Три часа глубокого, как бездна, сна, сделали меня свежей и полной сил.
Я проснулась через несколько минут после ухода мужчин. Домик стоял на возвышенности и, с высоты крыльца, я увидела вдалеке их силуэты с косами на плечах.
Сенокос, первый в этом году сенокос, пришелся на сухой и жаркий день такого неустойчивого нынешнего лета. День, не обещавший быть для них легким и простым, сверкал хрустальной чистотой под высоким, вогнутым куполом неба.
Все нежнейшее хозяйство, увидев меня, замяукало, затявкало, заблеяло и залаяло. Только гусь стоял молча и даже траву не щипал.
Насыпав всем корма, я одной рукой поила молоком козленка, а другой - протянула хлеб гусю.
Немного с опаской, он все же взял его.
И закружилась я по хозяйству, предварительно проводив всех лапастых и хвостатых озорников на улицу, что бы ненароком не обидеть кого из них.
Только Морис преданно лежал под столом , хотя и он, вскоре, ушел в тень и прохладу.
Тишина, женские хлопоты по хозяйству и небольшие разборки с маленькими шкодниками, которых постоянно хотелось приласкать, приводили в состояние покоя, блаженства и удовлетворения.
И казалось, что у меня уже не две, а целых четыре руки. И ни один горшок в печи не перевернулся, и электроплита работала, как по заказу, и пироги удались на славу, и легкость была и в теле, и в мыслях,и в руках.
Мелькали события последней недели, насыщенной и непростой: Львов, Донецк, Москва, Киев и, наконец - этот домик.
С особым очарованием вспоминались маленькие Львовские кафешки, где кавуся подавалась в крошечных изящных филижанках, придающих ей особый тонкий аромат и вкус.
Донецк, почему - то, оставил впечатление чистого, строгого и холодного города.
И, наконец Москва - такая же потрясающе красивая.
Несколько снимков из Царицыно грели душу,а ладонь все помнит лапку белки, которую удалось покормить орешками.
***************
Я взглянула на часы и начала собирать обед, чтобы отнести его в поле. Налила в термос ледяной свекольник, в судки сложила мясо, загрузила все в корзинку, кликнула Мориса и мы ушли из дому.
Шли целиной, но уходя от палящего солнца свернули в лес и, через свежевырубленную в кустах просеку, вышли к лугу.
Семейство молодых березок обосновалось на краю поля. В полотне зеленого кружева листьев заблудился, одетый в золото, пузатый шмель. Он сердито жужжал пока не выбрался и не застыл на белоснежном зонтике тысячелистника, покачиваясь, как на качели.
Я вдыхала травяной ветер и смотрела, как он гнал и гнал живые волны, наполненные запахами меда и цветов.
Осторожно вступила в это море и мои ноги по колени окунулись в прохладу и ласку щекочущей травы, которая под взмахами кос плавно ложилась гигантской рябью, наполняя воздух густыми ароматами запахов.
Несколько минут я зачаровано и с восхищением наблюдала за синхронной и размашистой работой косарей. Только тяжелые мужские мышцы перекатывались под легкими и влажными от пота рубахами, да монотонное «вжик-вжик» нарушало тишину.
И с удивлением начинала понимать, что именно в такие минуты открывается мужчина, его характер, темперамент, суть. Его привязанность к земле, ее простору и богатству, что делает его неотделимым от природы и жизни. Наполняющим ее до краев и любовью, и работой. Его умение и желание становиться Мужем, хозяином, перед силой и мудростью которого готова преклониться женщина, положив к его ногам свою любовь и верность.
И становится этот союз двоих долговечным, когда любовный порыв сочетается с мастерством и желанием обрести и сберечь. Не ввергая себя в пропасть зависимости, живешь ради другого, ощущая жизнь здесь, сейчас, ни мигом раньше или позже. Воспринимая его цельным, глубоким, объемным, во всех красках и пространственных ракурсах.
Тогда восторженным порывом звучит музыка судьбы и, в каждую ноту ее, вплетается хмельная лоза заботы, нежности, доверия.
И живешь в этом пространстве, вольном, гордом и свободном, радуясь любому мгновению, не представляя дальнейшей жизни без него.
Пространстве вовсе и не простом, но делающим мир безгранично радужным и счастливым.
И как будто колокольчик коснулся струн души. Грустной мелодией оторвавался от земли, чтобы откликнуться песней жаворонка в высоком бескрайнем небе.
Оставив корзину под деревьями, я тут же отправилась обратно.
А память снова начала вырывать из жизни лоскуты пройденного пути, иногда счастливые, иногда - не очень и казалось давно забытые. Начинаешь докапываться до причины этих воспоминаний и к большому изумлению находишь в них объяснение настоящих событий.
Когда потерянная душа умирала и снова оживала.
Но интуицию поиска и обретения, в разливе событий, начала объяснять иллюзией, придуманной и неосуществимой, старалась заглушить в душе великое чувство и стать «как все», не понимая, что ломая, уничтожая себя, идешь против законов мира.
Взор парил над зачарованным пейзажем, а из глубины души, сорвав все сдерживающие замки и препоны, с невыносимым отчаянием и болью, перемешанной с пеплом, протестом поднималась субстанция, постепенно оформляющаяся в поток сквозящей, затягивающей и беспросветной тьмы.
Огнемет слов и поступков, необъяснимых и совсем не понятных, прошелся по моей душе. И, казалось там уже ничего не растет - ни любовь, ни ненависть, ни злость, ни радость. Пустыня, глухая, воющая пустыня! И только сухое, колючее перекатиполе, с моим израненным сердцем внутри, металось из стороны в сторону, не находя себе пристанища, срываясь в дикой гонке под порывами злого суховея сомнений и сожалений. Я снова летела в бездну, без видимых синяков и ссадин. Только душа моя выворачивалось наизнанку, трещала и плавилась.
И только одно желание: не видеть, не слышать, не знать, забыться - заполняло мысли. И даже вопрос: „зачем”- уже не донимал.
Я просто уходила в глухое молчание, как в дремучую тайгу.
Уходила, чтобы остаться собой в себе. Уходила – стараясь закрыть сердце . Уходила - пытаясь остановить для себя время.
Уходя, я забирала с собой свою съежившуюся Любовь, бережно пряча ее от холодного северного ветра.
