воробей,
шестнадцать разномастных голубей
едят остатки пищи человечьей.
А девочка торопится.
На встречу с возлюбленным?
За молоком? В кино?
Кому какое дело до того,
куда она спешит,
не помышляя
о быстротечности,
о бренности своей,
сосчитанности даденных ей дней,
ночей, мгновений.
Ей бы до трамвая
успеть бы добежать
и в нем умчать
подальше от моих сомнений скучных.
Как это просто: наслаждаться сущим,
и радоваться легче, чем прощать.


2
       
Известно:
Первый снег недолговечен,
И снег второй растает безвозвратно,
И только третий на сырую почву
Заляжет до весны.
А первый снег
Лежит на мостовой,
На тротуаре, на земле, на листьях,
Свернувшихся и ломких, словно фото,
Которые забыл отглянцевать
Унылый незадачливый фотограф;
На листьях, не успевших пожелтеть,
Не испытавших таинств увяданья,
Мгновенья отделения от ветви,
Не ставших светлым ворохом листвы.
Они примерзли к дереву,
И нужен
Теперь, наверно, очень сильный ветер,
Чтобы могли oни сорваться с ветви
И выполнить свое предназначенье:
Упав на землю, перейти в нее.
А первый снег идет, идет...
И вот
Остановился, лег…
И вот уже не первый, а просто снег.
И листья опадают.







































В ту пору я служил ст. инженером-механиком типографии «Союзучетиздат». Мы с Михалычем вернулись с обеда (винегрет, борщ, отбивная, котлеты и три бутылки пива на двоих). Михалыч пошел обтачивать рейку…


1.

Все ждешь – быть может, завтра повезет,
Глаза откроешь – ах, как хорошо,
Как первый снег ли, первый дождь идет,
Как первый дождь ли, первый снег пошел.

Все думаешь – еще в запасе век,
Еще успеешь все, что взял, отдать,
А вот уже растаял первый снег.
И дождь последний начал замерзать.

Все маешься, – доколе нам еще
Страшиться правды более, чем лжи,
Но первый дождь покапал и прошел,
А снег последний дворники смели.

Все прячешься в уют, усталость, ночь,
Грошовый быт да мелочный успех,
А все идет, идет последний дождь,
И все метет, метет последний снег.
………………………………………
я видел – проходила стороной
и что-то крикнула хорошее вослед,
и отзвучала лопнувшей струной,
а запасной струны как назло, нет.


2.

мы устанавливали светокопию и одноножевую бумагорезальную машину в каком- то институте, немного выпили, действительно, немного, Михалыч пошел пешком, я стоял и ждал троллейбуса, но его не было – как оказалось, сорвало провода, а напротив был дом, и в его окна залетали птицы…

Зима какая нынче на дворе?
Зима такая нынче на дворе.
На улице Басманной в феврале.

А на Басманной слякотно и снег,
И февраля вторая половина.
И девочка – как звать ее? Марина?
Чему-то улыбается. И снег.
       

Дом без людей, двадцать четвертый дом,
Одно окно фанерой не забито.
В нем видно небо. Что тобой забыто.
Что помнишь ты, двадцать четвертый дом.

Исправно ты стоял жильем служа,
Жильцы рождались, жили, отъезжали,
Два этажа твоих два века знали,
На третий не хватило этажа.

Зима какая нынче на дворе?










































МАРТ 1989 года в Переделкино

Мы с отцом прогуливались после обеда в обществе Георгия Дмитриевича Гачева, вволю резонерствовали, у нас еще оставалось на вечер грамм 400, времена были горбачевские... меня волновали христианские ассоциации, ибо в ту пору я не знал о других…

1.

На крещенье потепленье,
Воробьиное крещендо,
Стаяли снега…
То влиянье дыр озонных…
Или происки масонов…
Черные луга…
Задурил, однако, климат,
Может, у природы климакс
К истеченью лет…
Светится в ночи лампада,
Тщетно кликать снегопада…
Ожидаем бед...
Знать, зима с весной случилась,
Что поделать, так случилось,
Мы-то здесь при чем…
Так что радуйся, в натуре,
Плюсовой температуре,
И вперед плечом.
А что шведы наболтали –
Нету веры им в Полтаве,
Не погас восток,
Все горит зарею новой,
Только если то – багровый
Вечности итог?
Только мрет дите от СПИДа,
Да молитва позабыта
В угоду молве.
Только снегопад под Пасху,
Только волк пришел к подпаску
В марте, по траве…



2.

Снег прочерчен хвоей прошлогодней.
Растворяется вчерашняя лыжня.
Сосны согреваются сегодня.
Завтра отогреется земля.

Нынче солнце оплодотворило
Ветви деревянные стволов.
На моих глазах происходило
Таинство зачатия листов.

Я, всезнаньем человечьим полон,
Как от плоти плоть произвести,
Видел, как парил покорный голубь
В небесах небесно-голубых.

Растекались снежные покровы,
Отражая снежное крыло.
И текли к истоку жизни новой
Свет и влага, благо и тепло.








































РИФМЫ

1.
       Россия – мессия

У нас, как европейцев, счет годам
ведется от рождения мессии,
с разбивкою по римским месяцам
и маленькой поправкой на Россию.
Таков порядок, и к чему менять,
привыкли, как привыкли привыкать
есть досыта и засыпать в тепле,
любить супругу, шефа и соседа,
вздремнуть минуток сто после обеда,
читать газету, сидя на толчке,
знать наизусть два-три стихотворенья,
в часу застолья, в ночь под воскресенье
Высоцкого Володю помянуть,
потом с женой законною живнуть,
наутро похмелиться, выпить кофе.
Увидеть: исчезает лунный профиль,
тускнеют звезды, солнышко встает,
на смену ночи новый день грядет.
Кому-то первый день, кому – последний.
Обычный день юдоли нашей бренной,
в котором жить тебе и мне, и нам,
как жил, а может, не жил тот мессия,
чье рождество в Европе и России
исправно отмечает счет годам.


2.
любовь- кровь

…и чудится – уже одним,
лишь тем, что слышишь звуки эти,
гордиться должно. И в секрете
держать негоже. Но зачем,
дерзать их перенесть отважно
на неприметный лист бумажный,
словесной плотию облечь?
Ужель затем, чтоб в идеале,
их пропечатали в журнале
и выплатили гонорар?
Смогу тогда к субботе детям
купить пирог назло диете,
жене болгарские духи,
себе носков четыре пары...
Зачем писать стихи задаром,
задаром незачем стихи.
А коли к полночи не спится,
раскрой знакомую страницу,
и прочитаешь вновь и вновь,
пока струится в жилах кровь,
а в голове кипят сомненья,
про божество, про вдохновенье,
про жизнь, про слезы, про любовь.


3.
       весна – красна

Бывают дни, поверь, мой друг,
Когда предчувствуя испуг,
Огонь желания угаснет,
Но выкликнет тебя весна,
Как на поверке старшина,
И не назваться невозможно.

Бывают дни, мой друг, поверь,
И изменяет акварель
Воде, а карандаш бумаге,
Когда промокшая весна,
Кровит и ноет, как десна
От недостатка витаминов.

Мой друг, поверь, бывают дни,
Той обнаженности сродни,
Что плоть низводит до искусства,
Покуда девица-весна
Еще не очень-то красна,
Лишь чуть подкрасится под солнцем.

Поверь, бывают дни, друг мой,
Простудной мартовской порой
Ты из вечернего трамвая
Сойдешь и вдруг вдохнешь – весна,
И выдохнешь – ах, мать честна,
А ведь взаправду снег растаял!


4. ПРЕФЕРАНС С КИМЕЛЬФЕЛЬДОМ В 1984 году

       ответ – сюжет

Пришла пора искать ответ,
Пора додумывать сюжет,
Пока отпущенных нам лет,
Осталось вдосталь.
А на дворе щенячий март,
А на столе колода карт,
И не осталось школьных парт
И чистых простынь.

Без снега улицы пусты,
Без шапок волосы густы,
И все-то истины просты,
Как оказалось.
А только и всего – с утра,
Кроме помойного ведра,
Из дома вынести вчера,
Чтоб не мешалось.

Хотя б за то благодари
Ты жизнь свою между людьми,
Что все признания в любви
Имеют имя.
Единственны друг и семья,
Две дочки, сын, любимая.
И дай мне Боже жизнь до дня
Остаться с ними.

Итак, скажи себе – твори.
Марай бумагу до зари.
И потекут к тебе рубли
С чужой раздачи.
И за окном весенний чад.
А на стене часы стучат.
А по весне коты кричат,
И дети плачут.


























ПОЭТЫ


1. ЯРОПОЛЕЦ 1975 год

первое наше с Тонькой лето, нам было все равно, куда бы ни позвали, а оказалось, что это имение Гончаровых…была там еще некая библиотекарша в санатории, то бишь усадьбе…

Годков минуло полтораста с лишним,
А здесь все также набухают вишни,
Далече от столичной суеты,
И девочек прогуливают лесом,
Ровесники Россетов и Дантесов.
И тиною затянуты пруды.

А помнишь –
Лишь поцеловать с дороги.
И – к матери твоей, бросаться в ноги,
В Москву ли, в Петербург, в Ярополец,
И – может, в первый раз – в словах наощупь,
Мол, так и так, позвольте звать вас тещей,
Иль сразу под топор, иль под венец.

Все тоже солнце в облака заходит,
И говорят, что это к непогоде.
Что там, в траве – рябина, или кровь?..
А кто-то снова, как мальчишка, плакал
И на стене усадьбы нацарапал:
Наташа – Саша – равенство – любовь.


2. ПИКНИК
       
…. перед дуэлью завтракал в компании Льва Пушкина…

Что ж вы, братцы, приуныли,
Полно горе горевать,
Али песни позабыли,
Али браги не достать,
Что упало – то пропало,
Кто убиты – спят в земле,
Пуля-дура не достала,
Будем живы – горя мало,
Будет дев и дней навалом,
Будем счастливы вполне.

Как вам песенники пели
На армейском пикнике,
Москворецкие бордели,
Петербургские метели,
Где-то в дальнем далеке,
Друг любезный, Лев Сергеич,
Братец, братца почитай,
А найдешь в кошели мелочь,
Нынче ж нищенке отдай,
Пусть убогая отмолит
Нам покой на небесах.
Низко тучи над горою,
Буря мглою небо кроет,
Собирается гроза. Ах,
Как славно посидели,
Где-то нам еще сидеть,
От вина чуть захмелели,
От войны чуть поседели,
Нашим кудрям ли седеть.
Попрощаемся до завтра,
И простимся до …всегда.

Затянулся нынче завтрак.
Дело к ужину. Пора.


3. Письмо

       Если бы слабый луч надежды не таился еще в сердце моем, то я бы давно не смотрел на этот снег и нравственную стужу. Примите…
       Из письма к кн. Вяземскому в 1820 году

Мон шер ами, зима есть естество России,
представьте, право же, в заснеженном Париже
волнения.
Вы улыбаетесь?
Попробуйте француза в мороз заставить строить баррикады
или толпой с плакатами идти.
Куда покойней в уютном гнездышке пить теплое Бордо,
да гладить ляжки маленькой гризетки.
И в этом суть различия.
И все прививки московитскому медведю
философичной европейской оспы,
кончаются лишь тем, что он от спячки
вдруг пробуждается.
Тем самым нарушая
естественный порядок дел в природе.
А пробудившийся до времени медведь,
стократ опасней летнего ленивца и лакомки.
Вот, ежели хотите, кратчайший очерк той страны, что мне
была отчизной.
Нравственная стужа сковала все же слабый луч надежды,
и в сердце затаилась лишь усталость,
примите за сим, почтенный князь…
и прочее.
Ваш Николай Тургенев.

ПАСТЕРНАК

1.
В 1976 году я еще мог цитировать Пастернака всерьез.
Тогда еще строки типа «я буду клясться тобой и кончу, прохрипев» меня не смущали.

Жест уходящий – обмакнуть перо в чернила.
И лишь затем начать писать. Стараясь кляксу
Не посадить и не порвать бумагу
Нажатием неловким.
Увлекаясь, забыть про осторожность
Общения с пером, испачкать пальцы, стол и манжеты,
Злиться на чернила, что кончились не вовремя,
Наполнить осторожно чернильницу
И склянку закупорить.
Но перо ломается, и нужно
Его клочком бумаги или тряпки
Извлечь из ручки,
Новое перо поставить, расписать,
И лишь затем продолжить ускользающую мысль.
Как много лишних жестов,
Как мешали они сосредоточиться,
Как славно, что мы избавлены от этой суеты,
Обыкновенной шариковой ручкой.
О, круглый шарик, можно так и этак,
Крутить и вверх, и вниз, направо, влево,
В метро, в такси, в постели, в дождь и слякоть,
Как шарик круглый облегчил нам быт.
…………………………………………
Февраль, достать чернил и плакать,
Писать о феврале навзрыд…

(написано до появления компьютеров)


2.
«Б.Пастернак. Доктор Живаго. Роман. №…»
(Содержание журнала «Новый мир» за 1988)

Ужель для того иудей был унижен,
чтоб барич глазел в новолетье на елку,
а кровь стала соком раздавленных вишен
в родительской спальне, подсмотренной в щелку?

Слова между тем, сохраняя обличье,
рифмовку и строфику не изменяя,
теряют значенье и, даже приличья
хорошего тона порой забывая,
играют с поэтом недобрую шутку,
а он – пленник времени в полном собрании
своих сочинений, проспавший побудку
юнец-первогодок, и страх наказания
не ведом, и сон его сладок и светел,
он смел и свободен, прославлен и признан,
но время постель просушить на рассвете,
чтоб встать – тамадою на собственной тризне.

А там, на просторе, витийствует время,
вновь перепевая припев Пастернака,
бычков молодых отбирают на племя,
картофель цветет, отделяют от злаков
плевелы, воняет соляркою трактор,
уже расстреляли начальство ГУЛАГа,
и едет в метро итальянский редактор,
везя с собой рукопись: «Доктор Живаго».

И вот стало слово общественной спесью,
и вот негодуют, ярясь, профсоюзы,
и стройной колонной по градам и весям
проходят собранья совслужащих музы.

Поэт ремеслу не обязан учиться,
не должен знать, что хорошо, а что плохо.
пусть там, где страница – пусть там и столица,
а что до эпохи, так Бог с ней, с эпохой.

Поэзия проще, но проза – культурней,
заменой имен не изменишь натуру.

Поэт похоронен в могиле, не в урне,
а мы тридцать лет так и прожили, сдуру.





















КИНО НА ВОЛГЕ


…летом 1986 года мы проплыли на теплоходе от Москвы до Ростова. Задыхающийся от астмы и начинающихся перемен, фанатично преданный черно-белому кинематографу и товарищу Сталину, который личным ответом на письмо спас его семью в 43-м, Толя Марченко вез с собой все фильмы Чаплина и показывал их в салоне. Так и осталось в памяти – первый и последний раз – Волга, Чаплин…


       памяти артиста Анатолия Марченко

1

И вот воспринимая праздность
Как беззастенчивую разность
Между событием и сном,
Он выбрал суетную бедность,
Как выбирают лот из бездны,
Неспешно, узел за узлом.

Рос сын, и дочери взрослели,
Сменялись годы как недели,
Слова ветшали как белье,
Старели сверстницы, спектакли,
С экрана улыбался Чаплин,
Уняв бессмертие свое.


2.

ШЛЮЗ

Придав осмысленность движению воды,
Труду присвоив звание деянья,
Осмыслив изначальные законы творенья
И решив, что изменяем
Привычный вид поверхности планеты,
Они себе по воле и неволе,
Назначили название рабочих,
Изъяли из земли потребный камень,
Песок, железо, глину,
Уголь, соль.
Они рубили легкие березы,
Они валили вековые сосны,
Они зверье лесное истребляли.
Дождь и любовь, мороз и страсть,
Измена и жар полуденный
Препятствовали людям.
Их плоть хворала, их душа болела.
Но дело, что сравнимо с любодейством,
Поступок, что подвижничеству равен,
Возмездие, что мнится воздаяньем,
Замкнули круг.
Река сошлась с рекою,
Придав осмысленность течению воды.


3.

проплывая мимо Жигулевских гор

Геометрия правобережья строга и отвесна.
Обнаженность структуры.
Столетние кольца земли,
Как морщины на светлом челе одряхлевшей невесты,
Той, что даже во вдовы
Сородичи взять не смогли.
Не успели.
Они добывали еду и одежду.
Мастерили жилье, воевали друзей и врагов.
Создавали слова и из слов извлекали надежду.
Умирали.
И ставили храм на восток алтарем.


4.

Очарованье старого кино.
Открыты чувства,
Но закрыто тело,
Там злое зло,
Там доброта добра.
Там красота прекрасна,
Там слова не подменяют искренность движенья,
Незащищенность жеста.

Самозабвенье старого кино.
Там было стыдно не принять участья
В совместном проявлении любви
И ненависти.

Неприхотливость старого кино.
Чудесный мир,
Рожденный из физических законов,
От нежности и техники.
Кино.
Попытка обессмертить облик жизни
И пыль стереть с материи экрана.



5.

ЭКОЛОГИЯ

Формы чаек сообразны цели,
Рыбам – их предтечам на планете,
Рыбам, их сородичам и пище.

Тело чайки сообразно ветру,
Уносимым вдаль воздушным массам,
Разметавшим водное пространство.

Сообразно волнам чайки тело,
Волнам, бесконечным повтореньям,
Ветром порожденного порыва,
Волнам, чья изменчивость едина,
Преломившим отраженье неба.

Крылья чайки сообразны страсти,
Взмахами взмывающие в небо,
В миге наслажденья замирая.

Стаи чаек кружат над судами,
Где плывут беспомощные люди,
Что не могут ни летать, ни плавать.

Люди, защищенные металлом,
Безмятежно радуются чайкам
И швыряют им остатки пищи.

Все довольны. Люди исполняют
Ритуал кормления живого,
Приобщаясь таинствам природы.

И кружатся чайки-попрошайки,
Чей полет эквивалентен цели –
Подаянья у людей добиться.















Ларисе Муратовой



       Шерик, Алишер Муратов, погиб в автокатастрофе 22 июня 1983 года вместе со своим научным руководителем. Ему было 29 лет. На поминках мы узнали, что погибшие были близки к открытию глобального масштаба, что-то связанное с нефтью, новыми технологиями, топливом… но это было уже не важно. Потом Ларка вышла замуж за шофера Витька, из Белоруссии. Живут хорошо…


1. МЕЩЕРА 1982 года

В той заводи, где осы и камыш,
На пасеке, где пчелы и цветы,
Угадывай сама, по ком грустишь.
Знать, ластиком зазнобу не сотрешь.

Лодчонку заведи за поворот,
Легонько по-над берег выгребай,
Услышишь неприметный приворот
Кувшинок на изменчивой воде.

И будет жарок день и ночь тепла.
И будут люди близкими тебе,
Отдаст огонь засохшая сосна,
И сваришь пищу ты на том огне.

Да где ж твоя зазноба, что грустишь,
Вода-то в луже превратилась в лед…
В ту заводь, где колеблется камыш,
Лодчонку заведи за поворот.


2. ПЛАЧ ВДОВЫ 1983 года.
       
Что-то случилось, кажется с головой.
Делаю что-то, двигаюсь, вдруг устану.
Я потерплю, я выдержу, сильной стану.
Я отпою тебя, возлюбленный мой.

Я отпою тебя, возлюбленный мой,
Голосом птиц степных, громовым раскатом,
Стоном воды на камнях у перекатов,
Я отпою тебя, возлюбленный мой.

Я отпою тебя, возлюбленный мой,
По площадям столиц, по застывшим избам,
Морем, травою, ветром, корой, отчизной,
Я отпою тебя, возлюбленный мой.

Я отпою тебя, возлюбленный мой,
Каждым мгновеньем дня, каждой стылой ночью,
Всей моей лишней, никчемной, ненужной плотью,
Я отпою тебя, возлюбленный мой.

Как же такое можно назвать судьбой...
Кажется, кто-то меня поминутно тратит.
Стану я сильной, на это мне жизни хватит.
Я отпою тебя, возлюбленный мой.











































ПРОВИНЦИЯ

перечитывая Антона Павловича Чехова в 1979 году


1.
Бездорожье российских окраин,
Безмятежных событий уют,
Каждый надолго в жизни прикаян,
Любят, плачут, общаются, пьют.

В два-три дома приходят журналы,
В двух-трех семьях привычный разлад,
Под пуховым тепло одеялом,
Сплетни, карты, рожденья внучат.

Ставни тихо скрипят вечерами,
Вздорожали дрова чересчур,
По весне рассчитаться б с долгами,
Да податься служить в Петербург.


2.

Хотел он жить в неспешных городках,
Порой им посещаемых проездом,
Где купола, как женские одежды,
Не прибраны – чай, дома, не в гостях.

В неспешных городках он жить хотел,
Стараться быть полезным людям местным,
Хотел назвать дочь мельника невестой,
Но объясниться так и не успел.

Она спешила в магазин с утра,
За вермишелью, яйцами, кефиром,
День наступал, что для нее был миром,
Сейчас, сегодня, завтра. Навсегда.

Чуть подминая новенький асфальт,
Шли горожане медленно и справно,
По-утреннему думая о разном.
Он город тот проездом посещал.


3.

В старом дворике где, вечерами играет фоно,
наступила зима, рыхлый снег опустился на камень,
и решила она, что не все можно мерить стихами,
и велела купить ей назавтра билеты в кино.

Мальчик-дворник в очках снег лениво корежил лопатой,
и железо о камни скребло, заглушая фоно,
и решила она, что вернуться еще рановато,
и зима наступила, и что там назавтра в кино.

А она, между тем, все прощается, будто прощает,
вот перчатку сняла, обняла его, словно в кино,
и блеснуло кольцо обручальное, дворник вздыхает,
вся работа – насмарку, снег сыпет, следы заметает,
в старом дворике, где вечерами играет фоно.










































ИЗ СУРЕНА МИКАЭЛЯНА

У моей жены была лучшая подруга, мы некогда учились в институте в одной группе, там же учился и первый муж Тони, (подругу звали так же, как и мою жену). Она была свидетельницей на нашей свадьбе. Потом муж спился, потом жена сидела с подругой в ЦД, и на подругу запал пожилой армянин. Потом мы сидели у него дома на Трубной, потом мы ушли, а Тоня осталась. Потом она стала образцовой писательской женой. Потом она умерла.
А Сурену в 2007 году исполнилось 80…


1.

Вновь осень смутная спустилась на поля.
Как девочка с коленкою разбитой,
Стоит береза.
Крылья журавля,
Отставшего от стаи журавля,
Касаясь облаков гряды сердитой,
Трепещущие звезды на поля
Роняет тихо.

Но как бы осень ярой ни была,
Пусть падшею листвой полны ущелья,
Поет певец.
Так и под слоем льда
Река свое не прекращает пенье.


2.

Полевые цветы,
Что подобны напевам Востока.
Словно утренний свет вы чисты,
В вас пылает огонь неземной,
Полевые цветы,
Да не бросит никто вам упрека,
Что до срока поникли листы,
И причина в том скорби людской.
Полевые цветы,
Что, цветущим, вам прихоти рока,
Жизнь моя и мечты,
Что из глаз вытекают слезой.

Пусть заплачешь не ты.
Разве может слеза быть чужой?!





3.

Покров небесный Матери-Земли,
Безбрежный – с бренным телом силясь слиться,
Голубизной, что в глубине таится,
Заполонил артерии мои.

Там, где сияет голубой простор,
Моей судьбы бесслезная орбита.
Грядущее мое! Пусть ты сокрыто,
Увидит свет твой каждый сущий взор.

О, звезды-сестры! Полно врозь идти,
В объятиях сплетем лучи и руки.
Как радостно, познав века разлуки,
Нечаянно друг друга обрести.

Артерии, пронзившие мне плоть,
Впитали свет безоблачного неба,
Как будто твердь и хаос, быль и небыль,
Всепроницанье с вечностью слились.

































СОНЕТ 1985 года


Еще картине требуем сюжет,
Готовый контур требует раскраски,
Заказчик прихотлив и для острастки
Велит точнее выписать манжет.

Минуло с той поры немало лет,
Давно творит художник без подсказки,
Лишь рамой ограничивая краски.
И вот в музее на стене портрет.

Пред нами живопись и боле ничего.
Кому какое дело до того,
Во сколько гульденов оценена картина

Не ограничит форма мастерства,
До времени скрывает ствол листва,
Творцу итог нужнее, чем причина.































После разговора с Юрой Слободянюком от пл.Восстания до пл.Маяковского 22 октября 1985 года.

В личных обстоятельствах друзей
Разбираться – скверное занятие,
Ожидание совета и участия,
Как лечение иглой – куда больней.

Где двоим в одной постели спать,
Иль не спать – кому какое право,
Подогнуть или отдернуть одеяло,
Пятна на простынке просчитать.

Суета тщеславных наших фраз,
Тщательно подобраны цитаты,
На года разбиты циферблаты,
Выставив минуты напоказ.

А потом суди нас, осуди,
Так ли мы в конце концов приметны,
Чтобы жить так, будто мы бессмертны,
Чтобы просто так, уйдя – уйти.

Чтоб о личных горестях друзей
Доброхотно сплетничать на ужин.
А не бегать босиком по лужам.
И не красть игрушки у детей.























АВТОБИОГРАФИЯ


1. ДЕТСТВО, ОТРОЧЕСТВО, ЮНОСТЬ


1. Балтийск 1959

Мы играли в заброшенных дотах,
Щеголяли в заржавленных касках,
Мы свистели в пустые гильзы
От патронов, умчавшихся к цели,
Лет пятнадцать тому назад.

Я пускал самолетик с балкона.
Я увидел – дрогнули стекла,
Прокатилось эхо над морем.
О булыжник женщина билась.
Сын ее учился со мной.

Он сидел на последней парте.
Он был выше меня и сильнее.
Он разжеванной промокашкой
Очень метко умел стрелять.
Не был он моим другом. Просто
Был он мой одноклассник.
Убитый
В девять лет немецким снарядом.
В пятьдесят девятом году.


2.ФЕОДОСИЯ, 1967 год

       Жене Шелудякову

Мертвый сезон, санаторная скука.
Дверь заколочена в зале концертном.
Ветер листву с тополей обрывает,
И осыпается желтая краска
С круглых боков, с ними связанных цепью,
Бочек, наполненных кислою влагой,
Что за стакан восемнадцать копеек.

Мы возвращались из школы вдоль моря.
Из модернового павильона,
С яркою вывеской «Звукозапись»,
Слух наш ласкали крамольные твисты.
Гулко накат разбивался о берег,
Галькой шурша. И до нас долетали
Моря привычно-соленые капли.
И паровозы гудели протяжно.

Мы возвращались из школы вдоль моря.
Шли пацаны в расклешенных штанишках,
Шли, мировые проблемы решая,
Шли, чтоб до вечера только проститься.
Мы не вникали в суть этой фразы,
В каждое слово простого событья,
Ясного, как расписанье уроков.
М ы
в о з в р а щ а л и с ь
и з ш к о л ы.
В д о л ь м о р я.


3.
Дважды Краснознаменный Балтийский флот, 1972 год

Я дни считаю, как считает скряга свои червонцы.
Вот еще один прошел, испит до дна, упрятан под замок,
но не забыт.
Еще бы, он умножил число прошедших дней,
И на день стало меньше.
До чего?
До возвращенья к матери, отцу и брату?
Или до встречи с девушкой,
Которая не пишет мне скоро месяц?
Может быть, к друзьям, что вспоминают, верно, за стаканом,
Вот нет меня, а на моей квартире
Так хорошо пилось совсем недавно,
А песенки так нравились девицам.
Может, до конца?
Конец – вот слово, которое все может объяснить.
Простить долги и даже разрешить
Предаться сладости самокопанья,
Уйти в себя и там, на глубине,
Найти нетронутые бездны
Великих замыслов, надежд, рукоплесканий,
И криком радостным всем объявить открытие себя,
И этим криком
Обрушить невозможности лавину.
И замереть.


4. МОСКВА, 1973 год

Мальчишки поколения Испании,
Девчонки поколения Войны.
Оттуда, из стихов, из снов, из памяти,
Из той, победной, памятной весны.

И вспоминая, мы не вспоминаем,
Что это те же, кто ворчит на нас,
Кого мы называем стариками,
Чьей ласки мы стесняемся подчас.

Ну, а сегодня – двери настежь в дом,
Мест не хватает для плащей в передней,
И у соседей просим вилки в долг,
Снимает мама старенький передник…

И не в джерси, не с генеральским кантом,
Сегодня вы как двадцать пять назад,
Студентки-мамы, папы-лейтенанты,
Звучит фокстрот, и не снесен Арбат...

Вам пятьдесят, пора уже устать бы,
Года идут, не спрятаться от них...
Играются серебряные свадьбы,
Шампанского за счастье молодых!



5. Подмосковье, февраль 1974.
ПРЦ Авиации ВМФ, в/ч 49383 «В»

       ст. матросу Славе Дьяченко, бас-гитаристу начала шестидесятых, группа «Лучшие годы».

Хочу о самом сокровенном,
Да не смогу.
Жирафы грустные – антенны,
Стоят в снегу.

В передвесеннем Подмосковьи,
По вечерам,
Бывают звезды так спокойны,
Так близки нам.
Что с нами было, с нами будет,
Известно им.
Не торопись, давай покурим.
И помолчим.

У вечера свои заботы
И свой покой,
Вот самолет зовет кого-то,
Над тишиной,

Как на ветру в ладонях спички,
Трепещет свет,
Скороговорка электрички
Твердит ответ.

На перекрестке тьмы и света,
Слови мечту...
Но вот осталось только эхо,
И в пустоту…

У каждого свои маршруты,
Свои пути,
Боимся растерять минуты,
Спешим уйти,

Кто нам составил расписанье?
Что нас влечет?
В пути без встреч, без расставанья,
Весна не в счет,

Проходят стороной апрели,
Ну, оглянись,
Как привыкаем мы к потерям,
Искать учись.

Искать и не считать ударов,
Мы рождены,
Пить из березовых бокалов,
Вино весны.

Губами подмосковный воздух
Лови как дождь,
И этот снег и эти звезды,
И эта ночь,

Со мной прибудут неизменно
Пока живу.
Жирафы грустные, антенны,
Стоят в снегу.



2. хроники мутного времени


1977 год
(колыбельная)

Грустит в кармане последний трояк.
Где бы четвертной до аванса достать?
Вот был бы в дому у меня рояль,
Так я бы научился на нем играть.

С улицы доносится собачий лай.
Сморкается сосед через этаж.
А был бы в дому у меня рояль,
Так я б разучил бы «Турецкий марш».

Вот бы кто бы форточку мне открыл,
Снова перед сном я накурил…
А вчера на будильник я наступил,
Значит, снова придется вставать под гимн.

А еще луна светит в правый глаз,
А за стенкой слева сосед храпит.
У соседей снизу бьет третий час.
Спокойной ночи, малыши.



1978 год
(кинотеатр «Зарядье»

Который год на импортную «стенку»
Коплю доход от честного труда.
А мне бы пышногрудую шатенку
Лорнировать из ложи бенуар,

Покуда тучный муж, покрывшись потом,
Готов меня, немедля, на дуэль!
Ему ж не надо утром на работу,
С работы, в телевизор и в постель…

Губя здоровье, пиво распивали
И песни пели про дымы костров.
А мне б среди журнальных литбаталий
Острить перо и наживать врагов...

Прошу руководителей культуры
Издать безотлагательно указ,
Чтоб век прошедший сдать в макулатуру,
Убрать подальше от широких масс.

Ведь жили, обжирались осетриной,
Любили баб и страждущий народ…
А я вчера, в кино, за рубль с полтиной,
Купил жене с икрою бутерброд.

Она его взяла и уронила,
На пол, конечно, дефицитом вниз.
Я и сорвался, тут такое было,
Кому кино, кому так полный цирк.

Я крикнул: что ж ты делаешь, мещанка,
За этот рубль я целый день пашу!
Ты б сутками валялась на лежанке,
А я же по ночам стихи пишу!

Я жить хочу, как вольный сын орлиный,
Любить, страдать, купаться в облаках,
А ты же бутерброд за рубль с полтиной
Не можешь удержать в дурных руках!

Я б и не то сказал, но тут раздался
Звонок, и мы вошли в прохладный зал.
А там век девятнадцатый смеялся,
Страдал, любил и вечностью играл.



1979 год
(Шарманка)

В очередь встаньте,
Кто крайний, я буду за вами,
Что завезли, а по-скольку сегодня дают,
Я, а за мной непосредственно лысый, с очками,
Что, что с ребенком, не видел, я с вечера тут…

В очередь встаньте,
По радио марши играют.
Слышь, трубачи снова трубы целуют взасос,
Звякнув посудой в серванте, оркестр заиграет,
По мостовой потянулся трофейный обоз.

Хлебные карточки жгите, как пух тополиный,
И лошадиные потные гладьте бока,
Девочка в фартучке, ну-ка, швыряй георгины
В грязь, под копыта коню и лобзай седока.

Лейте в бидоны задаром прованское масло,
Туши коров австралийских тащи в погреба,
Норма на чай – маркитант больше пуда не даст вам,
Эй, разбирай с аргентинским зерном короба!

В очередь встаньте.
Очнется похмельный ефрейтор,
Рожу с ладони умоет «Кати Лориган»,
И пожурив себя ласково: больше не пей, вор,! –
Сдернет с телеги большой полковой барабан.

И загрохочет над улицей:
– Эй, молодухи,
Кто там еще не запасся французским бельем?
Финское мыло – бери сколько хошь в одни руки,
Хлопок голландский – а то на портянки порвем.

Ждите трофейный обоз и хоромы и норы,
Полнитесь слухом, селенья державы родной!..
Тракт не пылится. Ни звука. Видать, мародеры
В поле глухом перерезали спящий конвой.

1980
Киев

Затянулся наш вечер, а дело-то близится к ночи,
От последней затяжки становится жарко губам.
Говорят, что с годами почти не меняется почерк.
Вот и чистописанье изъяли из школьных программ.

К мясу красный, а к рыбе вкусней белый соус.
Это правило нужно учиться в быту применять.
Еще можно успеть и вскочить в отходящий автобус.
Ну, а можно спокойно дойти и другой обождать.

Пальцы рук сплетены, как подпорка партнерше для сальто,
Или сложены вместе, как подле церковных икон.
Не спеши подводить раньше срока, где бульдо, где сальдо.
Можно хлебом засохшим кормить одичалых ворон.

Это, парень, томление духа при жаркой погоде.
Это пух тополиный, летящий под поезд в метро,
Эта девочка мимо взглянула и мимо проходит.
Это так дефицитны в июне друзья и ситро.

Перемены жилья и погоды, прощания, встречи,
Говорим в телефонную трубку, молчим за столом.
Свет пора выключать, до утра затянувшийся вечер.
Только ночь остается опять на потом, на потом…
1981
       Тридцать лет, это возраст…

Начинает стучаться ко мне по ночам
фиолетовый птах
с черной меткой на перьях.
Он стучит:
ты запутался в снах и долгах,
незачатых стихах,
непонятных знаменьях,
ты хоронишь друзей,
ты не верен семье,
ты жалеешь гроши
на табак и на пищу.
Постарей, или проще –
запей;
как два дня в феврале
сам окажешься лишним.

Он долдонит всю ночь,
фиолетовый птах,
окольцованный выблядок,
тварь без породы:
как ты, бедный, устал
недоспал, недокрал,
не достались тебе с ветчиной бутерброды
в вернисаже вчера.
Оттого-то с утра
ты такой невеселый,
оттого на супругу привычно кричишь,
мол, чего в туалете так долго сидишь,
оттого суесловье считаешь крамолой.



1982 год
(школьная реформа)

Ученик ПТУ Севастьянов Евгений,
съев бесплатный обед на большой перемене,
на уроке истории спит.
Спит на радость учителю Зайцевой Ире,
что живет вместе с дочкой в отдельной квартире.
Только б в класс не вошел замполит…

Нынче тема урока про первый субботник,
Ире маслом в трамвае заляпали батник,
восемнадцать минут до звонка.
Двадцать восемь рублей. Девять дней до получки.
Севастьянов, проснувшись, играет в трясучку.
Только б завуч сейчас не вошла…

Ира детям диктует дословно учебник,
поскорей бы звонок, попозднее будильник,
покороче постричься пора.
Пахнет в классе черемухой. Это к прохладе.
Севастьянов выходит, на Иру не глядя.
Директриса бы не засекла…

Севастьянов проходит столицей весенней,
не спеша, налегке проживать понедельник,
он под утро во вторник уснет,
со студенткой педвуза Барановой Веркой.
А Ирина, готовясь к фронтальной проверке,
до зари карих глаз не сомкнет.



1983 год.

Так привилась привычка слова понимать лишь на слух
Так сводилось на нет преимущество письменной речи
Из послушных рабов воспитали доверчивых слуг
По ночам из буфета хозяйский ворующих кетчуп.

СРЕДЬ СТРАСТОТЕРПИЯ КАЗАНСКОГО ВОКЗАЛА
МЕЖ ДВУХ ОЧЕРЕДЕЙ – ОДНОЙ К ТРИДЦАТОЙ,
Другой – к тридцать четвертой кассе брони,
Сидит старуха, по полу раскинув
Худые ноги в волосах седых,
В сочащихся сукровицею ранках,
В обрюзгших венах и мужских сандалиях,
Причем одна с оторванной подошвой,
Другая грубо шита красной нитью.

Две очереди заняты одним:
Как вытолкать младую азиатку,
Которая как героиня-мать
Имеет узаконенное право
На обилечиванье внеочередное.

Так, без полов, без наций, без чинов,
Без возраста толпится злость людская,
О Боже, только б вырваться, уехать,
Покинуть всесоюзный гастроном,
Державный град,
Столицу полумира!

Старуха смотрит прямо пред собою,
Ее глаза недвижные синеют
Забытою, ненужной синевой.
Над ней, над капищем Казанского вокзала
Лениво кружатся раскормленные птицы,
Которым небом служит потолок.
Меж тем, мать-героиню победив,
Две очереди, обтекая бабку,
Стоят несокрушимо и недвижно.
Се – третий Рим,
Четвертому не быти.




1984 год.

И этот день был днем воспоминаний о городе.
Я в нем родился, вырос.
выращивал детей и кабачки.
Город, привычный, словно свитер.
Как любимая – знакома, познана
И – недоступна вновь.
Дома, дворы, названья улиц –
Которыми я мог и не ходить,
Но знаю наизусть, на слух, на память.
Как ненавидим этот город мной.
Я вижу тот вагон метро, под вечер,
Наполовину занятый одним
Согражданином,
Спящим на полу вагона
В луже личных нечистот.
Вторая половина вагона
Прикрывает глаза детей:
Дядя болен, дядя устал после работы.
Город мой,
Ты подминал колесами, подошвами,
Ступнями,
Ты – первый след мой, первые слова,
Мой первенец,
Все, что со мной случалось впервые – здесь.
Рождался здесь мой род.
И приезжали друзья и гости,
Дабы приобщиться произведениям культуры…




1986 год

То лето изгалялось ленью.
Так сплетня становилась ложью.
Плясать прилюдно без одежды,
как на людях лежать во фраке
на пляже, на днепровском бреге,
свинцом прикрыв мужские стати,
поскольку дело происходит
в послечернобыльскую пору.
Пропахла стронцием клубника,
малиной провонял плутоний,
удался урожай урана,
багрово-йодист помидор.
Каков период треть-распада
твоих волос, моя родная,
ответь, а сколько я губами
с тебя слизал миллирентген…



1987 год

Толпа привечает кумира. Намедни
он был ошельмован центральною прессой,
вокруг него сгрудились, будто в передней,
у царственной шлюхи, седые повесы.

Менты по краям охраняют собранье,
и форма в порядке, и все нипочем им,
внимает народ, затаивши дыханье,
как вьюнош брадатый хулит Горбачева.

А где-то поодаль, чтоб не примелькаться,
но осознавая всю сложность момента,
готовые за перестройку сражаться,
стоят комсомольцы из спецконтингента.

Лопатки саперные спрятаны в ножны,
и все нипочем им, и форма в порядке,
не нынче, так завтра ребятам, возможно,
придется участвовать в классовых схватках.

А там, на трибуне, тщедушный профессор,
нахапавший, сука, в период застоя
поболе, чем кадровый зиловский слесарь,
встающий к станку из любого запоя,

твердит о каких-то правах человека.
Ну, ладно, еще погутарим, папаша,
о власти вопит, о стране, вот потеха,
страна-то не ваша, и власть та не ваша.

Мы – дети, зачатые в случке по пьяни,
не сдохшие чудом от стафилококка,
вскормленные в общепитательном чане,
без веры, без срока, без крова, без прока.

(По мифологии того времени, саперные лопатки служили для подавления выступлений против режима. Это пошло от известных тбилисских событий, но, как сейчас доказано все было не так, а была провокация сепаратистов, что привело к тому, к чему привело)
1987
Вернисажи

1.Арбат

Так значит вот зачем Арбат
На транспорт наложил запрет:
Чтоб без существенных затрат
Мог житель заказать портрет.

Как рыболовы вдоль реки,
Художники, художники,
Теснят торговые лотки,
Этюдники, этюдники.
Пять кило апельсин
За двести грамм картин.

Бесцеремонный объектив,
Достиг, постиг, настиг,
Отретушированный миг,
Цветастый позитив.
Арбат снует, шумит, течет,
Спиной к лицу, лицом к спине,
Как тут рассмотришь сквозь зрачок
Себя – картинкой на стене.

Но хочется чуть-чуть души,
Запечатлеть в карандаше.



2.Малевич
Формула лица

Формулу формы вычислить силились –
но плоть обернулась платьем.
Чтоб поверять геометрией живопись,
нужно сперва познать их.

Шорохом, шелестом, шепотом,
нега, надежда, наитие,
шар хризантемы в петлице, и
свежий жасмин в белых локонах…

Кафе – шантан,
коблер – шампань,
выхода – нет,
козырь – валет
бубновый,

закат – лиловый
не проиграть бы,
живем – до свадьбы,
законно – Брак,
законы – брак.
Цвет – свят,
Свет – смят!

А лица, но лица, где лица,
в толпе не отыщешь лица.
Тебе испытать не случится
усталый удел беглеца.
Но лица, но лица, но лица,
исчезнут на теле людей,
лишь красная жижа струится
по серым холстам площадей.

И только один – обреченный –
в музейной парит духоте:
круг черный, чуть вправо смещенный,
на белом квадратном холсте.



1988

ДИСКОТЕКА
1.
Вскачь по-над бездною,
Творцы и бездари,
Дельцы и честные,
Лимит и местные,
Скопцы и сводники,
Спустив исподние,
Теперь хоть нагишом
Ступай, откуда шел.
На деньги папенек
Детишки-паиньки
В железки дуются.
Разденься, улица.
Прости – тут каются,
Смолчи – тут колются,
Учти – тут нюхают.
Не стать бы шлюхою.
В уста то дым, то дрянь,
Из уст то брань, то дым,
Но кто очертит грань
Меж мной и тем, другим.
Мы все, кто рождены
В последние полста,
Гуртом приглашены
На юбилей Христа.


2.БРЕЙК

Холодно кому вечером?
Каяться пока не в чем нам.

Врезан в площадь бульвар мыском,
Об асфальт босым носком.
Смертны в семнадцать мы.
Раскрепощены.
Ног поворот,
У колена рот.
Не поцеловать уста,
Не переломав крестца.
Свечкой вверх
Руки Венер.
Охраняет
Милиционер.

Вы играетесь в брейк, у «Кропоткинской» в двадцать один.
Семь мальчишек и девочка с кукольным ликом инфанты,
Ваш доступный театр раздал контрамарки чужим,
Верткой детской Дюймовочкой вытянув лучшие фанты.

Мышцы опережают мысль.
Вот как умею я,
Удивись!
Мудр мозжечок,
Воспитанья брачок
Бабкин бред – насущный хлеб.
Тщедушных нет
Там, где брейк..
Слабыми
быть нельзя!

Только б не для битья.

Он смешон и красив, этот марионеточный пляс,
Он строптив и убог, он спортивен и скроен по росту.
Словно стая сорок на качающих ствол пацанов,
Смотрит замкнутый круг лиц на брачные игры подростков.

Кружится плоть.
Нас бы выпороть,
Ваши же прописи
Вами же пропиты.
Пивка попей-ка,
Куда нам до брейка.
Вскинем суставы ввысь!
Что вы уставились?
Вас били за рок –

Забыли урок?

На продрогших подмостках Москвы манекенами душ,
Как снежками, швыряются в нас повзрослевшие дети.
Так снега, отогревшись, водой вытекают из луж,
И смерзаются льдом, и подошвы скользят по планете.

Через голову оборот,
А нам в армию через год.
А нам ваши вещи снашивать,
А нам ваших внуков вынашивать.
Не отворачивай лица,
Даже если не нравится.
Кончится брейк
Раньше, чем век.
Подумай о том,
Что будет потом.
Кто встанет в сей круг,
Когда мы встанем вокруг.
В тот же час.
Вместо
Вас.

Холодно кому вечером?
Каяться пока не в чем нам?



1988

жертвам трагедии 3 июня – всем нам

Время покончить сразу и разом.
Если остался в России разум.

Жизнь – это то, что теперь происходит,
Солнце восходит, солнце заходит.
Жизнь – это только лишь то, что сегодня,
Сиюминутное лето Господне.

Прошлое прожито, завтра – когда еще…
Мы проживаем в сегодняшнем дне.
Степью башкирской пылает пожарище,
Плавятся кости людские в огне.

Жизни людские скомканы разом
Взорванным, вытекшим, сжиженным газом.

Чем люди живы?
Картошкой, морковью,
Мясом, травою, водою, любовью,
Чистым бельем, хвойным лесом, металлом,
Снегом апрельским, последним, талым.
Снег налипает на старые лыжи,
Снег протекает в первые лужи,
Мальчик смеется в снегу до колен…
Сколько в том снеге миллирентген?

Сколько минут до скончания века?
В грязи и копоти руки генсека.
Сколько младенческой плоти запаяно
В смятом вагоне в пластик расплавленный…
Сколько им множиться, жертвам безвинным?
Сажа и грязь на лице предсовмина.

В Адлер.
В ад рельс.

Члены комиссий виновников сыщут,
Семьи погибших наличными ссудят.
Трудколлективы отчислят по тыще,
С них не убудет.
С нас не убудет?!
Ну а слабо, без суда и без следствия,
Без обвинителей и палачей…
Граждане Родины, терпящей бедствие,
Как перед смертью, равны перед ней.

Хоть напоследок, сразу и разом…
Если остался в России разум




1989

Вновь выбор предо мной.
И нет тяжелее груза.
Собраться, и с семьей
Убраться из Союза.

Как в семьдесят восьмом,
В Одессе, помнишь, прежде,
В автобусе, пивной,
На пляже – об отъезде.
Сидней, Ашдод, Нью-Йорк
Москвы казались ближе,
Кружит вокзальный торг:
Валюта, виза, вызов,

И наш треклятый пункт,
Анкетный, желтозвездый,
Вдруг право дал на бунт –
Вали, пока не поздно.

Нам вашего дерьма
Не надо задарма.



1990

зашторенный город,
никчемны твои пересуды,
за окнами.
там раздеваются, плачут, поют,
стирают пеленки, дерутся и моют посуду,
ругаются, спят.
тараканы по стенам снуют.

был дождь.
на дороге зевали четыре собаки.
на мордах у псов отпечаталась скорая смерть.
и только вдали, за углом, в трехэтажном бараке
жила тишина.
но об этом нельзя было сметь
и думать.
лил дождь.
в гастрономе дрались за перцовку и пиво.
талоны на масло меняли на масло.
шел дождь.
стоял человек.
и ему все настолько постыло,
что он просто запел:

«…зачем мы людями себя окружаем,
забыв, что и мы, и они помираем
и нам ли пристало на Бога роптать,
и домы горят за твоею спиною,
и поздно спасать обреченную Трою
…………………………………………»















ДЕКАБРЬ 1845…



А также 1824 и 1978 годов






Тут Лунин дерзко предлагал
………………………………
И вдохновенно бормотал…
А.С.Пушкин



Посвящается Натану Яковлевичу Эйдельману




       эскиз поэмы


























1.

Был на исходе год,
Был на исходе вечер.
Казалось, давит плечи
Груз нынешних невзгод:

Мол, денег в доме нет,
И дочери не спится,
И ломит поясницу,
И не готов обед

В двухкомнатном миру
Неприбрано-знакомом.
И телевизор сломан,
И все не по нутру.

Чтобы жену не злить,
Он, наконец, решился
И в шубу облачился,
И вышел покурить.


2.

На бело-черные окраины Москвы,
прямоугольнейший изыск архитектуры,
ложился снег,
неспешно, молчаливо.
Так возвращается хозяин в отчий дом.
А мимо снега, осыпаем снегом,
шел человек. Он закурить забыл.
Он просто шел. А из закрытых окон
устало жаловался женский голос
(шестую серию смотрели горожане
картины про счастливую любовь).
И только двое, человек и снег,
казалось, шли в застывшем, бело-черном
прямоугольном мире.


3.

Странный пес,
Внезапный пес,
Огромный и косматый,
Навстречу шел,
Мерцая черной шерстью.
Алел язык,
Из пасти пар клубился.
Обточенные битвами и веком
Могучие клыки белели грозно,
И мудрые звериные глаза
Струили ток покорности и страха
На человека.
Он остановился.
Свело гортань, нутро похолодело,
И руки задрожали.
Но собака
Спокойно подошла и осторожно
Потерлась об ногу.
На шее был ошейник
С оборванной цепочкою,
Нет, цепью.
Массивной цепью выделки нездешней.
И он подумал: «Будто кандалы...».


4.
Они пошли втроем: снег, пес, прохожий –
Меж лабиринтов корпусов и улиц,
И вышли в лес.
Тут пес остановился
И головой затряс.
И человек
Заметил на ошейнике кисет
С полу затертым вензелем.
Луна
Взошла на небосводе.
Озарились
Заснеженные заросли деревьев.
А пес спокойно лапы облизал.
И сел на снег,
Как будто руки вымыл.
В кисете оказалась четвертушка
Исписанной бумаги,
По краям
Чуть обгоревшей,
Будто некролог.


5.
«……………ужель навечно!?
И можно жить, как мотылек, беспечно?
Но разве столь беспечен мотылек…
И мотыльку заботы о еде
И о потомстве должны быть присущи.
Знать, в поте крыл он ищет хлеб насущный,
И, стало быть, свой век живет в труде.
Пусть век его – лишь день.
А там – могила.
Ужели путь небесного светила
Отмерит протяженность бытия?
Всю жизнь прожить с рассвета до заката,
А после – многолетняя расплата
За право жизнь прожить в теченье дня.
Ну, право, становлюсь я философом.
Запить бы это дело полуштофом,
Да ночь провесть за ломберным столом…
От ностальгии петербургской позы
Есть средство – акатуйские морозы,
Хоть выходи до ветру с топором.
Грубею понемногу.
Да простится
Мне грех сей.
Нынче что-то скверно спится.
День на исходе, на исходе год.
Преддверие извечной годовщины,
Должно быть, сей бессонницы причиной…
Жизнь на исходе…………»









ТРЕТЬЕ ЯНВАРЯ

1967, 1882 г.г.


       Эскиз поэмы


       Ире Познанской

































Десятый класс, каникулы, Москва,
Зима в те достославны времена
Была еще всамделишной зимою,
А может, так казалось.
И снега не таяли до срока.
И Москва
Была еще не познанной Москвою, страною, городом…
Но минули года.
В анкетах, ДЭЗах, медицинских картах
Им счет ведется точный.
А тогда
Последний год свой доживали парты,
Переходили школы на столы,
Еще в домах еловые стволы
Стояли в ведрах. И иголки с веток
Не осыпались.
Новый год на свете
Произошел всего три дня назад…
…………………………………..
Сегодня сыро. Сигарета тухнет.
Я молодость спустя сижу на кухне,
Твердя воспоминанья невпопад.

Ах, что за свойство памяти людской.
Десятилетье вспять и век минувший
Отрадно вспоминать.
И, мнится, лучше
Погоды, люди, да и мы с тобой
В то время были.
Славные года
Нейлоновых рубах, плащей болонья,
Как выгоняли нас со школьных вечеров за твист...
Подумать только, вспомнишь – не поверят,
И на здоровье – нам не привыкать,
А запрещенный плод все так же вкусен,
Покуда запрещен – кусок откусим,
А разрешенный – стоит ли кусать.
Измайлово, январь, семнадцать лет,
И у меня за пазухой букет
Каких-нибудь цветов. И, верно, был
Какой-нибудь подарок, может статься,
Духи или конфеты, но признаться –
Забыл.

Я приглашен в тот день был в дом друзей
Моих родителей. На день рожденья к ней.
Их дочери.
Она спала со мной
В одной коляске.
До сих пор она
Об этом вспоминает с умиленьем,
А я порой, признаюсь, с сожаленьем.
Несовершенство памяти, увы,
Не сохранило чудные мгновенья,
Тел и пеленок соприкосновенья
Бесследно канули,
Ау, уа, увы…

В том доме было шумно и светло.
И было, верно, вкусно угощенье.
И было нам дозволено вино.
Но от повествованья дня рожденья
Я уклонюсь.
Свои шестнадцать лет
Все так или иначе отмечали,
Уверены, что взрослыми уж стали
В шестнадцать лет.

В тот день тебе подарок принесли –
Пластинку с песней «Герлз» ансамбля «Биттлз»
На том, кто подарил ее, был свитер.
И тут же елку, помнится, зажгли...
Ты танцевала.
Ты была так рада.
Я на лице твоем не видел взгляда
С тех пор счастливее.

Каникулы прошли.

Сегодня приглашен я в тот же дом
На день рождения подруги детства.
Настало, верно, время оглядеться,
Вот я и вспомнил.
За моим окном
Чернеют ветви.
Ветрено, морозно,
Прохожих гулки поздние шаги.
А ночь – тревожна,
Ночь – неосторожна,
Как объясненье – первое – в любви.



Ирка со вторым мужем живет под Нью-Йорком. Они дважды были у меня в Израиле.
11 августа 2005 года она встречала моего сына, по пути в Техас, где ему предстоит учиться…
Ее дочери по-русски не говорят…














У Т Р О





Перестроечная идиллия 1988 года




































Начальник главка Коля Волков,
Не тратя времени без толку,
В своей законной черной «Волге»
На службу ехал второпях.
А в это время слесарь Жора
И Леночка из технадзора,
И Боб, лифтер из минприбора
Автобус ждали номер семь.

Но металлистка Бойко Зина,
Дитя явлений негативных,
Внезапно бросилась к машине
И закричала, что есть сил:
– Эй, шеф, я в школу опоздаю,
Я ждать автобус не желаю,
Я трюльничек тебе башляю,
Давай, папаша, открывай.

– Дитя, – ответил Коля Волков,
Открыв окошко черной «Волги», –
Не тратьте времени без толку,
Вам нужно было раньше встать,
Умыться и почистить зубы,
Вам, Зина, рано красить губы,
Вы, извините, слишком грубы,
И нам не нужен ваш трояк.

– Ах, так! – вскричала Бойко Зина
И, вынув ножик перочинный,
Вдруг занесла его над шиной
На левом заднем колесе.
Тут подбежали слесарь Жора
И Леночка из технадзора,
А Боб, лифтер из минприбора,
Не зря имел второй разряд

По русским шашкам. Он без дрожи
Своей мозолистою кожей
Схватил тот перочинный ножик,
И от стального острия,
Остались жалкие обломки,
Он сделан был до госприемки,
А Зина, чья душа – потемки,
Куда то скрылась впопыхах.

– Друзья! – воскликнул Коля Волков,
Открывши дверцу черной «Волги», –
Не будем тратить слов без толку,
Садитесь в мой автомобиль,
Я всех вас довезу до места,
Среди народа нам не тесно,
Ведь все из одного мы теста,
Уж день рабочий настает.

– О, нет,– за всех сказала Лена, –
Решенье наше неизменно
Сейчас подъедет непременно
Наш общий транспорт номер семь,
А вам, товарищ Коля Волков,
Отчизна выделила «Волгу»,
Чтоб вы не тратили без толку
Минуты, нужные стране.

А в это время Зина Бойко
Рыдала на асфальте горько,
И было видно – перестройка
В ней начинается уже.
И протянул ей руку Жора,
А Леночка из технадзора
И Боб, лифтер из минприбора,
Сказали дружно, как один:

– Вам, Зина, следует учиться,
Учиться и опять учиться,
В автобус вместе с нами влиться,
Он едет, он уже в пути.

Увидел это Коля Волков
И, распахнув дверь черной «Волги»,
Сказал:
– Не тратьте слез без толку,
Поедем в ваш четвертый класс,
Я довезу вас безвозмездно,
Общенье с вами мне полезно,
Неверно, что меж нами бездна,
Вам наше дело продолжать.

И Зина с Колей отъезжают,
Друзья платками вслед махают,
Скупые слезы утирают,
И твердо знают – им самим
Уже не долго ждать осталось,
Уже вдали, как белый парус,
Вот-вот появится «Икарус»
В тумане утра голубом.









НАЧАЛО РОМАНА





В июле 1980 года, за три дня до открытия московской Олимпиады, меня лишают аккредитации на объекты. Я два года занимался олимпийской оперативной полиграфией, и вдруг…что-то подсказало, что на этом не кончится, так вскоре и оказалось…но мое непосредственное руководство ничего не понимало.
Я взял отпуск и уехал в Киев, к Димке.
И там, в незабвенном лагере «Березка» на берегу киевского моря, вдруг написал нижеследующее…



1.

Начинается день,
Как Дюма Александр-отец начинает роман.
Описание внешности и родословной,
Характеров, лиц.
Исторических сведений, воспоминаний.
Вот и главный герой.
Молод, смел, очарован, отважен.
Мало денег и масса идей.
Вот и главный злодей
Подъезжает в своем экипаже.
Героиня, конечно, скромна,
Провинцьяльный подросток, дурнушка,
Есть, конечно, красотка-подружка
И забавная тетка-старушка,
Чьи сужденья о нынешних нравах
Мы прочтем только в следующих главах.

Но займемся интригой. Итак,
Наш герой, этот милый простак,
Отправляется в путь с легким сердцем.
По дороге, допустим, в Прованс,
В переполненный дилижанс,
Усадил незнакомку с младенцем.
Незнакомка, конечно, была
Героиневой мамы сестра,
Тетушка, стало быть, героине.

Догорают поленья в камине,
Окна забраны бархатом, вот
Обстановка в которой живет,
Удаленный от света вельможа.
У вельможи бульдожья рожа.
К нему с рекомендательным письмом,
Явился наш герой.

А за окном
Огромный город в круговерти полдня
О нем еще не только что не помнит,
Но и не знает ничего, пока.
Он сам не помнит, что он ел на завтрак
И с кем заночевать случится завтра,
Пока прописан только лишь пролог,
Но новое перо оточит автор,
У автора на редкость легкий слог.
Любовь, война, интриги…
Право слово,
Не пожелаем жребия иного,
Чем тот, что предвещает эпилог.
Венчание в готическом соборе.
Дом двухэтажный, парк на косогоре,
Детей неугомонный говорок,
Воспоминаньем о минувших драмах
Друзей портреты в потускневших рамах,
Засохшие чернила на столе.
По вечерам, к окну подвинув столик,
Пугать грачей из старого пистоля,
Раскупорив бутылку «Божоле».



2.

Неразличимо схожи наши дни,
Как лица европейца для китайца.
Любезный, фаршированного зайца,
Да парочку прохладного Шабли!
Пожалуй, друже, спросим трюфелей,
Они весьма бывают превосходны,
Так вот, мой милый друг, мы не способны
Остановить текучку наших дней,
Вот именно, текучку, как словцо.
Коль помянете, на меня ссылайтесь,
Ага, уже пора заняться зайцем,
С чего начнем, попробуем винцо?
Или, пожалуй, с водочки, до дна,
За нашу встречу, сколько лет, ей-Богу,
Вчера, казалось, собрались в дорогу,
А вот уже и станция видна,
А было время, помнишь... вот чудак,
Кто ж водку трюфелями заедает,
Супруга, как, не сильно допекает,
Род шапки меховой – законный брак,
Да рассказал бы хоть, как ты живешь,
Я, брат, кручусь, как муха в паутине,
На зайца налегай, не то остынет,
Жена считает, сука, каждый грош,
Я рад, что ты приехал, наконец,
Есть с кем поговорить, потешить душу,
А что б еще нам этакого скушать,
Эй, человек, и не взглянул, подлец...



3.

...он рано лег.
Затем уснули дети.
Затем, посудой звякая в буфете,
жена прибрала в доме и легла
с ним рядом. Обняла, поцеловала,
затем еще немного почитала,
затем уснула. Шея затекла.
Хотелось пить. Но подниматься лень.
Он стал припоминать минувший день,
но ничего не вспомнил.
В тишине тихонько на стене часы стучали.
И только он, казалось, засыпал,
как стук часов, казалось, нарастал.
Часы, часы ему заснуть мешали.
Он вышел из дому.
Не спится, так не спится.
Завыла собачонка, как волчица,
кормящая подброшенных детей.
Тут он подумал про истоки Рима,
темнела черной ягодой рябина,
и как неумолимая купина,
пылали листья красные на ней.
Подумал – будет ягод на настойку.
Потом – а может, закатить попойку,
позвать друзей и загудеть, как встарь.
Тут время перешло из ночи в вечер,
переменил тут направленье ветер,
и заскрипел натружено фонарь.



4.

напомню, был герой оставлен нами
в покое, в отчем доме, вечерами,
палящим из пистоля по грачам
забавы ради иль для тренировки,
оставим недомолвки и уловки,
пристало ли таскаться по врачам,
тому, чья легендарная отвага,
чей острый ум, отточенная шпага
смущали сновидения юнцов,
чьи речи складны, а решенья быстры,
пред кем склоняли головы министры,
а дамы… но об этом между строк.
Представьте, что пристало. Поясница

погоду предрекает, плохо спится,
коль с вечера он выпьет крепкий чай,
а то покоя зубы не давали
и так его, беднягу, донимали,
полпенсии дантист забрал на чай.
Вы скажете: банально, – что ж, не скрою,
об участи семейного героя
писали и Джек Лондон, и Дюма,
и прочие от мала до велика,
неспешно домик свой влачит улитка,
и рада, будь то осень, будь зима.

Нет лучше, как писать, о чем не зная,
когда строка, за строчку забегая,
не успевает выстроить сюжет,
из слов без суесловья, без заданья
выстраивать причудливое зданье,
и три недели не читать газет,
писать роман при свете сигаретном,
в лесу, в дождливый вечер, поздним летом,
не очень-то удобно, но, увы.
не назначает муза час свиданья,
не задает домашнего заданья,
а то уйдет, не кончив и главы...
































ТРЕТЬЯ ТЕТРАДЬ















































       

* * *

Ты бросала меня, – как курить, – по чуть-чуть, не в затяжку,
потерпеть на работе, не больше, чем две, по утрам.
Помнишь, ты подарила, на память, как петлю, – подтяжки,
говорила – собаку жалея, кромсают ей хвост по частям.

Ты сдавала меня добросовестно, словно экзамен,
забывая на коже шпаргалки, авось, не найдут.
Помнишь, ты мне сказала, банально, мы будем друзьями.
Ты сдавала меня добровольно, как пост, как редут.

Ты сама выбирала места для обид и объятий.
Ты выкраивать время умела без швов, на глазок.
Мы дарили по простыне каждой случайной кровати.
Помнишь, пот из ложбинки на шее, глоток – за глоток.

Ошалелый кобель рвет ошейник и гонит по следу.
Дай мне тело твое, напоследок, на час, напрокат.
После – все, что потребуешь. После – уеду. Уеду.
Ни страну – на подошвах – не взяв, ни тебя – на руках.
       















Московская городская клиническая больница № 15,
первое хирургическое отделение, срочное лапроскопическое ушивание прободной язвы.
сентябрь 1998 года



Когда я вернулся оттуда, куда собирался,
Отчасти играясь, отчасти, как видно, всерьез,
На улицу выпала осень, как в дождь, в ритме вальса,
Дразня, как медсестры больных, обещая наркоз.

Как осенью листья, так плоть тут становится лишней,
Мерцая дежурною лампой в бессонной ночи.
Для медперсонала больных половые отличья
Имеют значенье лишь при испусканьи мочи.

А после обучишься заново жить, по старинке,
Из памяти дни вынимая, как бочки лото.
И, вдруг на висках у любимой заметишь сединки,
Которых ведь не было, не было, не было, не было до.























* * *

       О.

Сестра, остановись, еще не грех.
Подумай про ошибки циферблата,
Покуда нет звезды – не быть субботе.
Остановись, сестра, пока не грех.

Сестра, угомонись, еще не ночь.
Для поцелуя простынь не помеха.
Покуда нет постели – нету страха.
Угомонись сестра, пока не ночь.

Сестра, не гневайся, еще не срок
Друг другу мстить желаньем за желанье.
О, как удобно локтю в изголовьи…
Не гневайся, сестра, пока не срок.

























* * *

…Молчать. И каждый – о своем…
Об отпуске, о тараканах,
о без конца текущих кранах,
о мокрых под косым дождем
ветвях березы, о разлуке,
о том, как затекают руки,
когда, прижавшись к ним плечом,
ты спишь – любимая – любимый –
вот так. Все остальное – мимо.
Обидчивых истерик мрак,
хвороба суетных желаний,
поступков сор, бред покаяний –
к чему, зачем? Пусть только – так
любимая – или – любимый.
Тот, вечностью манящий знак,
что вы придумали, сравнимый,
лишь с вашими телами на,
на том, что стало вашим ложем,
где вам отпущено сполна –
о, справиться б, – и вы похожи
на расшалившихся детей,
на пару солнечных зайчаток,
на тел застывший отпечаток
на коже мраморной Помпей,
вы – два живые существа,
две гордости, два эгоизма,
два пола, два – два – организма,
без зримых признаков родства,
но – вместе. Но – сойдясь в одном,
без принужденья. Беззаконно.
И разогнувшись удивленно,
молчать. И каждый – о своем…


* * *


О, где нам укрыться,
когда невозможно быть более на людях,
будто в подъезде,
где каждый – кто мимо,
так, будто имеет на это он право,
окинет по праву жильца,
нет, не взглядом,
взгляд – это очами,
нет, кинет отбросами собственной жизни –
ужель, столь никчемной, –
по нам проведет нищетою своею,
голодною, сытою – все нищетою,
а с нас-то и хватит,
чтоб прочь из подъезда,
на улицу, в сырость –
но только подальше бы,
только б не на людях,
только бы вместе...
О, где б нам укрыться...






















* * *


Развод не сложнее оправдывать, чем сохраненье
семейного крова. Вот так возбуждает скандал
в соседском жилище, страстей сериальных кипенье,
пиеса Шекспира, в которую в школе играл.

Но жилка живая, что бьется на тонком запястье,
так бьет по немым, иссушенным желаньем губам,
что с этой ненужною, с этой нелепою страстью
ни вместе, ни порознь не сжиться, не справиться нам.

Но снова звонок прозвенит, извещая о краже.
Но вдавится ключ в постаревшую кожу горсти…
Сюжет анекдота совсем не смешон для его персонажей.
Люби, если любишь, но только ни дня не прости…



















ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

На память женщина приходит:
сентябрь, сумрачно, прохладно,
покорная, как слово «ладно»,
на память женщина приходит.
Сказать о женщине: красива,
умна и деликатна в меру,
равно, как похвалить премьеру
иль платье своего пошива.
Случайный разговор: о Боге,
о бывшем муже и ребенке,
о неоплаченной дубленке,
о долгой до дому дороге,
о песнях, что когда-то пели,
о людях, что когда-то были,
о винах, что когда-то пили,
и о конфликте поколений.
По мокрой облицовке зданий
стекает грязь, спешат укрыться
в квартирах жители столицы.
Сентябрь – не место для свиданий.

Потом она заторопилась,
оделась и ушла.


1.
Почему кончается досадой,
То, что начинается игрой…
Жаворонки мечутся над садом
И кричат с надсадною тоской..

Почему кончается под утро
То, что начиналось до утра…
На подушке смазанная пудра,
На работу к девяти пора.


2.

Они спознались между делом.
Так в любопытстве неумелом
ребенок камнем воду бьет.
Так, как стихам мешает рифма,
как не заменит крови лимфа,
так звезд не любит звездочет.

Они спознались в блочном доме,
где пыль лежит на телефоне,
ветшает в прачечной белье,
играют в карты по субботам,
заваривают чай на травах.
Из старых чашек пьют бульон.

Они спознались для престижа.
Коленки опустить пониже.
Повыше положить живот.
Пока не наступило утро,
шуршал подстрочник Камасутры,
не воплотившись в перевод.

Они познали страсть и скуку,
томленье плоти и разлуку,
слов и молчания тщету.
Попробовав запретной плоти,
не стоит помышлять о плате…

Лишь вкус косметики во рту.


3.

Он стал бывать так часто, что цветы
не вяли от прихода до прихода.
Правительство менялось и погода.
Он с младшим сыном говорил на «ты».

Он оставался ночевать. Она
к нему ложилась, ускользнув из детской.
С интуитивной ревностию детской
сын плакал, просыпаясь ото сна.


4.

Из тела вытекала грудь наружу.
Не другу, не любовнику, не мужу,
решись – смотри. Перепугался – тронь.
Оттягивалась, двигалась, дышала,
и замерла, затихла, замолчала,
соском уткнувшись в потную ладонь.

И показалось, что она всего лишь
пространство, ограниченное кожей,
натуру в формах женщины тая,
довольно отрожавшей, откормившей,
достаточно любимой и любившей,
не проиграв, не выиграв – ничья.

Все, как всегда, но только в этот – молча.
Простейшая потребность – дать и кончить,
при исполнении совсем не так проста,
как кажется. И дело тут не столько,
в субъекте, месте, времени и койке,
и резкой боли ниже живота.

Она умела вычислять по звездам,
по буквам, по глазам, но было поздно,
не стоит ждать ни слова, ни толчка,
чтоб перед тем, как приподняться с кресла,
непостижимым для мужчины жестом
бюстгальтер застегнуть на три крючка.


5 .

На ложе без постельного белья
два оголенных тела возлежало.
И, судя по всему, одно из них
принадлежало женщине.

Сосцы, помятые младенцами и мужем,
глядели, как бордовые глаза,
на голый потолок.
Большой пупок,
завязанный смешливой акушеркой узлом вперед,
качался в такт дыханью.

Шел дождь на улице.
И слышалось, вода стучит по листьям.
Надо бы поспать, –
за стенкою часы пробили полночь, –
но ведь не для того лежало тело,
чтоб просто спать.
И так она сказала:

«Природа вещи не заменит вещь.
Растение не ведает причины.
Познаньем не прибудет благодать.
Нелепо запрещать ребенку плакать,
мужчине объясняться в неудаче,
а женщину изобличать во лжи.
Приумножая скорбь и состраданье,
мы подчиняем прихоти желанье
и, не изведав зла, добро творим
хотя бы тем, что мы пока что ладим
друг с другом,
кое- как, но все же гладим
друг друга.
Спим, периодически,
друг с другом.
Спим…
С ним…
Спим…

Спокойной ночи!»
6.

…а когда остался пройденным
путь от кухни до кровати,
знали вы, с каких положено
положений и объятий
начинать.
К губам умело,
как на скатерти – на простыне
расположенное тело
подносить.
Дождь стучался в подоконник,
таял под окном сугроб,
как отставленный любовник,
дом продрог.
На глаза свисали волосы,
коже требовалась ласка,
в полудреме, на два голоса,
убаюкивала сказка.

А поутру чаю кружку,
слез не пить с лица,
не супруга, не игрушка –
сослуживица…


7.
От той минуты, что ждала,
до часа, что уже устала,
достало в комнате тепла.

Она достала одеяло,
подушку, простыню,
постель, насвистывая, постелила,
и вымыться уже решила –
но было лень.

На мостовую падал свет.
светил фонарь дневного света.
за стенкой звякнула монета.
– Да ну их, всех, –
она решила и зевнула.

В подъезде дверь ударила.
Она проснулась – как не спала.
И потянулась,
и показалось – это он.
Но показалось.

Да о чем я?
Тридцатилетняя девчонка,
и не жена, и не вдова, и не любовница.
Я знаю ее. Я у нее бываю.
Сижу на кухне, чай глотаю.
И ухожу. Так я о чем?

Назавтра настает суббота,
и ей не нужно на работу,
и у нее свои заботы.
И у меня свои заботы, я ни при чем.












































ДИАЛОГ



– Вы любите театр?
– За что?
– Ну, хотя бы за свет.
За свет, отраженный лицом одряхлевшей актрисы,
Когда, задержавшись у правого края кулисы,
Она – вся надежда – о, люди, подайте букет.

– Вы любите музыку,
– Да, но смотря…
– Не смотря,
Но кожею пальцев ту сотую толику тона
На ощупь услышав, туда – за черту камертона,
Где «флейта военна звучит на манер снегиря».

– Вы любите живопись?
– Выставки?
– Цвета разлад,
Беспечное игрище красочной масляной плоти,
Речной акварели аквариум, пятна на платье,
Том, сброшенном на пол ночной мастерской, наугад.

– Вы любите секс?
(многоточие)…
– Трение тел?
– Круженье миров на случайной постельной планете.
– А, знаю, от малости той зачинаются дети.
– На этом пора диалогу поставить предел.

– Вы любите кофе?
– Люблю.
– С молоком?
– С молоком.
– Две ложечки сахара?
– Нет, мне одну только ложку.
– Вы любите…?
Не отвечайте, ведь я понарошку,
Я только на кухню, я быстренько, за кипятком.










МОСКОВСКОЕ РОМАНСЬЕРО



Когда, однажды, утонув в реке,
Разбухну, посинею и всплыву,
Любимая, ты вспомни обо мне,
Каким красивым был и наживу.



1. ЖЕСТОКИЙ РОМАНС

       Два билета, не ниже партера,
       Вас никто не увидит со мной.
       Я последний певец адюльтера,
       Мои струны в помаде губной...


Здесь что-то строят, и асфальт разбит,
Боюсь, чтоб не сломали каблучки вы…
Впервые он познал извечный стыд
Покинутого женщиной мужчины.

Ужели боле не открыть вам дверь,
И. мышкой, чтоб не стукнула соседка,
Скользнете вы во двор, в ночную темь,
И спрячетесь за детскою беседкой.

О, выжиданье нескольких минут,
Лицом к окну кухонному прижаться,
Стремиться к вам из предрассудков пут,
И будто снова с вами повстречаться.

Как были ваши пальчики нежны!
Вы мучили меня сладчайшей пыткой,
Порой на фотографию жены
Смотря с надменною, безревностной улыбкой.

Хоть жалости, уж не прошу любви,
Для ваших глаз прекрасных арестанта…
Ужели вы на этот раз ушли,
Оставив запах лишь дезодоранта…


2. ГОРОДСКОЙ РОМАНС

Вам грустно, сударыня, в нашем неласковом городе?
Позвольте украсть у него Вас хотя бы на час,
Лишь имя свое я назвал Вам, но, право же, полноте,
И я, к сожалению, знаю не больше о Вас.

Вам тесно, сударыня, в нашем общественном транспорте,
Мы с Вами прижаты друг к другу, как мелочь в горсти,
Еще остановка, ну вот и приехали, здравствуйте.
Теперь на трамвай, что Вы, право, какое такси…

Вам душно, сударыня, можно, открою я форточку?
В прокуренной комнате спать – это, право же, вред.
Ах, да, Вы хотели еще простирнуть свою кофточку,
Но вот, к сожаленью, горячей воды в доме нет

Вам кофе, сударыня, с сахаром или с конфетою?
Ах, право, конечно же, можно и с тем и с другим.
Нет, мне не кладите, привык по утрам с сигаретою.
Мне час до работы, а Вам на вокзал. Поспешим.



3.Романс ревности.

Ты жена не моя.
Этот некто, имеющий право
наблюдать твое тело и спать с тобой рядом.… Но я
не хочу ему зла.
Не нужна ни дуэль ни отрава,
пусть собака не тронет его, не ужалит змея.

Пусть он будет доволен.
Ни в чем пусть его не убудет.
Я могу ему даже такого добра пожелать –
пусть полюбит.
Замужнюю женщину пусть он полюбит.
Пусть почти до подъезда
он сможет ее провожать.


4

Ах, как бы я тебя любил,
Когда бы был чуток моложе,
Чтоб кожа впитывалась в кожу,
И земляникой пахло ложе,
Когда бы я тебя любил.

О, как бы я тебя любил,
Когда бы был чуток постарше,
Чтоб продолжался день вчерашний,
А губы пахли простоквашей,
Когда бы я тебя любил.

Ах, как бы я тебя любил,
Когда бы был плюгав и беден,
С собой два пятачка из меди
Носил, и об одном молил :
«Закрой, мне, милая глазницы,
Когда тебе устану сниться...»
Когда бы я тебя любил.

.

* * *

Сегодня я опять проспал восход,
Вчера – закат, заснул и не увидел,
Позавчера тебя шутя обидел,
Во вторник на пиджак пролил компот…
Так всю неделю парню не везет.

































Из черновиков 1977 года

Я не стану жаловаться боле
на болезнь, безденежье, бесславье.
Ты меня с невыплаканной болью,
может быть, пошлешь куда подальше.
В том кудаподальше пахнет мятой,
можно целый день в траве валяться,
там закаты отмечают даты,
и прощать там легче, чем прощаться.

Вся суетливость дней моих,
все суесловье слов моих,
бессонница ночей –
во имя твое.

Московский многолюдный сор,
горбатый киевский простор,
лесов полуночный убор –
во имя твое.

Аплодисментов благовест,
звезды Давида скорбный крест,
и сам я весь –
во имя твое.
По весне
Не кори неуменье мое.
Так слова, прикоснувшись бумаги,
Теряют значенье.
Так снега возвращаются к влаге.
Так птица поет в озареньи
Наступившего дня.
Не кори неуменье мое.

















СЕНТЯБРЬ

1

Начинается с малого: голос, прическа, испуг.
Поначалу, под утро – еще не лицо, тело – чаще,
Незнакомо, угадано, нет-не-такое, дразняще,
Предвкушенье, надежда, а-может, а-что-же, а вдруг…

Начинаешь тайком вспоминать, что случается за,
За – словами, одеждой, семьею, привычкою, смыслом,
Понимаешь – пора доверять не событию – числам,
Не укрыться, как только случится увидеть глаза.

Начинается осень с прохлады, с покоя, с того,
Что сбывалось однажды, когда-нибудь, с кем-нибудь, прежде…
Начинается так, что живешь лишь тогда, если между
Нами нет ни пространства, ни времени. Нет никого. Ничего.



2

Вдруг окажешься иной
Не такой, какой на ощупь,
Нашей, – наконец-то, – ночью,
Ты покажешься другой.

Вдруг задумаешь сравнить,
В нашей первой, – неужели, –
В нашей, – только бы, – постели,
Ты подумаешь сравнить.

Обживаясь без любви,
Отвыкаешь от боязни…
Так приманкой сердце дразнят,
Обжигаясь от любви.













НЕТОЧНЫЙ СОНЕТ

Во дни печали и во дни любви,
Слог, звук, шаг, взгляд – становится событьем,
Что помнится, и дальше с ними жить нам,
Одним в печали, и одним – в любви.

Во дни разлуки и в иные дни,
Случайно, в полдень, вспомнишь – жизнь дискретна,
И – дальше – от-закатно, до-рассветно,
Одни в разлуке, и в ином – одни.

Во дни, что называются – бу-дни,
Каких-то два-три слова, так, без цели,
Когда-то мною сказанных в постели,
В которой мы и только, мы одни.

Не важно, та постель в какой стране,
Но важно то, что ты ответишь мне.



































Мой дом












































БАЛАНС


В тридцать семь
не казалось напрасным лишь то,
что имело значенье поступка.
Например,
измененье окраски листвы,
приобретенье теплых одежд,
каждый вечер, купая детей,
наблюдать неизбежную радость ребенка воде.
Остальное прошло по графе «прочих расходов».


































* * *

Рассвет, казалось, был из ничего,
но, лишь казался, розов поначалу.
Меня влекло к дощатому причалу,
и бытием казалось ремесло,
и жизнью оказалось. Постепенно
приметы проступали, свет, растенья,
дорога, камень, поздние цветы,
с прохожей девушкой я был уже на ты,
и нехотя прикуривал, стараясь
не обронить чинарик, извиняясь,
что по утру опять без сигарет,
и даже спичек, так случилось, нет.

Затем на свете началась суббота,
и мои руки заняли предметы.
подушка, чайник, тряпка, молоко,
коляска, лук, расческа, молоток.
В сандалии дочки сыпался песок,
вот солнце за соседний дом зашло,
и бытием казалось ремесло.

Четверг был, как сентябрь, терпелив.
среди недели, посреди работы,
случайный транспорт вез меня домой,
под облаков нависшею грядой.
Неделя оставалась до зарплаты.

Казалось, утро было из вещей.
Но лишь казалось. Было все иначе.
Песчаный грунт на подмосковной даче
не принимал воды. Из всех щелей
небесных лил, казалось, вечный дождь.
Как говорил поэт, разверзлись хляби.
Уже четыре дня хворала дочь
постели никогда не просыхали.
При свете мысль сама про акт любви
была до неприличия нелепа.
Так получилось, что и этим летом
не время для тщеславной похвальбы:
«Мечтай, дружок, о веке золотом
за стиркой, за уборкой, за столом,
обеденным, игральным, поминальным.
В общественных системах и сигнальных
ищи ответ, копайся в черепках
эпох ушедших. Ройся в черепах
предшественников мудрых и бездарных.
Песок, кристаллы, камни, – что в часах,
они всечасно трудятся исправно».
От капель дождевых круги в воде.
И ремеслом настало бытие

       




* * *

Но мир вокруг жилища моего
коварно проникает через стены –
подверженный диффузии бетон.
Тот мир – жесток.
Тот мир – машин.
Я от него бегу к себе в жилище.
Я создаю семью: жену, детей.
Я нужные, полезные мне вещи
в свой дом вношу…
Так отчего же мы – пять человек,
так любящих друг друга
людей,
не можем жить, не ссорясь,
не пытаясь изогнуть
друг друга
под себя…

































* * *
...первый вариант прочел Вите Гришкану летом 1985 года, когда мы крыли рубероидом крышу старой кухни на моей даче, я уже был троедетный отец, Витя готовился к рождению третьей дочери.
Витя еще не писал программ электронных голосований для всех будущих советских, российских и прочих демократий, но уже был гением. Сейчас они в Бостоне – Витя, Таня, Аня, Инна, Яна... сын Тани Сергей – в Москве, его отец, Танин первый муж и мой друг детства Шурик помирает от болезней, вызванных пожизненным пьянством, мои Неся, Дима, Соня и мать их Тоня – со мной, в Израиле. Точнее, Дима учится в США. Проездом навестил девчонок , с которыми рос до 17 лет, по этому поводу они от бой-френдов приехали к родителям… Такие дела.

Произведя на свет троих людей,
он стал взрослее, злее и скупей,
расчетливее жить и осторожно.
Он нежил кожей мыслящий росток,
держа в ладонях животворный ток.
Расчетливо, счастливо, осторожно

Троих людей на свет произведя,
он возомнил, что сам их судия,
а рассудилось правильно и строго.
Внимает, вопрошает и велит,
и малостью и младостью велик.
Рассудочно, естественно и строго.

Людей троих произведя на свет,
он задался вопросом: что есть свет?
А что есть тьма, что праведно, что ложно?
Освоив ремесло ращенья тел
он их собой заполнить захотел.
А что есть – сам, что верно, что возможно?.

На свет произведя людей троих,
он льгот и уважения достиг.
И он постиг их тщетную ничтожность.
В ту пору дело близилось к весне,
и дети просыпались в с в е т л о т е.
И не проснуться было невозможно.








* * *

Мне страшно, Отче.
Я не успею,
все это кончится очень быстро:
не обучусь игре на свирели,
не попаду в кабинет министра,
не повидаю восход над Гангом,
над Миссисипи и над Амуром,
над Амазонкой и Занзибаром
не нарисую пейзаж с натуры.
Избегнул, Отче, тюрьмы с сумою,
(пока хотя бы, а там – кто скажет),
не научился кричать совою,
но трудовым обзавелся стажем.
Я сузил мир до предела дачи,
жилплощадь стала моей планетой,
я разучился решать задачи,
я жарить детям могу котлеты.
Не позавидовать ли порою
тем, кто изведал, увидел, знает,
достиг, постигнул, открыл, построил,
напишет, вычислит, прочитает…
Но только знаешь, поверь мне, Отче,
для скорби нет у меня причины,
мне женщина родила двух дочек,
и одного – но какого! – сына.
И пусть они для меня лишь ценны, –
любой зверек своих деток хвалит, –
они и стали моей вселенной,
пусть это в чем-то и против правил.


       


















СЕМЬЯ. 1988 год.


Когда мои дети
Встречаются с моим живым дедом
И моими шестидесятилетними родителями,
Я счастлив.
Ведь это я
Из любви к женщине
Создал
Радость для шести людей.










































       Тоне


Любимая.

Впервые это слово
Услышали:
Твой деревянный дом,
Звонница церкви на Больших Вяземах
И мокрая береза над прудом.
Смеркается, темнеет, дождь идет.
Начало осени безветренно и тихо.
В старинном парке старая грачиха
Птенцов готовит в первый перелет.
Нам жизнь прожить не в княжеских хоромах.
Но жизнь прожить.
А что потом?
Потом…
Звонница церкви на Больших Вяземах,
Да мокрая береза над прудом.

       1975



























РОЖДЕСТВЕНСКИЕ СТАНСЫ В РОДДОМ.
1983 - 1985


И вот мы стали счастливы, друг мой.
Казалось бы, с чего?
Пусты карманы,
И времена, увы, непостоянны,
А что нас ждет в грядущем…
Ангел мой,
Зачем, позывы естества послушав,
Законы смысла здравого нарушив,
Осмелились мы в этот мир впустить
Свое,
Теперь уж третие создание,
Когда и сами для себя мы – тайна…
Так отчего мы счастливы, друг мой?
Так отчего мы счастливы, друг мой,
Внезапно, вслед за призрачным мгновеньем,
Условностью никчемной
Измереньем
Всего лишь цифрой перед буквой «…г.»
На документах, лозунгах, плакатах.
Ах, поворот планеты…
Но куда там,
Нам до светил небесных далеко,
Как до владык земных.
Так отчего
Мы счастливы с тобой?
Так отчего
Мы счастливы с тобой, мой друг прелестный?
Видать, взаправду будет день чудесный
На нашем неотстроенном дворе.
Да будет снег, да заметает вьюга!
Все откровенней любим мы друг друга,
А значит, нашим детям жить в добре.
















ДОРОГА ДОМОЙ

Срывает с берез вешний ветер тряпье воронья.
Распахнуты почки. Быть ныне погоде погожей.
Трехсотый жених выгнан в шею. И первый прохожий,
Согласно условью, тебе предназначен в мужья.

Дорогу к тебе я холопам велел оградить:
На севере тын непролазный поставить до срока,
На западе – ров, полный гадов,
На тракт, что с востока,
Некормленых псов на свободную цепь посадить.

Мне ведомы тайны. Я отдал полтыщи монет
За зелье, что мне наварила слепая колдунья,
Я семижды семьдесят птиц напоил в новолунье
И трижды трех кречетов кровь лил на радужный свет.

Все силы людские, всю темную мощь ворожбы,
Закон с беззаконьем созвал я себе на подмогу.
Ужель все напрасно?! Так братья родные не могут
Смириться друг с другом, забыв о причинах вражды.

Я с юга иду. Что ж ты медлишь, пора выходить.
Я – первый твой встречный, я выиграл, я уже рядом!
И дверь отворилась, и милая с заспанным взглядом,
И молвила: «Знаешь, я хлеб позабыла купить…»























* * *
(Это стихотворение получилось после редактуры под руководством незабвенного друга моего Аркадия Блинцовского, печатавшегося под псевдонимом Сарлык. Казалось, абсолютно разный жизненный опыт у меня, москвича, ничего, кроме этого, толком не знавшего и не видевшего, и у Аркаши – романтика, бродяги с тремя высшими образованиями, поэта и странника, человека абсолютной физической силы… мы разбежались, как многие в начале девяностых, Аркаша путешествовал, был чемпионом мира по марафону спиной вперед по пересеченной местности… потом, перед самым моим отъездом встретились. Он один на руках забрал у меня уже ненужное пианино. Потом его убили ножом в подъезде, очевидно, из за однокомнатной квартирки…ближе, «по литературе», у меня друзей не было…)

Я видел: заснеженный город и птица в ветвях,
И листья на ветках, зеленые листья. И птица.
Какая – не ведаю, но называю – синица.
И дети к ногам моим снег приносили в горстях.

Быть может, хотели тем снегом засыпать меня,
Быть может, лепили под пару мне снежную бабу.
В пальто без трех пуговиц рыжий у них был прорабом.
Давал указания взглядом, молчанье храня.

И я говорил ему: «Милый, напрасен ваш труд,
Почто мне из снега любимая, это не простынь.
Ужели нам холода хватит натешиться вдосталь,
Любовь коротая в докучливом счете минут?»

Но он был упрям, этот мальчик, он знал, что творил.
И словом меня удостоил, окончив работы:
«Ты старый стал, дядя, вот мне бы твои бы заботы,
Я б жил, раз живется, и попусту дней не щадил».

Я видел заснеженный город, я снежная ты.
И птица на ветке, наверное, птица-синица.
О, как было странно, когда ты просила напиться,
Я помнил весну, и что снег состоит из воды.

Но все же мы жили с тобою, и снег засыпал.
Заснеженный город я видел, и листья, и птицу.
И зная наверное: все по весне повторится –
Я снова из снега и слова тебя создавал.



.


1985

Младшая дочка предметность пространства постигла впервые.
Значит, отныне все то, что доступно касанью и зренью,
есть принадлежность ее самое.
Неизменна
власть человека, что учится жить, над пространством.
О, почему лишь в младенчестве люди живут совершенно,
не подчиняя поступки и звуки препонам…
Так выживает разумная жизнь на планете.
Так обитаемый мир обретает потомство.




















       



















* * *

       Почему-то понравилось Александру Михайловичу
       Ревичу, дело было зимой 1986-го, в Переделкино...


Неустойчивый пасмурный свет
фонаря за окном.
Ноября бело-серое фото.
Глухо всхлипнула
выпь над замерзшим болотом.
Впрочем,
я и не знаю, что значит
«всхлипнула выпь».
Просто прочерк
в анкетной графе, где поставлен вопрос:
«Вы довольны собой?»
«Вы хотели бы думать иначе?»
«Нужен климат иной?»
«Хорошо ли с женой?»
«Залезали ли воры на дачу?»
Я играю в слова.
Я стираю белье.
Я живу.
По дороге с работы
жалею медяшки в трамвае,
я люблю макароны, мне хочется свежего чаю.
Может, в этом и есть назначенье земное мое?
Я ращу дочерей,
хорошо или плохо – не знаю.
Вырастает мой сын –
что мне с ним испытать предстоит...
На исходе ноябрь. Телевизор.
Соседка ругает пьяного мужа,
свекровь и к тому же
ребенка, который не спит…
Проиграем слова.















Марии Арбатовой, вместо посвящения

       (Совершенно не помню, в связи с чем посвящено Маше, возможно, какой-то разговор, мы в ту пору общались довольно часто...)

Человек как-то раз воспарить захотел.
Оттого ли, что в жизни немного успел,
что детей воспитать, как хотел, не сумел,
не чихал в океан, не прочел тысяч книг,
не узнал, как прекрасен полночный шашлык
под небесным шатром средь ущелий и скал,
никогда на коне по степи не скакал,
не познал, как в забытии страстной игры
умирают и вновь воскресают миры,
(хотя каждую пятницу с давней поры
занимался любовию в лоне семьи,
и с другими девицами раз двадцать семь
тоже самое делал, не зная зачем).

Но зато приобрел дом, профессию, быт,
был обут и одет, по три раза в день сыт,
бог утюг починить, суп сварить, брюки сшить,
но однажды решил человек воспарить.
Что же, дело простое, вспари и пари,
притяженье земное с колен отряхни,
скинь балласт прежней жизни и тяжесть монет,
но мешает одно, чего, в сущности, нет,
что не чувствуешь плотью на вкус и на цвет:
ускоренье в свободном паденье.
Жукобразная буква, латинское «же»,
ты от массы своей отрешился уже,
ты уже пред вселенной стоишь в неглиже,
но мешает вспарить пресловутое «же»,
ускоренье в свободном паденье.

Человек как-то раз воспарить захотел,
но того, чего нет, победить не сумел.
И уехал с семьею на воды.
Дети в море вбегали веселой гурьбой
и свободно парили над пеной морской,
и посапывал, в теплом песке головой,
человек, возжелавший свободы.






ОДИССЕЯ

(Понравилось Павлу Львовичу Бунину, он даже вскричал: «Талантлив, сукин сын!»)

История нащупывала ритм,
Гекзаметру не требовалось рифм,
Мир песен ждал, как дева ждет объятий...
А воды Стикса медленно текли,
С песком смешались, илом заросли
И скрылись за обложки хрестоматий.

Но где-то в первых главах, по песку,
Тунику скинув на берег, в тоску
Прибоя забегает Нaвзикая,
Худая, обнаженная, босая,
По правому, по алому соску,
Не знавшему прикуса детских десен,
Стекает прядь волос.
Семнадцать весен,
Семнадцать лет, без осеней и зим,
Под кожею, не знающей морщин,
Таится плоть, не знающая хвори.
Такой ее увидит вечный воин,
Бессмертье променявший на семью,
Когда ему прекрасная Калипсо
Сказала:
«Не мила?! Тогда катись-ка
К своей законной...»
Он добыл в бою,
Он растерял сокровищницу Трои,
Он все свое воистину с собою
Носил,
Когда раздетый и больной,
Усталый многоопытный мужчина,
Хитрющий грек и царь к тому же чином...
О, только бы хоть раз увидеть сына,
Потрогать камни Итаки рукой,
К губам прижать седой и жесткий локон
И прошептать на вздохе:
«Пенелопа,
Я твой, моя красивая, я твой...».
…………………………………..
Истертые обложки хрестоматий,
Где спрятаны эпохи за строкой,
Срывает нежность царственных объятий...
«Я твой, моя красивая,
Я твой!».
28 октября 1981 года.

И не отгадаешь, от чего страдаешь,
хмарно на дворе…
Каркает ворона: женщин три мильона
в городе Москве…

Шли по переулку и вкушали булку
ценностью в пятак,
булка – не икорка, но на булке – корка,
а на корке – мак.

Как у нашей дочки было три грибочка:
первый – мухомор,
кто отца не слушал, тот его и скушал,
а потом помер...

Гриб второй – поганка, тот, кто спозаранку
не стелил кровать,
съев один грибочек, воспаленьем почек
принялся хворать…

Третий гриб – считалка, палка-выручалка,
с кем кому ходить,
кто сегодня водит, кто от нас уходит,
где мы будем жить…

Так и жили-были, плакали-любили,
прожили-забыли,
стали хоронить.
для поминок-свадеб, что на стол ни ставить –
все посуду мыть…

Стол накрыт по средствам, и проходит детство
к тридцати годкам,
стали дяди-тети, как там, на работе?
Спит гиппопотам.

Осень в зоопарке, у него запарка,
у него беда:
не дал с перепою воду к водопою
сторож, и вода
загрязнилась очень, и слезятся очи
гиппопота-

ма. Закончим пренья, я на день рожденья
сам себе дарю
славные подарки: с дочкой в зоопарке
на зверей смотрю.

Папе нынче тридцать.
Папе нынче бриться
нужно каждый день.
Чтобы мама с дочкой,
чмокнув папу в щеку,
не кололи губ.
















































Симону Соловейчику

…………………………по причине,
согласно коей женщина с мужчиной
совместно спит и продолжает род,
соединенья из белка и духа,
слывет младенца крик усладой слуха,
счастлив ли он, или болит живот
от нездоровой концентратной пищи.
Уста младенца – суть источник истин,
и ангельские чистые глаза
способны обратить злодея в трепет,
и грозный вопль преобразуют в ропот,
лишь затуманит детский взор слеза.

Но вот представьте, что среди строений,
в которых от служебных треволнений
вкушают летний отдых и покой,
является дитя с чумазой плотью,
в разорванном многорублевом платье,
ведя себе подобных за собой.

Закон единства и борьбы забора
и мальчика, девицы и набора
до праздника припрятанных конфет
известен всем и наказуем всеми
согласно воспитательной системе,
на коей зиждется в покое взрослый свет.

Ребенок рвет траву.
Ведь он не в курсе
проблем экологических дискуссий.
Он просто никогда не рвал травы.
Зеленый стебель, свежий, сочный, тонкий,
впервые сломан пальцами ребенка.
Они сильнее. И они…
Правы?
















НАРЦИСС

(...зоил мишка поздняев, пробивающийся рецензиями в «литучебе», вопросил – почему это Эхо женского рода?
Объяснять основы греческой мифологии не хотелось, на том охота напечататься прошла...)

Увлекаем погоней за призрачной нимфой свободной,
Кто, как русская рифма, лишь мнится доступной любому,
Он, влекомый желаньями, мчался подобный подобным,
По извечному кругу, по краю бесплодных угодий,
Меж закатом багровым и огненно-алым восходом,
Там, где Э х о подвластна волне телефонной мембраны.

Но когда истомленное тело взмолилось – помедли!
Он колени склонил и прильнул к незапятнанным водам,
И застыл, очарован собой, отраженным в младенческом лике.


































КРЕДО

От матерщины площадей,
От нищеты очередей,
От государственных мужей,
От стукачей, страстей, идей
Я убегал к тебе.
.
Там прячут кукиши в карман,
Там продаются за стакан,
Там отдаются за дурман,
Там тупо веруют в обман.
А я бежал к тебе.

Пусть кто-то пил, пусть кто-то пел,
Пусть кто-то правду прохрипел,
Пусть кто-то чудом уцелел,
Пусть кто-то что-то там успел.
А я бежал к тебе.

Мне сказано – погряз в быту,
Жизнь променял на суету,
Да на кухонную плиту,
Что ты оставишь – пустоту.
Я промолчу. Я вновь
К тебе сбегу, моя любовь.
А ты нам ужин приготовь,
Очей прекрасных не суровь,
Ведь я купил морковь.

Я уложу детей в постель,
Гудит за окнами метель,
Трясет наш блочный дом.

О, кто бы знал, каким трудом
Я сохраню тебя, мой дом,
Я отстою тебя, мой дом,
Я припаду к тебе. мой дом.
К тебе, к тебе, к тебе,

К тебе, любимая, к тебе,
К семье, к единственной, к судьбе.

К тебе. К тебе. К тебе...








* * *

Уставший человек по улице идет.
Усталые слова уста его бормочут.
А между тем все явственнее ночи
приметы.
Все слышнее карк ворон.
все реже шум машин,
и тем слышнее, чем реже.
Из окна магнитофон
доносит до ушей его мотив
знакомой песни.
Женщина поет, конечно, о любви.
«Пусть некрасив ее избранник,
но она ему останется верна,
ведь он прекрасен душой и телом,
и пускай твердят родители, знакомые, подруги,
что он не пара ей.
В извечном круге
Влюбленных рук
Все позабудем,
Мой милый друг!»,
Как сказано в припеве.

Человек
идет к себе домой после работы.
Он малость выпил,
над его главою чернеет небо.
Вот ему осталось
тридцать шесть метров до дому,
где ждет его семья,
включенный телевизор, ванна, ужин,
постелена постель,
в том доме нужен
тот человек, похожий на меня.
















ДТП.
       июль 1988.
... я ушел от Игоря Моргачева очень поздно,
мы работали над сценарием блокбастера об иркутском птицеводческом комплексе, и пошел пешком с ул.Довженко до Ленинскогo…

Сегодня ночью… Нет, в начале суток сегодняшнего дня… Но день окончен,
и, стало быть, он стал уже вчерашним… Начну сначала, дабы впредь не
сбиться. Начну хотя бы так, как в протоколе, составленном усталым лейтенантом спустя семьсот секунд. Итак, был август. Было час пятнадцать двадцатого числа. Я шел по краю, по тротуару, там, где расходились проспекты. Я спешил, я думал о… я думал, об… не вспомню. В час пятнадцать, двадцатого числа, в шести шагах передо мной столкнулись две машины. Если бы я шел чуть-чуть быстрее, если б побежал на тот, вдали маячивший автобус, последний, как из песенки... И я тогда бы мог, как тот, что гнал девятку на красный свет, в сиреневой рубашке, с торчащим вбок ребром, с негнущимися грязными ногами... Сбивая пламя кожей рук, его стащили на сырой асфальт из скрюченного бренного железа… Он умер в скорой, перед тем солгав – не я был за рулем… Он умер с ложью, последней, жалкой ложью на устах, хранящих запах пищи, никотина, помады, алкоголя… Я бы мог – как он. Какой последней ложью я осеню последние мгновенья сознания? Какой последней правдой, нелепо обращаясь в неживое, ответит мозг измятой болью плоти?
Я продолжаю. Во второй машине сидел японец. Он был невиновен. Он сам, его «Тойота», фирма, сородичи, собравшие машину так ладно, что чуть смяло передок, и то лишь справа. Стекла, зеркала остались невредимы. Ремень надежно тело удержал. Кассета «Сони», сигареты, ключик лежали
на панели управленья и даже не упали вниз, на пол салона. Он спокойно вышел и закурил, и мне дал закурить. И руки не дрожали. Как бы он смотрел, когда бы я лежал, крича от боли, умирая? Ужели столь спокойно, пусть лишь внешне, он оставался перед тем, что только миг назад дышало, жило, было мною, мной, тридцатисемилетним, семьянином, отцом, квартиросъемщиком, сыночком, внуком, инженером… Мною!
А я – живой, – в постыдном возбуждении, я,– очевидец главный и свидетель, я – выполняя свой гражданский долг, я говорил. Я живописал, я насыщал подробностями фразы, довольный хладнокровием своим, значимостью своею упоенный. Я говорил. И слушали меня. Записывали, не перебивали. Их становилось больше. Подходили те, что гуляли с собаками, сходились те, что видели с балконов происходящее.
Но я то видел лучше, чем они. Я видел все с начала до конца. Я видел, как
он выскочил, высокий, в белой куртке, отбежал, поймал машину и уехал.
После сказали нам, он найден был в больнице с открытым переломом ног обеих. Как он бежал на сломанных ногах! О, как бы я бежал, когда бы смел, от этого кошмара, от этой свары лжи и любопытства, страданья, сострадания, насилья, от крови, грязи, лицемерья, от... От двух машин, распятых на пересечении проспектов. Как бы я мчался на разломанных ногах из этого разломанного мира в иной, оставленный вчера поутру мной.
Там – женщина, жена... Зачем, зачем не с нею я сегодня? Неужели эта смерть и ужас присутствия при смерти человека, в шести шагах, там, на ночном распятии проспектов, значит – знак того, что я быть должен вечно близ тебя. Всегда и только. Дальше – безнадежность.

* * *

Когда погоды сделались строптивы,
Когда закон обратной перспективы
Приблизил горизонт к стеклу окна,
В листве деревьев проступила осень,
Почти, как в волосах любимых – проседь,
Что вслух не называют: седина.
Растерянные, лаяли собаки,
Живущие за домом, в том овраге,
Где, некогда, цепочка порвалась,
Когда она, рывком, стянула платье.
И все твердила: «Ничего, на счастье…»
Потом искали. Так и не нашлась
Цепочка.

Дней последующих скупость
Он воспринял как трепетную робость,
С какой младенца на руки берут,
Не ведая греха продленья плоти
В привычной человеческой работе.
Так из желанья строится уют.
Так, поквартально, слогом архаичным,
Неспешно заполнялась постранично
Его анкета в книге бытия.
А он все пел про горные вершины,
Что спят во мгле,
Укладывая сына
И дочерей в кровати.
Спать веля.

Меж тем подешевели помидоры.
Он в очереди вел все те же споры,
О суетном, о сущности основ,
………………………………….
…………………………………..
Но очередь кончалась у весов.

Он нес домой тяжелую кошелку
И размышлял о способах засолки,
И что любовь не требует наград.
Он быть хотел,
А значит, был счастливым.

Меж тем закон обратной перспективы
На горизонте приближал закат.


.








ПОЭМА С ГЕРОИНЕЙ

(эскиз)





Из ничего – как документ microsoft word –
Он складывал слова, пренебрегая
Обычаем рифмовки окончаний.
А кто-то это называл: стихи.


1.
В тот день был ветер западный. И так,
как в большинстве стихотворений русских
гуляет, дует, веет ветр, ветрило,
как, впрочем, равно дождь, снега, погоды –
ну, словом, атмосферные явленья
переполняют полости поэм,
вот так и в нашем случае – был ветер.
Он ночью начался. И поутру,
когда пришла пора гулять с собакой,
по улице валялись листья пальм –
как будто бы у пальм бывают листья –
и дворники с повадками доцентов
сгребали сор, лениво матерясь.

В тот день апрель едва лишь начался.
И в городе его обетованья
деревья расцветали трех цветов –
прозрачно-белый, розово-дразнящий
и нежно-красный. Чтоб на фоне их
заметить розы – нужно было зренье.
И апельсины бились об асфальт.

Привычки из иного бытия
степенно оттеснялись новым бытом,
поскольку были не нужны. Взамен
не требовалось ровно ничего.

Он шел и не боялся опоздать,
в пути одноязычных горожан
приветствуя поклоном или словом.

А ветер стих, меняя направленье
на южное. И где-то там, внутри
страны, природы, общества, себя,
копилось беспокойство. Но пока

день зачинался повседневно-просто,
так, как компьютер загружает WORD.
А ветер с «мягко» повернул на «жестко».
Растерян и обижен, как подросток,
впервые услыхавший про аборт.

2.
Отвернуться –
и прочь
от орущего рынка собратий,
как трехлетний – глазенки закрыв –
вот и нету меня,
не читая давно
никаких, не иных хрестоматий,
не уча языки
ни на совесть, ни на ночь, ни дня.

Только, полно,
неужто и в полдень,
когда ожареет,
и потребность в воде
пересилит привычку не пить,
не посмеет признать,
что и он, как другие, потеет,
как вот эти – болеет,
как те – ухитряется жить.

Равнозначность полов
унижает отсутствием воли.
Так же как иностранным звучаньем
неискренен секс.
Если даже при этом
попробовать боль – но не боле,
но не больше, чем доктор
пропишет за каждый присест.

Он хотел оставаться собою
самим, где бы ни жил,
с кем бы ни жил,
кого бы ни нежил,
каким бы ни был.

А весною, по ближневосточному
светлой и свежей,
ни к чему размышленья.
Достало бы влаги и сил.

3.
И она возникает как раз в третьей части, вот так
третий тост – за любовь! – как когда-то в какой-то компании,
предусмотрена ли, предугадана кем-то заранее,
разглядишь ли в горящем кустарнике посланный знак.

Непохожа на всех из пропущенных будней и тел,
в облегающем чем-то, зеленом, а может быть, синем,
взгляд – не виден цвет – глаз, терпелив, хлопотлив и наивен.
А потом – сразу грудь. И уже захотел, захотел.

И она отвечает. Она говорит. И она
номера телефонов дает, и запомнилось имя.
Если вдруг и случится случайное – только не с ними.
Если выпить – то белого полусухого вина.

А накопленный опыт своей правотою страшит.
Интернет отпугнет за сокрытие паспортных данных.
За действительных часто сдавать приходилось желанных.
Так финал не прикроет обрезанной плотью семит.

Но возникла она. И уже не поможет «delete».
Летом в наших краях под одною простынкой не сладко.
Без кольца, без конца трудно ножницам – вот и загадка.
Если нечего резать – то нечего, значит делить.

4.
Мама видела эту улицу
Над которой смыкают кроны
Бенгальские фикусы.
Это такие большие деревья.
Из их веток свисают отростки-корни.
Если их не подстригать,
Они врастают в почву,
Образуя новые стволы.
Как в сказочном лесу.
Маме понравилась улица.

А теперь
Только голос мамы
Которой уже нет.
Только как же мамы
Может уже не быть?

Если нет мамы –
Значит, и сына нет.
Если нет мамы –
Чей же тогда сын?..


5.(тема золотой рыбки)

Она в прошлой жизни смущалась надеть джинсы,
поскольку узнала все о своем теле.
Так неким очки идут, но, глаза щуря,
они до поры стараются обходиться.

Она научилась зато так носить юбки,
как в наше время почти что никто не носит.
Фасон, материал, расцветка, длина, лекала
ей были впору, к лицу, к настроенью, к жизни.

Что происходит с женщиной в части света,
в отрезке времени, в ограничении воли,
в квартире купленной в долг, в городке у моря,
в стране, что не с руки называть государством.

Она от того устала – а этот хуже,
она до того не знала - а все ж хотела,
а если форма тела – всего лишь – форма,
так пусть уж будет добротно по мерке сшита.

И вот она приучила глаза и голос,
фигуру, грудь подчиняться себе только.
Она уже состоялась в семье и сыне.
Она уже застоялась в своем доме.

Такой он ее застал в один день будний
средь многих других говорящих мужчин и женщин,
не вспомнить ни цвет волос, ни слова, ни месяц.
А после она направилась в сторону моря.

И он пошел вслед за нею тогда к морю,
чтоб только узнать, как снимает она платье:
согнувшись – вверх, или – выгнувшись – вниз скинув.
И кем обратится, ткань заменив на кожу.

Но только она, не дойдя до берега моря,
всего чуть-чуть, каких-нибудь ста метров,
присев на скамью, принялась за чтение книги.

И он ушел. И ее с этих пор не встретил.

6.
Ты откуда взялась в этой избранной Богом земле?
(Здесь уместно заметить, что избранность – вовсе не выбор,
как набор из людей, составляющих некогда табор,
государство воздвиг в этой взятой отдельно земле).

Чем ты занята здесь, сколько платишь за хлеб и за кров?
(Говорить о деньгах в эмиграции вовсе не стыдно,
проживая сквозь будние дни равномерно и стадно,
сберегая для праздников толику родственных слов).

Что взяла ты с собой, кроме пены текучих волос?
(Море, вечер, отлив и волненье, два балла, не боле,
и на кромке волны собираясь, сбивается море
в беспощадную пену, твоих – только – цвета волос).

7.
А когда он освоил простейший набор инструментов,
Оказалось, что знанье не в силах противиться слову.
Он доверчиво имя и собственность взял за основу,
Не приняв во вниманье различье судьбы и момента.

Завязав с питием алкогольных напитков на время,
Не в связи со здоровьем, не по произволу, не на спор,
Он решил, что чем быть просто членом одной из диаспор,
Лучше уж подобрать по прозванью отечества племя.

Так и с женщиной, даже с любимою, даже в процессе,
Скучно вовсе без страха, без робости, без недостатка,
Если даже не времени, по крайней мере, порядка.
И не все ли равно, кто кого перегнет, перевесит.

Так лукавую мудрость постигнув, не мудрствуй лукаво,
Победишь ты потребность, но вряд ли одержишь победу.
Также как рукоблудие не обеспечит свободу.
Привыкай жить в условьях, дружок, прецедентного права.

В просторечьи одежд, коль хранить собираешься личность,
Пребывая аж с той стороны Средиземного моря,
Не забудь паруса, что «… с волнами и ветрами споря…»…
Неприкаянность здешняя некогда звалась: античность.


8. Тема Персея
        «Что Троя вам…»
        Осип Мандельштам

Что тому Андромеда, кто видел Горгоны лик,
Кто змеиный локон ласкал на сухих губах,
Обернешься камнем – а ну, как рассказ правдив.
Отразишься в зрачке зрачком и увидишь страх.

Так выхватывай, задом пятясь, из ножен меч,
Так лови отраженье зеркальным щитом, храбрец,
Так сруби эту голову от слегка полных плеч,
И реши, что, запрятав в мешок, победил, наконец.

С глаз долой глаза, убеги, скройся прочь от глаз,
Наступает эра привычных мирских услад,
Унесет тебя верный, оседланный твой Пегас,
От заморских чудищ спасать распрекрасных баб.

Только вечнозеленый зрачок снится вновь и вновь,
Заставляет горгоний взгляд камнем плоть застыть,
И тогда сочетание вкрадчивых букв: любовь –
Вспоминаешь под утро. И страшно глаза раскрыть.


Кфар-Саба, 2003-2004; – поезд Хайфа-Герцлия, январь 2005; – Иерусалим; – автобус Тель-Авив – Кфар-Саба;– самолет Москва, Домодедово – Бен-Гурион; – Кфар-Саба, 2005-2006
       































Рафаэль Левчин

НЕГАСНУЩИЙ НОЧНИК,
или
КАК НАМ ОБУСТРОИТЬ ВНУТРЕННЮЮ МОНГОЛИЮ

...Чтобы приобрести книгу, понадобилось затратить больше усилий, чем чтобы написать её...
В.Кабаков, «Три билета в рай».

Ну а мне – солёной пеной
По губам...
О.Мандельштам.

Проблема соотношения автора и героя (и в связи с этим доверия к ним обоим) возникла не вчера и не позавчера. Пожалуй, она существовала всегда, хотя не всегда осознавалась. И полулегендарный автор чудесных строк: «...Лишь тебя увижу/ уж я не в силах/ вымолвить слова...», и вполне исторический (xотя тоже античный) автор, написавший: «...хочу/ ей запрокинуть бедро!..», и тот, который «наше всё», вспомнивший: «...передо мной явилась ты...», и безымянный автор «...гоп-стоп! ты много на себя взяла!..», и множество множеств других – в этом смысле совершенно равны. Что бы на этот счет ни полагал сам пишущий, в действительности поэт и лирический герой ни в коем случае не тождественны. Как только автор написал, допустим: «Я встал и почесался...» – персонаж отделился от него и зажил своей собственной жизнью, даже если написавший продолжает нервно почёсываться ежесекундно. Автор может поведать нам все свои личные дела и помыслы – но, записанные, они уже принадлежат персонажу. По-моему, это так и только так. Поэтому и «наше всё» писал не о себе, а о персонаже с тем же именем, что у него, да ещё и вставлял в текст имена друзей и недругов, которые тоже становились персонажами, хоть и периферийными. Поэтому и Катулл – первый европейский романтик, персонаж собственных стихов, умерший от неразделённой любви, в действительности мало общего имел с реальным Катуллом, вовсе не умиравшим от любви к Клодии и воспевшим её всего лишь в ряду других своих увлечений. Понятно, персонаж с автором всё-таки в очень близком родстве, и недалекий (но пытливый!) читатель лихорадочно высчитывает, как же мог поэт проделать то-то и то-то, если он вроде бы в это самое время как раз с этим самым читателем выпивал и закусывал.
Поэтому как бы правдив ни казался автор, он неизбежно привирает, и тем же самым занимаюсь сейчас и я, пытаясь его поправить и урезонить. Вот, например, он указывает в своих примечаниях, что впервые приехал в Киев в 78-м с Аделунгом – но я-то прекрасно помню, что это был вовсе не Аделунг, а совсем другой бард, Бережков. На этом квартирном концерте я и увидел Виталия впервые. Он раскинул руки этаким распятием, закрыл глаза и голосом Гамлета-старшего стал читать стихи Губанова:

Полина! полынья моя!..

Впечатление, помнится, было двойственным. С одной стороны, я был рад, что пение разбавили чтением, поскольку уже тогда, как и сейчас, относился к самодеятельной песне несколько... мм... иронически; с другой, такая манера чтения мне была внове, да и с текстами Губанова я столкнулся тогда, кажется, впервые в жизни (кстати, когда через несколько лет мы с Виталием забрели в Москве в некий квартирный салон, то первое, что он заявил, ещё с порога: «...Вот такие салоны мы с Лёнькой Губановым завсегда громили!..»).
Другой чёрно-белый кадр воспоминания: мы, с семьями, идём по улице Горького; мой старший сын, тогда семилетний, рассказывает старшей дочери Виталия (ныне оформительнице сей книги) какие-то бесконечные истории про Пушкина и Дантеса, которые он выдумывает тут же на ходу; и мы, счастливые, как молодые Поликраты, смотрим на хохочущих детей и сами хохочем, совершенно не думая о том, что живём в чудовищной империи, которая способна в любую секунду растоптать и уничтожить нас всех, даже не заметив этого. И уж тем более мы не подозреваем, что не пройдёт и десяти лет, как мы навсегда покинем эту державу, которая – вроде бы и не вследствие этого, но и не без того... – тотчас же начнет неудержимо разваливаться и судорожно пытаться восстановиться; и даже улица, по которой мы весело шагаем, сменит своё название...
Не об этом ли, кстати, у Виталия прекрасные строки, одновременно наблюдение и приговор:

О Боже, только б вырваться, уехать,
Покинуть всесоюзный гастроном,
Державный град,
Столицу полумира!..

Старуха смотрит прямо пред собою,
Ее глаза недвижные синеют
Забытою, ненужной синевой.
Над ней, над капищем Казанского вокзала,
Лениво кружатся раскормленные птицы,
Которым небом служит потолок.

Меж тем, мать-героиню победив,
Две очереди, обтекая бабку,
Стоят несокрушимо и недвижно.
Се – третий Рим,
Четвертому не быти.

Ну, и чтобы покончить с темой империи и воспоминаний, процитирую самого себя:
«...С собой Виталий привёз свеженаписанную повесть“Три билета в рай” и другие рукописи, и я повёл его в компанию, которая уже ожидала, или точнее – на авторский вечер Виталия Кабакова. На кухне, как это было в те годы всегда; все наши литературные вечера проходили обычно на кухнях, куда иногда набивалось довольно много народу.
Представляя Виталия киевской публике, я сказал, что сей московский литератор – по литературной линии прямой потомок позднеримского писателя Петрония Арбитра, поскольку тоже пытается соединить городской фольклор с поэтическими, довольно утончёнными, даже рафинированными формулами. После чего достойный автор заявил в обычной для него манере лёгкого стёба (впрочем, тогда это слово ещё не вошло в наш слэнг): “Ну, ребята, на самом деле всё проще, а никаких Петрониев мы не читали...”.
После чего он прочёл “Три билета...” и другую прозу, и стихи, и, наконец, стал петь под гитару, в том числе из репертуара Высоцкого, и всё встречалось публикой на “ура” – в значительной мере ещё и потому, что перед нею был москвич, непечатный автор, как бы и бард, да и вообще весь вечер воспринимался как устроенный в память Высоцкого... Если, идя на “явочную квартиру”, Виталий спрашивал: “А может, не надо? Может, ну его на фиг?..”, то, увидев, как его принимают, стал похлопывать меня по плечу, приговаривая: “Ну вот Раф тоже неплохо пишет...”» (REFLECTION, # 1, 1993).
Так, план по воспоминаниям, пожалуй, выполнен и перевыполнен, теперь непосредственно о текстах.
Прежде всего бросается в глаза подчёркнуто частный характер видения себя и окружения: «Жить тихо и тепло, производя/ эксперимент над временем и миром,/ забывая,/ что на него отпущена лишь жизнь...»; «Всё прячешься в уют, в усталость, ночь,/ грошовый быт да мелочный успех./ А всё идёт, идёт последний дождь,/ и всё метёт, метёт последний снег...»; «…про болезни, про погоду,/ нехватку денег, нелады с семьей,/ превратности любви, детей успехи...»; «Всё было знакомо, как строчка из первого тома,/ Которую я второпях записать не успел...»; «Дети выросли. Быт устоялся. А жизнь удалась...»; «...Две дочки, сын, любимая./ И дай мне, Боже, жизнь до дня/ Остаться с ними...»; «Я создаю семью: жену, детей./ Я нужные, полезные мне вещи/ в свой дом вношу…»; «Произведя на свет троих людей,/ он стал взрослее, злее и скупей,/ расчётливее жить и осторожно./ Он нежил кожей мыслящий росток,/ держа в ладонях животворный ток...»; «...для скорби нет у меня причины,/ мне женщина родила двух дочек/ и одного – но какого! – сына...»; «Да будет снег, да заметает вьюга!/ Всё откровенней любим мы друг друга,/ А значит, нашим детям жить в добре...»; «...я люблю макароны, мне хочется свежего чаю./ Может, в этом и есть назначенье земное мое?/ Я ращу дочерей, хорошо или плохо – не знаю./ Вырастает мой сын –/ что мне с ним испытать предстоит?»; «Неспешно заполнялась постранично/ Его анкета в книге бытия./ А он всё пел про горные вершины,/ Что спят во мгле,/ Укладывая сына/ И дочерей в кровати...».
И к тому жe – якобы простодушный подзаголовок: «ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ/ в стихах». То есть нам исподволь настойчиво доказывают: да что стихи? это так, в свободную минутку, а вообще-то вот моё основное занятие, вполне прозаическое: семья, дети, хлеб насущный, пробки в транспорте... а теперь вот ещё и эмиграция, блин...
Не верьте автору, однако. Или, вернее, верьте, но не автору, а персонажу – пока персонаж живёт, автор, живя той же жизнью, что и он (что и все мы), то есть ссорясь и мирясь с женой, воспитывая ремнём и пряником детей, зарабатывая лишний грош какой-нибудь халтурой, прорываясь на закрытые спектакли, добывая дефицит и так далее, ведёт многолетний дневник (он же ночник), выписывая групповой портрет персонажа в интерьере и пейзаже, заполняя именно «анкету в книге бытия», лучше и не скажешь.
Собственно, всё это не что иное, как

ДОРОГА ДОМОЙ

Срывает с берёз вешний ветер тряпье воронья.
Распахнуты почки. Быть ныне погоде погожей.
Трехсотый жених выгнан в шею. И первый прохожий,
Согласно условью, тебе предназначен в мужья...

Я с юга иду. Что ж ты медлишь, пора выходить.
Я – первый твой встречный, я выиграл, я уже рядом!
И дверь отворила, и встретила заспанным взглядом,
И молвила: «Знаешь, я хлеб позабыла купить...»

Мне последние строчки помнятся, услышанные когда-то – на одной из кухонь, естественно – немного иначе: «И дверь отворилась, и милая с заспанным взглядом/ Мне молвила... ». Но не суть важно – главное вот: герой, идущий домой с работы (или с прогулки, или из распивочной, или в лучшем случае из ЦДЛ, куда ему удалось контрабандой просочиться...), придумывает себе легенду, магию, внутреннее кино (как сейчас бы сказали, фэнтезийную ролевую игру) – и в последний момент, именно с х л е б а, то есть, казалось бы, с разоблачения, вдруг оказывается, что это правда! что это ненавязчивое соединение профанного и сакрального, сиречь поэзия.
Эта книга – о том, как на протяжении жизни человек постепенно обретает некое в и д е н и е; это книга о нашем поколении, которое от многого было напрочь оторвано и конвульсивно пыталось восстановить какие-то связи наощупь, приходя в восторг даже от незамысловатых намёков наподобие: «А вот тут некоторые позволяют себе пришивать накладные карманы и обуживать рукава!..».
Жизнь прожить – не поле перейти, не так ли? Да как сказать. А какое именно поле, собственно? А если это поле битвы? Или минное? Жизнь прожить – в каком-то смысле именно поле перейти, и оно бывает засеяно когда рожью («Хорошо во ржи густой затеряться с милой... знает только рожь высокая, как поладили они...»), а когда и ржой... домами – и дотами... да и после жизни каждому вроде бы будет дано по вере его, то есть кому-то – поля Элизиума, а кому-то – поля силовые и магнитные...

Переименовали подворотни,
Где нас любви учили наугад...
Чтоб пересечь заклятую ту площадь,
Понадобилось двадцать лет и юность.
Сломав часы, по ремешку не плачут,
А учатся читать на ощупь дни...

Поэтому и эмиграция, переезд с одной «родины» на другую, за языковый и временной барьеры приводит к неожиданному, казалось бы (а на деле вполне закономерному) результату:

Неприкаянность здешняя некогда звалась: античность.

Автор останется неприкаянным везде и всегда, в любой «провинции у моря», на то он и автор – хотя персонаж изо всех сил «быть хотел, а значит был счастливым».

В чёрной шляпе старик рядом толстую книгу читал.
Улыбнулся, кивнул головой, ничего не сказал.

Кто этот старик?
Не Тот ли, Кого называют: Ветхий Днями? А иногда ещё: Играющий Ребёнок?
Что это за книга?
Да уж не Книга ли?!.


Рафаэль Левчин,
Чикаго.




Примечания.
1. в Киев мы все-таки приезжали с Аделунгом, с Володей Бережковым я поехать, ни тем более выступать вместе не мог.
2. в ЦДЛ мне контрабандой просачиваться не нужно было, поскольку я еще в 68-69 году, работая в типографии «ЛГ» печатал туда пригласительные билеты, и с тех пор был там, как бы свой, а кроме того мой отец был членом СП, а я соответственно, членом семьи.
3. с возрастом детей в описываемый период тоже неувязочка, кажись постарше были они тогда.
4. что касается рассуждений Рафа по поводу империи, системы и т.д., то об этом – ниже.
5. а так ничего, как-то даже правдиво…
6. подробнее, а также избранные места из нашей переписки – во втором томе.

Рафаэль Левчин – Виталию Кабакову, из Чикаго в Кфар-Сабу.
«Конечно, отстраненное отношение мудрее, что так, то так, но у меня вот покамест не получается - как-никак, 45 лет прожил в Империи, крови и слез из меня она высосала не один литр. Понятно, все для чего-то нужны, каждая сволочь и каждая дрянь на своем месте в мире; и, как сказано в чудесной книге "Разговоры с Богом":
"...Гитлер попал в рай. Когда ты это поймешь, ты поймешь, что значит быть Богом..."
Но я пока не Бог.
Россия - это именно империя, была, есть и будет. Сейчас-то это распадающаяся империя, но она еще очень много может натворить. Империи гибнут долго. От России еще есть чему отпадать, и отпадать оно будет. Но будет и взад завоевываться.
Ты вообще когда там был последний раз? я - в мае прошлого года. И все, с кем я толковал, подтверждали то, что и так видно: совок возвращается стремительно. Идеология несколько меняется, да; вместо кпсс таперича будет православие в смеси с исламом, а по сути-то - то же самое. А деньги всегда были при чем, и до революции, и после, и вместо, были и будут».
       19.02.2008
Виталий Кабаков – Рафаэлю Левчину, из Кфар-Сабы в Чикаго.
       
«Раф! Они проиграли,
те, кого по-привычке,
бывшие эсесерцы числят во ворогах.
Нищи ихние внуки,
бедны ихние дети,
их самих и не вспомнят.
Смрад все-таки не страх.

Прав! Эти где-то гнусны.
Только ведь эти – другие.
Место, что эмигранты тщетно зовут: «союз»
пусто. Чем не бывает
свято. Зато отныне
наделено правами выбора яств и уз.

Рав пояснит: Всевышний
так наперед задумал.
Паще народ еврейский ныне на вольных хлебах.
Только свобода воли
лучше ли воли свободы…
На постсоветском пространстве
пух равновесит прах.

Брат, не о том нам спорить,
не по летам горячность,
мы ведь и так по жизни,
как бы так всю дорогу,
где-то там в личной жизни,
попросту в мирозданьи,
если прощенья просят, может и аз воздам…
Раф, расскажи о слове,
что сладкозвучно славе…
Да передай приветы
Лиле и сыновьям».
Леонид Павлович Семаков, 07.07.1941 – 08.08.1988
       Георгий Николаевич Аделунг, 03.04.1945 – 03.01 1993


В разную пору, с разрывом лет в десять,
Мы, то есть я и жена моя Тоня,
Встретили двух человек на планете,
Звали их попросту: Юра и Леня.

Песенки пели из стихотворений,
Пили спиртное, изрядно трудились…
Да между датами их дней рождений,
Почти что даты войны уместились.

Несовместимы их были натуры,
Мы понапрасну сдружить их пытались,
Если зван Леня – нелепо звать Юру,
Леня – без общества Юры остались.

Мы были младше не так уж на-мало,
Кухня в Медведково, запах пеленок…
Что же нас – их опекать заставляло,
Правду сказать, что поэт – то ребенок…

Жизнь скоротав наяву, не в концерте,
По пустякам о себе не трезвоня,
Оба сравнялись по возрасту смерти,
Разно и суетно, Юра и Леня.

Эгоистична мирская культура,
Но человек для себя лишь пригоден.
В нашей судьбе были Леня и Юра.
Больше не будет ни Юры, ни Лени.

29 марта 2008 г. Кфар-Саба.

















ИЮЛЬСКАЯ СТРЕЛЬБА ПО ТЕЛЕФОНУ

(песенка)
       
Дмитрию Кимельфельду


Но цели, друже, оборачивались средством,
Одно приходится признать наверняка:
Нам проживать с тобой по жизни по соседству,
На расстояньи телефонного звонка.

Так славно метиться в заманчивые дали,
Вот только выдохнуть, да глаз прикрыть слегка…
Как близко были мы, пока не заплутали
За расстоянье телефонного звонка.

Зачем разглядывать крапленые мишени,
Раз результаты не зависят от стрелка
Июль в любых краях располагает к лени
Под переливы телефонного звонка.

Спустив курок, не жди от выстрела отдачи,
Кому положено положится «здака»…
До Киева, до подмосковной дачи,
До сына, до любимой, до удачи –
Не дальше телефонного звонка.

       1.07.07