Желязны

Девять принцев Эмбера


       1




       После целой вечности ожидания, кажется, что-то стало проясняться.
       Я попытался пошевелить пальцами ног, и мне это удалось. Я лежал,
распластавшись, в больничной постели. Обе мои ноги были в гипсе, но все-таки
это были мои ноги.
       Я изо всех сил зажмурился, потом открыл глаза – и так три раза.
Комната постепенно перестала вращаться передо мной и вокруг меня.
       Но где это, черт побери, я находился?
       Постепенно туман, застилавший мой мозг, начал рассеиваться, и я кое-что
припомнил. Я вспомнил долгие темные ночи, санитарок и уколы. Каждый раз, как
только я начинал приходить в сознание, меня тут же кололи из шприца какой-то
гадостью. Так это все и было. Да. Именно так. Но сейчас я чувствовал себя
вполне прилично. По крайней мере, наполовину. И им придется прекратить их
лечение.
       Придется ли?
       Может быть, и нет, внезапно пришло мне на ум.
       Естественный скептицизм относительно чистоты человеческих намерений
прочно укоренился в моем мозгу. Да меня просто перекололи наркотиками,
внезапно сообразил я. По моим ощущениям, никакой особой причины и
необходимости в этом не было и не могло быть, но уж если они начали, то с
какой стати им останавливаться именно сейчас? Ведь наверняка за это им было
заплачено. Значит, действуй хладнокровно и сделай вид, что ты еще в дурмане,
подсказал мой внутренний голос – моя вторая половина, самая худшая, но и
более мудрая.
       Я последовал его совету.
       Санитарка осторожно заглянула в палату примерно десятью минутами позже,
и, конечно, я все еще храпел. Дверь тихо закрылась. К этому времени я
восстановил кое-что из того, что произошло.
       Я смутно припоминал, что побывал в каком-то происшествии. Что произошло
потом – было как в тумане, ну, а о том, что было до этого, я вообще не имел
ни малейшего представления. Но сперва меня отвезли в обычный госпиталь, а
потом перевели сюда, это я помнил. Почему? Этого я не знал.
       Одако ноги мои были в полном порядке, это я чувствовал. По крайней
мере, ходить я мог вполне, хотя и не помнил точно, сколько времени прошло с
тех пор, как я их сломал, а то, что у меня было два перелома – это я
помнил. Голова у меня несколько кружилась, но вскоре это прошло и я
поднялся, держась за железный прут изголовья кровати, и сделал свой первый
шаг.
       Полный порядок – ноги меня держали. Итак, теоретически, я был вполне
способен уйти отсюда.
       Я вновь добрался до кровати, улегся поудобнее и стал думать. Меня
зазнобило, на теле выступил пот. Во рту отчетливо чувствовался вкус сладкого
пудинга. В здании пахло гнилью.
       Да, я попал в автомобильное происшествие, да еще какое...
       Затем открылась дверь, впустив в комнату струю сильного электрического
света из коридора, и сквозь щели век я увидел сестру со шприцем в руках. Она
подошла к постели – широкобедрая бабища, темноволосая и с толстыми руками.
       Как только она приблизилась, я сел.
       – Добрый вечер, – сказал я.
       – Добрый вечер, – ответила она.
       – Когда я выписываюсь отсюда?
       – Это надо узнать у доктора.
       – Узнайте, – сказал я.
       – Пожалуйста, закатайте рукав.
       – Нет, благодарю вас.
       – Но мне надо сделать вам укол.
       – Нет, не надо. Мне он не нужен.
       – Боюсь, что доктору виднее.
       – Вот и пригласите его сюда, и пусть он сам это скажет. А тем временем
я не позволю делать себе никаких уколов.
       – И все же боюсь, что тут ничего нельзя сделать. У меня точные
сведения.
       – Они были и у Эйхмана, а поглядите, что с ним сделали, – и я
медленно покачал головой.
       – Ах, вот как. Учтите, что мне придется доложить об этом... этом...
       – Обязательно доложите и, кстати, во время своего доклада не забудьте
сказать, что я решил выписаться отсюда завтра утром.
       – Это невозможно. Вы не можете даже стоять на ногах, а что касается
внутренних повреждений и кровоизлияний...
       – Посмотрим, – сказал я. – Спокойной ночи.
       Она исчезла из комнаты, не удосужившись ответить. Я вновь улегся
поудобней и задумался.
       Похоже было, что я нахожусь в частной клинике, а это означало, что
кто-то должен был оплачивать счет, причем немалый. Но кто? Кого я знал? Я не
мог вспомнить ни одного своего родственника или друга. Что из этого
следовало? Что меня упрятали сюда враги? Я стал думать дальше. Ничего. И
никого, кто мог бы поместить меня сюда.
       Мой автомобиль упал с небольшого утеса, прямо в озеро, внезапно
вспомнил я. И это было все, что я помнил. Я... Я весь напрягся и меня вновь
прошиб пот. Я не знал, КТО Я ТАКОЙ.
       И чтобы хоть чем-нибудь занять себя, я уселся на постели и принялся
разбинтовывать повязки. Под ними все вроде было в порядке, да к тому же меня
не оставляло чувство, что я все делаю правильно. Я сломал гипс на правой
ноге, используя как рычаг железный прут, который выломал в изголовье
кровати. У меня внезапно возникло такое чувство, что мне надо убраться
отсюда как можно скорее, и что мне обязательно надо сделать что-то очень
важное. Я несколько раз согнул и разогнул правую ногу. Полный порядок. Я
разбил гипс на левой ноге, поднялся и пошел к стенному шкафу.
       Моей одежды там не было. Затем я услышал шаги. Я вернулся на кровать и
как можно более тщательно накрыл себя бинтами и разломанным гипсом. Дверь
снова открылась. Затем комната ярко осветилась и у самого входа, у
выключателя, я увидел здоровенного детину в белом халате.
       – Мне сказали, что вы тут грубо отказываетесь подчиняться нашей
санитарке, – сказал он, и здесь уж было не притвориться, что я сплю. – Как
это понять?
       – Не знаю, – ответил я. – Как?
       Это его обеспокоило на секунду-другую, затем, нахмурившись, он
продолжал:
       – Сейчас время вашего вечернего укола.
       – Вы врач?
       – Нет, но мне велено сделать вам укол, а для этого у меня хватит
специальной медицинской подготовки.
       – А я отказываюсь от укола и имею на это полное юридическое право. В
конце концов, какое вам дело?
       – Я сделаю вам укол, – он приблизился ко мне с левой стороны кровати.
В руке его появился шприц, который до этого он тщательно скрывал.
       Это был очень некрасивый, грязный удар дюйма на 4 ниже пояса, если я не
ошибаюсь, после которого он очнулся перед кроватью на коленях.
       – ... ..., – сказал он спустя некоторое время.
       – Еще раз подойдете ко мне, – сказал я, – и пеняйте на себя.
       – Ничего, мы умеем обращаться и с такими пациентами, – с трудом
выдавил он из себя.
       Тогда я понял, что наступило время действовать.
       – Где моя одежда? – спросил я.
       – ... ..., – повторил он.
       – В таком случае мне придется позаимствовать вашу. Дайте ее сюда.
       Его ругань в третий раз уже начала утомлять меня, так что пришлось
накинуть на него простыню и оглушить железным прутом по голове. Примерно
через две минуты я был одет во все белое – цвет Моби Дика и ванильного
мороженого. Какое уродство! Я запихал его в стенной шкаф и выглянул через
зарешеченное окно. Я увидел старую луну с молодым месяцем на руках, качающую
его над верхушками тополей. Трава серебрилась и переливалась тонким светом.
Ночь слабо спорила с солнцем. Ничто не подсказывало мне, где именно я
находился. Комната моя, тем не менее, находилась на третьем этаже здания, и
слева от меня, внизу, освещенный квадрат окна говорил о том, что на первом
этаже тоже кто-то не спал.
       Так что я вышел из комнаты и осмотрел коридор. Слева он заканчивался
глухой стеной с зарешеченным окном, и по обе стороны располагались четыре
двери, две на каждой. Скорее всего эти двери вели в такие же палаты, как и
моя. Я подошел к окну, но не увидел ничего нового: те же деревья, та же
земля, та же ночь. Я повернулся и направился в другую сторону. Двери, двери,
двери – без единой полоски света под ними, и единственный звук – шлепанье
моих ног, да и то только потому, что позаимствованная обувь оказалась
слишком велика.
       Часы моего вышибалы показывали 5 часов 44 минуты. Металлический прут я
заткнул за пояс под белым халатом, и он очень неудобно бил меня во время
ходьбы по бедру. На потолке коридора примерно через каждые 20 футов горела
лампа дневного света. Добравшись до первого этажа, я свернул направо и пошел
по коридору, высматривая дверь с выбивающейся из-под нее полоской света.
Дверь эта оказалась самой последней по коридору, и я был так невежлив, что
вошел в нее не постучавшись.
       За большим полированным столом, наклонившись над одним из ящиков, сидел
человек в роскошном халате. На палату эта комната чтото не походила.
       Он поднял голову, и глаза его загорелись, а губы раздвинулись на
секунду, как будто он хотел закричать, но удержался, увидев выражение на
моем лице. Он быстро встал. Я закрыл за собой дверь, подошел ближе и сказал:
       – С добрым утром. Боюсь, у вас будут крупные неприятности.
       Люди, по-видимому, никогда не излечатся от любопытства по поводу
неприятностей, потому что те 3 секунды, которые потребовались мне, чтобы
пересечь комнату, он спросил:
       – Что вы хотите этим сказать?
       – Я хочу сказать, что собираюсь подать на вас в суд за то, что вы
держали меня взаперти, а также за издевательство и незаконное употребление
наркотиков. В настоящий момент у меня как раз начался тот период, когда мне
необходом укол морфия, а поэтому я за себя не отвечаю и могу начать
бросаться на людей и ...
       – Убирайтесь отсюда, – выпрямился он.
       Я увидел на его столе пачку сигарет. Закурив, я сказал:
       – А теперь сядьте и заткнитесь. Нам надо кое-что обсудить.
       Сесть он сел, но не заткнулся.
       – Вы нарушаете сразу несколько правил.
       – Вот пусть суд и разберется в том, кто что нарушает. А теперь мне
нужна одежда и личные вещи. Я выписываюсь.
       – Вы не в том состоянии...
       – Вас не спросили. Гоните мои вещи, или я действительно обращусь в
суд.
       Он потянулся к кнопке звонка на столе, но я откинул его руку в сторону,
повторив:
       – Мои вещи. А это вам следовало сделать раньше, когда я только вошел.
Сейчас слишком поздно.
       – Мистер Кори, вы были очень тяжелым па...
       Кори? Я перебил его:
       – Сам я сюда не ложился, но будьте уверены, выписаться отсюда я
выпишусь. И причем сейчас. Так что вы не задерживайте меня.
       – Совершенно очевидно, что вы сейчас находитесь не в том состоянии,
чтобы оставить стены этой клиники. Я не могу допустить этого. Сейчас я
вызову санитара, чтобы он помог вам добраться обратно в палату и уложил бы
вас в постель.
       – Не советую. В противном случае вы на себе испытаете, в каком я
сейчас состоянии. А теперь ответьте мне на несколько вопросов. Во-первых,
кто поместил меня сюда и кто платит за всю эту роскошь?
       – Ну, хорошо, – он вздохнул и его маленькие усики печально опустились
долу. Он открыл ящик стола, сунул туда руку, и я насторожился.
       Мне удалось выбить пистолет еще до того, как он отпустил
предохранитель. Очень изящный Кольт .32. Подобрав пистолет с крышки стола, я
сам снял его с предохранителя и направил в сторону доктора.
       – Отвечайте. По-видимому, вы считаете, что я опасен. Вы можете
оказаться правы.
       Он слабо улыбнулся и тоже закурил – явный просчет с его стороны, если
он желал выглядеть уверенным. Руки у него здорово тряслись.
       – Ну ладно, Кори. Если это вас успокоит, то поместила вас сюда ваша
сестра.
       – ??? – подумал я.
       – Какая сестра?
       – Эвелина.
       И это имя мне ничего не говорило.
       – Странно, я не видел Эвелину много лет, – сказал я. – Она даже не
знала, что я живу в этих местах.
       – И тем не менее... – он пожал плечами.
       – А где она живет сейчас? Я хотел бы навестить ее, – сказал я.
       – У меня нет при себе ее адреса.
       – В таком случае узнайте его.
       Он поднялся, подошел к полке с картотекой, прочитал все , что было там
написано.
       Миссис Эвелина Флаумель...
       Адрес в Нью-Йорке тоже был мне незнаком, но я его запомнил. Судя по
карточке, меня звали Карл Кори. Прекрасно. Чем больше данных, тем лучше.
       Я засунул пистолет за пояс, рядом с прутом, естественно, поставив его
вновь на предохранитель.
       – Ну, ладно. Где моя одежда и сколько вы мне заплатите?
       – Вся ваша одежда пропала при катастрофе, и я все же должен сообщить
вам, что у вас были переломы обоих ног, причем на левой ноге было два
перелома. Честно говоря, я просто не понимаю, как вы можете стоять. Прошло
всего две недели...
       – Я всегда поправляюсь быстро. А теперь поговорим о деньгах.
       – Каких деньгах?
       – Которые вы заплатите мне без суда за незаконное содержание в
клинике, злоупотребление наркотиками и так далее.
       – Не будьте смешным.
       – Кто из нас смешон? Я согласен на тысячу долларов наличными, только
сейчас.
       – Я не намерен даже обсуждать этот вопрос.
       – А я все-таки советую вам подумать, ведь что там ни говори, посудите
сами, что будут говорить о вашей клинике, если только я не промолчу. А я ,
вне всякого сомнения, обращусь в медицинское общество, газеты ...
       – Шантаж, и я на него не поддамся.
       – Заплатите вы мне сейчас или потом, после решения суда, мне все
равно. Но если вы заплатите сейчас, это обойдется значительно дешевле.
       Если он согласится, то тогда я буду твердо знать, что все мои догадки
были верны и вся эта история достаточно грязна.
       Он уставился на меня и молчал довольно долго.
       – У меня нет при себе тысячи, – в конце концов сказал он.
       – В таком случае назовите цифру сами, – предложил я.
       После еще одной паузы он выдавил из себя:
       – Это вымогательство.
       – Ну, какие между нами могут быть счеты. Валяйте. Сколько?
       – В моем сейфе есть долларов пятьсот.
       – Доставайте.
       Тщательно осмотрев свой маленький стенной сейф, он сообщил мне, что там
всего лишь 430 долларов, а так как мне не хотелось оставлять отпечатков
пальцев, пришлось поверить ему на слово. Я забрал купюры и засунул их во
внутренний карман.
       – Где у вас тут ближайшая компания такси?
       Он назвал место, и я проверил по телефонному справочнику, заодно
уточнив, где я нахожусь.
       Я заставил его набрать номер и вызвать мне такси, во-первых, потому,
что не хотел показать ему, в каком состоянии моя память. Одна из повязок,
которые я так тщательно удалил, была вокруг моей головы.
       Когда он вызвал мне машину, я услышал и название клиники.
       Частный госпиталь в Гринвуде.
       Я затушил сигарету, вытащил из пачки другую и снял со своих ног
примерно двухсотфунтовую тяжесть, сев в удобное коричневое кресло рядом с
книжным шкафом.
       – Подождем здесь, и вы проводите меня до выхода, – сказал я.
       От него я больше так и не услышал ни слова.



       2




       Было часов восемь утра, когда шофер такси высадил меня на каком-то углу
ближайшего города. Я расплатился и минут двадцать шел пешком. Затем я зашел
в закусочную, устроился за столиком и заказал себе сок, пару яиц, тост,
бекон и три чашки кофе. Бекон был слишком жирный.
       Понаслаждавшись завтраком примерно час, я вышел из закусочной, дошел до
магазина одежды и прождал там до девяти тридцати – времени открытия.
       Я купил себе пару брюк, три рубашки спортивного кроя, нижнее белье и
ботинки. Я также выбрал себе носовой платок, бумажник и расческу.
       Затем я разыскал Гринвудскую автобусную станцию и купил себе билет до
Нью-Йорка. Никто не попытался меня остановить. Никто, вроде бы, за мной не
следил.
       Сидя у окна, глядя на осенний пейзаж с быстро мчащимися по небу
облачками, я попытался собрать воедино все, что знал о себе и о том, что со
мной произошло.
       Я был помещен в Гринвуд как Карл Кори моей сестрой Эвелиной Флаумель.
Это произошло после автомобильной катастрофы, примерно двумя неделями
раньше, при которой у меня были переломаны ноги, чего я сейчас не
чувствовал. Я не помнил никакой сестры Эвелины. Персонал Гринвуда, очевидно,
получил инструкции держать меня в постели и в беспомощном состоянии, по
крайней мере, доктор был явно испуган, когда я пригрозил ему судом. Ну, что
ж. Значит, кто-то по какой-то причине боялся меня. Так и придется себя
держать.
       Я вновь стал вспоминать о том, как произошла автомобильная катастрофа,
и додумался до того, что у меня разболелась голова. И все же происшествие
это отнюдь не было простой случайностью.
       Я был в этом твердо убежден, хотя и не знал, почему. Ну, что ж, я
выясню и это, и тогда кому-то не поздоровится. Очень, очень не поздоровится.
Ненависть, сильная ненависть горячей волной обдала мне грудь. Кто бы ни
пытался повредить мне, использовать меня, знал, на что он шел, и делал это
на свой страх и риск, так что теперь ему не на что будет жаловаться, кто бы
он ни был. Я почувствовал в себе сильное желание убить, уничтожить этого
человека, и я внезапно понял, что эти ощущения не в новинку мне, и что в
прошлой жизни своей я именно так и поступал. И причем не один раз.
       Я уставился в окно, глядя на мертвые опадающие листья.
       Добравшись до Нью-Йорка, я первым делом отправился в парикмахерскую
побриться и подстричься, затем отправился в туалетную комнату и переодел
рубашку – терпеть не могу, когда шею щекочут срезанные волосы. Пистолет
Кольт .32, принадлежавший неизвестному индивиду в Гринвуде, лежал в правом
кармане моей куртки. Правда, если бы Гринвуд или моя сестра обратились в
полицию с просьбой разыскать меня, да еще что-нибудь при этом приврали, то
незаконное ношение оружия вряд ли сослужило бы мне пользу, но я все же
решил, что так спокойнее. Сначала меня все же надо было найти, и я не знал,
как будут разворачиваться события. Я быстро перекусил в ближайшем кафе,
потом в течении часа ездил на метро и автобусах, соскакивая на самых
неожиданных станциях, затем взял такси и назвал адрес Эвелины, якобы моей
сестры, которая смогла бы освежить мою память. Проезжая по улицам города до
Вестчестера, я обдумал план дальнейших действий и свое поведение при
встрече.
       И когда в ответ на мой стук дверь старинного большого дома отворилась
практически сразу, я уже знал, что буду говорить.
       Я все тщательно обдумал, еще когда шел по извилистой аллее-под'езду к
дому – мимо дубов-великанов и ярких осин, а ветер холодил мою только что
подстриженную шею под поднятым воротником куртки. Запах тоника от моих волос
смешивался с густым запахом плюща, обвивавшего стены этого старого
кирпичного здания. Ничего не было мне знакомо и вряд ли я когда-либо был
здесь раньше. Я постучал, и мне ответило эхо.
       Затем я засунул руки в карманы и стал ждать.
       Когда дверь отворилась, я улыбнулся и кивнул плоскогрудой служанке с
большим количеством родинок на лице и пуэрториканским акцентом.
       – Да? – сказала она.
       – Я бы хотел повидать миссис Эвелину Флаумель.
       – Как прикажете доложить?
       – Ее брат Карл.
       – О, входите, пожалуйста, – сказала она мне.
       Я вошел в прихожую, пол которой был выстлан мозаикой из бежевых и
розовых крохотных плиток, а стены были целиком из красного дерева. Освещала
прихожую серебряная с эмалью люстра, вся в хрустальных рожках. Девушка
удалилась, и я стал осматриваться, пытаясь увидеть хоть что-нибудь знакомое.
       Ничего. Тогда я стал просто ждать. Наконец служанка вернулась,
улыбнулась, кивнула и изрекла:
       – Идите за мной, пожалуйста. Она примет вас в библиотеке.
       Я пошел за ней; три лестничных пролета вверх, а затем по коридору мимо
двух закрытых дверей. Третья дверь слева была открыта и служанка
остановилась, приглашая меня войти. Я вошел, потом остановился на пороге.
       Как и в любой другой библиотеке, повсюду здесь были книги. На стенах
висели три картины – два пейзажа и одна марина.
       Пол был застлан тяжелым зеленым ковром. Рядом с большим столом стоял
такой же большой глобус, с поверхности которого на меня смотрела Африка.
       Позади стола и глобуса во всю стену протянулось окно со стеклом, по
меньшей мере, восьмисантиметровой толщины. Но остановился я на пороге не
потому.
       На женщине, сидевшей за столом, было платье цвета морской волны с
глубоким вырезом спереди, у нее были длинные волосы в локонах, по цвету
напоминающие нечто среднее между закатными облаками и пламенем свечи в
темной комнате, а ее глаза, я это чувствовал, знал, за большими очками, в
которых она, по-моему, не нуждалась, светились такой голубизной, как озеро
Эри в три часа пополудни ясным летним днем, цвет же ее сжатых коралловых губ
удивительно гармонировал с волосами. Но все же остановился я на пороге не
поэтому.
       Я знал ее, эту женщину, знал, но абсолютно не помнил, кто она такая. Я
вошел в комнату, тоже слегка сжав губы в улыбке.
       – Привет, – сказал я.
       – Садись, – она указала рукой на стул с высокой спинкой, в котором
можно было удобно развалиться.
       Я сел, и она принялась внимательно изучать меня.
       – Хорошо, что с тобой все в порядке. Я рада тебя видеть.
       – Я тоже. Как поживаешь?
       – Спасибо, хорошо. Должна сознаться, что я не ожидала увидеть тебя
здесь.
       – Знаю, – чуть иронически ответил я, – но я здесь, чтобы
поблагодарить тебя за сестринскую заботу и ласку.
       С иронией я говорил специально, чтобы посмотреть на ее реакцию. В это
время в комнату вошла гигантская собака – ирландский волкодав – который
дошел до самого стола и плюхнулся рядом.
       – Вот именно, – ответила она с той же иронией, – это самое малое,
что я могла для тебя сделать. В следующий раз будь за рулем осторожнее.
       – Обещаю тебе, что в будущем я буду применять все меры
предосторожности.
       Я понятия не имел, в какие игры мы играем, но так как и она не знала,
что я этого не знаю, я решил выудить из нее все, что только возможно.
       – Я подумал, что тебе будет небезынтересно, в каком я сейчас
состоянии, поэтому я и пришел.
       – Да, – ответила она. – Ты что-нибудь ел?
       – Позавтракал часа два тому назад.
       Она позвонила своей служанке и приказала накрыть стол. Затем осторожно
обратилась ко мне.
       – Я так и думала, что ты сам выберешься из Гринвуда, когда
поправишься. Правда, я не ожидала, что это будет так скоро и что ты явишься
сюда.
       – Знаю, – ответил я. – Потому-то я и пришел.
       Она предложила мне сигарету и я вежливо сначала дал прикурить ей, потом
закурил сам.
       – Ты всегда вел себя неожиданно, – сказала она после несколько
затянувшейся паузы, – Правда, в прошлом тебе это помогало, но не думаю, что
ты что-нибудь выиграешь сейчас.
       – Что ты хочешь этим сказать? – спросил я.
       – Ставка слишком велика для блефа, а мне кажется, что ты именно
блефуешь, явившись ко мне вот так запросто. Я всегда восхищалась твоей
смелостью, Корвин, но не будь дураком. Ты ведь знаешь, как обстоит дело.
       КОРВИН? Запомним это наряду с "Кори".
       – А может быть, не знаю, – ответил я. – Ведь на некоторое время я
был выключен из игры, верно?
       – Ты хочешь сказать, что ни с кем не связался?
       – Просто еще не успел.
       Она наклонила голову в сторону, и ее удивительные глаза сузились.
       – Странно, но возможно. Не верится, но возможно. Может быть, ты и не
врешь. Может быть. И я попробую тебе поверить сейчас. И если ты
действительно не врешь, то ты поступил очень умно, и к тому же обезопасил
себя. Дай мне подумать.
       Я затянулся сигаретой, надеясь, что она скажет еще что-нибудь. Но она
молчала, а я думал о своем участии в этой игре, в которой я ничего не
понимал, с игроками, которые были мне неизвестны, и о ставках, о которых я
не имел никакого понятия.
       – Одно то, что я пришел сюда, уже говорит кое о чем, – сказал я.
       – Да, знаю. Но ты слишком умен, поэтому говорить это может слишком о
многом. Подождем. Тогда будет видно.
       Подождем чего? Увидим что? Галлюцинацию?
       К этому времени нам принесли бифштексы и кувшин пива, так что на
некоторое время я был избавлен от необходимости делать загадочные замечания
и тонко намекать на то, о чем не имел никакого понятия. Бифштекс был
прекрасный – розовый внутри, сочный, и я смачно захрустел своим поджаренным
хлебом, запивая всю эту роскошь большим количеством пива. Она засмеялась,
глядя, с какой жадностью я поглощаю пищу, нарезая свой бифштекс маленькими
ломтиками.
       – Что мне в тебе нравится, так это жажда жизни, Корвин. И это – одна
из причин, по которой мне так не хотелось бы, чтобы ты с ней расстался.
       – Мне тоже, – пробормотал я.
       И пока я ел, я представлял себе ее. Я увидел ее в платье с большим
вырезом на груди, зеленом, как может зеленеть только море, с пышной юбкой.
Звучала музыка, все танцевали, позади нас слышались голоса. Моя одежда была
двух цветов – черная и серебряная, и ... Видение исчезло, но то, что я
сейчас вспомнил, было правдой, и про себя я выругался, что понимаю только
часть правды. Я налил из кувшина еще пива и решил испробовать на ней свое
видение.
       – Я вспомнил одну ночь, когда ты была вся в зеленом, а я носил свои
цвета. Как все тогда казалось прекрасно, и музыка...
       На лице ее появилось мечтательное выражение, щеки порозовели.
       – Да, какие прекрасные были тогда времена ... Скажи, ты действительно
еще ни с кем не связался?
       – Честное слово, – сказал я, что бы это ни значило.
       – Все стало значительно хуже, и в Тени сейчас больше ужасов, чем даже
можно себе представить...
       – И?... – спросил я.
       – Он все в тех же заботах, – закончила она.
       – О.
       – Да, и ему хотелось бы знать, что ты намереваешься делать.
       – Ничего.
       – Ты хочешь сказать?...
       – По крайней мере, сейчас, – поспешно сказал я, потому что глаза ее
слишком уж широко открылись от изумления, – до тех пор, пока точно не буду
знать, в каком положении находятся сейчас дела.
       – А-а.
       И мы доели наши бифштексы и допили пиво, а кости отдали собакам. Второй
ирландский волкодав вошел в комнату незадолго до этого и тоже улегся у
стола. Потом мы пили кофе маленькими глоточками, и я почувствовал по
отношению к ней самые настоящие братские чувства, которые однако быстро
подавил.
       – А как дела у других? – наконец спросил я.
       Ведь такой вопрос ни к чему меня не обязывал, а звучал он достаточно
безопасно.
       На минуту я испугался, что сейчас она спросит меня, кого я имею в виду.
Но она просто откинулась на спинку стула, подняла глаза к потолку и сказала:
       – Как всегда, пока ничего нового не слышно. Возможно, ты поступил
мудрее всех. Мне самой здесь так хорошо. Но как можно забыть все... величие?
       Я опустил глаза долу, потому что не был уверен в их выражении, и
сказал:
       – Нельзя. Просто невозможно.
       Засим последовало долгое и неуютное для меня молчание, которое она
нарушила.
       – Ты ненавидишь меня?
       – Что за ерунда, – ответил я. – Ведь что там ни говори, как я могу
тебя ненавидеть?
       Это, казалось, пришлось ей по душе, и она обрадованно обнажила в улыбке
свой белозубый рот.
       – Хорошо. И спасибо тебе большое. Кем бы ты ни был, но ты настоящий
джентльмен.
       Я поклонился и расшаркался.
       – Ты вскружишь мне голову.
       – Ну, что ты там ни говори, а это навряд ли.
       И я почувствовал себя неуютно. Моя ненависть и ярость вновь пробудились
во мне, и я подумал, знает ли она, против кого они могут быть направлены. Я
почувствовал, что знает. Я с трудом удержался от желания спросить ее об этом
в лоб.
       – Что ты думаешь делать? – спросила она в конце концов, и мне ничего
не оставалось делать, как туманно ответить:
       – Ну, конечно, ты ведь мне не веришь...
       – Как мы можем тебе верить?
       Я решил запомнить это "мы".
       – Вот видишь. Так что в настоящее время я просто воспользуюсь твоим
покровительством. Я буду только рад жить здесь, где тебе не составит
никакого труда не выпускать меня из виду.
       – А дальше?
       – Дальше? Там видно будет.
       В нашей беседе наступила давольно-таки длинная пауза. Она не выдержала
ее первой и сказала:
       – Умно. Очень умно, и ты ставишь меня в неловкое положение.
       < Честно говоря, мне больше некуда было идти, а на деньги, которые я
выудил у доктора, долго не проживешь.>
       – Да, ты, конечно, можешь остаться, но я хочу предупредить тебя, –
тут она поиграла каким-то брелком, висевшим на цепочке на ее шее, – что это
– ультразвуковой свисток, специально для собак. У Доннера и Блитцера четыре
брата, каждый из них великолепно выдрессирован, и все они сбегаются на мой
свисток. Так что поостерегись появляться там, где твое присутствие
нежелательно. Если они нападут все вместе, то даже ты не выстоишь долго
против такой атаки. В Ирландии и волков-то не осталось после того, как там
завели эту породу собак.
       – Знаю, – механически ответил я, и тут же понял, что я действительно
это знаю.
       – Да, – продолжала она. – Эрик будет доволен, что ты – мой гость.
Это вынудит его оставить тебя в покое, а ведь ты именно этого и хочешь, "
Несе-па "?
       – " Уи, мадам ", – ответил я.
       Э р и к ! Это что-то значило! Я знал Эрика, и почему-то это было очень
важно, что я знал его. Правда, это было давно. Но Эрик, которого я знал, все
еще был для меня очень важен. Почему?
       Я ненавидел его, и это была одна из причин. Ненавидел его настолько,
что даже мысль о том, что я могу его убить, была мне не в диковинку.
Возможно, что когда-то я даже пытался это сделать.
       И между нами существовала какая-то связь, это я тоже знал. Родственная?
       Да, да. Именно это. Причем ни мне, ни ему не нравилось, что мы ...
братья. Я помнил... помнил...
       Большой, сильный Эрик – с его влажной, кудрявой бородой и глазами –
такими же, как у Эвелины! На меня нахлынула новая волна воспоминаний, в
висках отчаянно пульсировало, лоб покрылся испариной. Но ничего не
отразилось на моем лице, и я медленно затянулся сигаретой и прихлебнул пиво,
одновременно сообразив, что Эвелина действительно была моей сестрой! Только
звали ее не Эвелиной – это было точно. Что ж, придется вести себя еще
осторожней, – решил я. – В конце концов, не так уж трудно вообще не
называть ее по имени до тех пор, пока я не вспомню. А что же я сам? И что,
наконец, все это значит? Эрик, внезапно ощутил я, был как-то связан с той
моей автомобильной катастрофой. Она должна была закончиться моей смертью, но
только я выжил. Не ОН ли и организовал ее? Да, подсказали мне мои ощущения.
Это не мог быть никто другой, только Эрик. А Эвелина помогала ему, платя
Гринвуду, чтобы меня держали в бессознательном состоянии. Лучше, чем быть
мертвым, но ...
       Внезапно я понял, что придя к Эвелине, я попался Эрику прямо в руки,
стал его пленником, на которого можно напасть в любую минуту, если, конечно,
я здесь останусь.
       Но она сказала, что если я ее гость, то Эрику придется оставить меня в
покое. Я задумался. Я не имел права верить всему, что мне говорили. Мне
придется все время быть настороже. Возможно, действительно будет лучше, если
я уйду отсюда, пока моя память полностью ко мне не вернется.
       Но в душе моей что-то меня подхлестывало. Почему-то мне казалось, что
жизненно важно узнать, в чем дело, как можно скорее, и действовать, как
только я все узнаю. У меня было чувство, что время дорого. Очень дорого. И
если опасность была ценою за мою память, то быть по сему. Я остаюсь.
       – И я помню... – сказала Эвелина, – ...
       Тут я понял, что она говорила со мной несколько минут, а я даже не
слушал. Может, потому, что она болтала о пустяках, и я автоматически не
слушал, а может, потому, что меня захлестнула волна моих собственных
воспоминаний.
       – Я помню тот день, когда ты победил Джулиана в его любимых
состязаниях, и он швырнул в тебя стакан с вином и проклял тебя. Но приз
все-таки выиграл ты. И он внезапно испугался, что позволил себе лишнее. Но
ты просто рассмеялся и выпил с ним другой стакан вина. Я думаю, он до сих
пор раскаивается, что не сдержался тогда – ведь он всегда такой
хладнокровный, и мне кажется, что он здорово завидовал в тот день. Ты
помнишь?! Мне кажется, что с тех пор он почти во всем старается подражать
тебе. Но я ненавижу его по-прежнему и надеюсь, что когда-нибудь он все же
споткнется, теперь-то я думаю, это будет скоро...
       Джулиан, Джулиан, Джулиан. Да и нет. Что-то насчет состязания и спора
на приз, и то, что я нарушил его легендарное самообладание. Да, в этом было
что-то знакомое. Нет, я точно не помню, в чем же все-таки было дело.
       – А Каин, как здорово ты высмеял его! Он ненавидит тебя, ты ведь
знаешь...
       Насколько я понял, я не пользовался особой популярностью. И Каин тоже
был мне знаком. Эрик, Джулиан, Каин, Корвин. Имена эти плыли в моей голове,
переполняли меня.
       – Это было так давно... – невольно вырвалось у меня.
       – Корвин, давай перестанем играть в жмурки. Ты хочешь от меня
большего, чем просто безопасность, я это знаю. И у тебя еще хватит сил,
чтобы не остаться в стороне, если ты поведешь себя правильно. Я не могу даже
догадаться, что у тебя на уме, но может быть, мы еще сможем договориться с
Эриком.
       Это "мы" прозвучало фальшиво. Она явно пришла к определенным выводам
относительно того, какую пользу я могу ей принести при данных
обстоятельствах, каковы бы они ни были. Было асно, что она почувствовала
возможность урвать для себя лакомый кусочек.
       Я слегка улыбнулся.
       – Скажи, ведь ты поэтому и пришел ко мне? – продолжала она. – У тебя
есть какието предложения Эрику и ты хочешь, чтобы переговоры вел посредник?
       – Может быть. Только мне еще надо все хорошо обдумать. Ведь я совсем
недавно поправился. И мне хотелось бы быть в удобном надежном месте, если
придется действовать быстро, на тот случай, если я, конечно, решу, что мне
лучше всего вести переговоры с Эриком.
       – Думай, о чем говоришь. Ведь ты знаешь, я доложу о каждом твоем
слове.
       – Ну, конечно, – сказал я, ничего на самом деле не знающий, и тут же
попробовал перехватить инициативу, – если, конечно, ты сама не решишь, что
тебе лучше всего иметь дело со мной.
       Ее брови сдвинулись и между ними пролегли короткие морщинки.
       – Я не совсем понимаю, что ты мне предлагаешь.
       – Я ничего не предлагаю, пока. Просто я ничего не скрываю и не лгу, а
говорю, что ничего еще точно не знаю. Я не уверен, что хочу поговорить с
Эриком. Ведь, в конце концов ... – тут я сделал многозначительную паузу,
потому что сказать по существу мне было нечего, хотя я чувствовал, что пауза
эта не совсем убедительна. – А что, у тебя есть другие предложения?
       Внезапно она вскочила, схватившись за свисток.
       – Блейз! Ну конечно же!
       – Сядь и не смеши меня, – ответил я. – Неужели я пришел бы к тебе
вот так, запросто, проще говоря, отдался на твою милость, если бы речь шла о
каких бы то ни было предлпжениях Блейза.
       Рука, сжимавшая свисток, разжалась, она расслабилась и снова села на
стул.
       – Может быть, ты и прав, – сказала она после непродолжительного
молчания, – но ведь я знаю, ты – игрок в душе, и ты можешь предать. Если
ты пришел сюда, чтобы покончить со мной, то это было бы действительно глупо.
Ведь кто-кто, а ты должен же знать, что сейчас я вовсе не такая важная
птица. Да и кроме того, мне почему-то всегда казалось, что ты хорошо ко мне
относишься.
       – Так оно и есть, – с готовностью ответил я, – и тебе не о чем
беспокоиться. Успокойся. Однако странно, что ты заговорила о Блейзе.
       Приманка, приманка, приманка! Мне много надо было знать.
       – Почему? Значит, он все-таки связался с тобой?
       – Я предпочитаю промолчать, – ответил в надежде, что это даст мне
какие-то преимущества, тем более, что судя по разговору, можно было себе
представить, какую позицию занимает Блейз. – Если бы это было так, я бы
ответил ему то же самое, что и Эрику: " Я подумаю ".
       – Блейз, – повторила она.
       " Блейз, – сказал я сам себе. – Блейз, ты мне нравишься. Я забыл
почему, и я знаю, что есть причины, по которым так не должно быть, но ты мне
нравишься. Это я знаю. "
       Некоторое время мы сидели молча, и я почувствовал сильную усталость, но
ничем не проявил. Я должен быть сильным. Я знал, что должен быть сильным.
       Я сидел совершенно спокойно и, улыбнувшись, сказал:
       – Хорошая у тебя здесь библиотека.
       – Спасибо, – ответила она. – Блейз, – повторила она после очередной
паузы. – Скажи, ты действительно думаешь, что у него есть хотя бы один
шанс?
       – Кто знает, – пожал я плечами. – По крайней мере не я. Может, он и
сам этого не знает.
       Вдруг я увидел, что она уставилась на меня широко раскрытыми глазами.
Даже рот у нее чуть приоткрылся. Она была изумлена.
       – Как это не ты? – сказала она. – Слушай, ты ведь не собираешься
попытаться сам?
       Тогда я рассмеялся, чтобы как-то сгладить ее вспышку. Кончив смеяться,
я сказал:
       – Не болтай глупостей. При чем здесь я?
       Но когда она сказала это, что-то я глубине моей души отозвалось,
какая-то струна, и в голове молнией сверкнула мысль: " А почему бы и нет? "
       Внезапно я почувствовал страх. Казалось, мой ответ, что бы он ни
значил, все же успокоит ее. Она улыбнулась в ответ и махнула рукой в сторону
встроенного в стену бара, слева от меня.
       – Я бы с удовольствием выпила ирландского.
       – Да и я не откажусь, – я поднялся и налил нам два стакана.
       – Знаешь, – сказал я, вновь удобно усевшись на стул, – все-таки
приятно сидеть с тобой вот так, наедине, хоть, может быть, это и ненадолго.
По крайней мере, у меня возникают приятные воспоминания.
       И она улыбнулась и вся засияла.
       – Ты прав, – она хлебнула виски. – Вот я сижу сейчас с тобой и мне
так легко представить, что мы оба в Эмбере.
       И бокал с виски чуть не выпал из моих рук.
       Э М Б Е Р ! От этого слова горячая волна прокатилась по моей спине!
       Затем она тихо заплакала, и я поднялся и полуобнял ее за плечи, чуть
прижав к себе.
       – Не плачь, малышка. Не надо. А то мне самому становится что-то не по
себе.
       Э М Б Е Р ! В этом слове заключалось что-то жизненно важное,
пульсирующее, живое.
       – Подожди, еще наступят хорошие дни, – мягко сказал я.
       – Ты действительно веришь в это?
       – Да, – громко ответил я. – Да, верю!
       – Ты сумасшедший! Может быть, поэтому ты всегда был моим самым любимым
братом. Я почти верю во все, что ты ни говоришь, хоть я и знаю, что ты
сумасшедший! – затем она еще немного поплакала, потом успокоилась. –
Корвин, если тебе все же удастся, если каким-то чудом, которое даже Тень не
может предугадать, ты добьешься того, чего хочешь, ты ведь не забудешь своей
маленькой сестрички Флоримель?
       – Да, – ответил я, внезапно осознавая, что это ее настоящее имя, –
да, я тебя не забуду.
       – Спасибо. Я расскажу Эрику только самое основное, а о Блейзе и о
своих догадках вообще ничего не скажу.
       – Спасибо, Флора.
       – И все же я не доверяю тебе ни на секунду, – добавила она. – И,
пожалуйста, не забывай этого.
       – Ты могла бы этого и не говорить.
       Потом она снова позвонила своей служанке, которая проводила меня в
спальню, где я умудрился с трудом раздеться, после чего свалился замертво в
постель и проспал 11 часов кряду.



       3




       Когда я проснулся на следующее утро, ее в доме не было, записки мне она
тоже не оставила. Служанка накрыла мне завтрак на кухне и ушла по своим
служебным делам. Я отверг естественное желание попытаться выудить у нее все,
что только можно, потому что либо она ничего не знала, либо ничего не
сказала бы о том, что я хотел знать, а о моей попытке расспросить ее
обязательно бы донесла Флоре. И раз так оказалось, что я остался на
настоящий момент полновластным хозяином дома, я решил вернуться в библиотеку
и попытаться разузнать там как можно больше, если, конечно, там было что
узнавать. Да, кроме того, я люблю библиотеки. Мне в них очень уютно, и я
всегда чувствую себя в полной безопасности за стеной слов, красивых и
мудрых. Я всегда чувствую себя лучше, когда сознаю, что в мире осталось еще
что-то, сдерживаюшее в нем все самое плохое.
       Доннер, или Блитцер, или один из их родственников появился неизвестно
откуда и пошел за мной на негнущихся ногах, нюхая носом воздух. Я попытался
с ним подружиться, но это было все равно, что кокетничать с регулировщиком
движения, который своим жезлом приказал тебе остановиться у обочины дороги.
По пути в библиотеку я заглянул и в другие двери, но это были самые обычные
комнаты, достаточно невинно выглядевшие.
       Когда я вошел в библиотеку, Африка все еще была передо мной. Я закрыл
за собой дверь, чтобы собаки мне не мешали, и прошелся по комнате, читая
названия книг на стеллажах.
       Тут было множество книг по истории. Помоему, они составляли основу всей
этой коллекции. Были тут также книги и по искусству, большие и дорогие
издания, и я пролистал некоторые из них. Обычно мне лучше всего думается,
когда я думаю о чем-то совсем постороннем.
       Меня немного удивило то, что Флора, очевидно, была богата. Если мы
действительно были братом и сестрой, значило ли это, что я тоже был отнюдь
не нищим? Я стал думать о своем доходе, социальном положении, профессии,
занятии. У меня было ощущение, что денежный вопрос мало меня беспокоил и что
когда мне нужны были деньги, я доставал их без всякого труда. Был ли у меня
тоже дом? Я не мог вспомнить.
       Чем я занимался? Я уселся за столом и начал методически выискивать в
себе те знания, которыми я мог о себе располагать. Это очень трудно –
исследовать самого себя, так сказать, со стороны, как человека незнакомого.
Наверно, именно поэтому у меня ничего и не получилось. Что-то твое является
частью тебя, и отделить это невозможно.
       Обратиться к врачу? Эта мысль пришла мне в голову, когда я рассматривал
некоторые анатомические рисунки Леонардо да Винчи. Почти рефлекторно я стал
в уме повторять некоторые стадии хирургической операции. Тогда я понял, что
в прошлом оперировал людей.
       Но все это было не то. Хоть я и вспомнил, что у меня было медицинское
образование, оно всего лишь было составной частью чего-то другого. Я знал,
не знаю почему, что я не был практикующим хирургом. Кем же тогда я был? Кем
еще?
       Что-то привлекло мое внимание.
       Сидя за столом, я мог видеть всю комнату до дальней стены, на которой
среди всего прочего висела антикварная кавалерийская сабля, которую я как-то
проглядел в прошлый вечер. Я поднялся, подошел к стене и взял саблю в руки.
       Про себя я даже поцокал, увидев, в каком состоянии было оружие. Мне
захотелось взять в руки масляную тряпку и абразив, чтобы привести саблю в
надлежащий вид. Значит, я разбирался в антикварном оружии, по крайней мере,
в рубящем.
       С саблей в руке я чувствовал себя удобно и легко. Я отдал салют. Потом
несколько раз провел атаку, сделал пару выпадов и принял оборонительную
позицию. Да, я умел фехтовать.
       Так что же у меня было за прошлое? Я оглянулся, пытаясь увидеть еще
что-нибудь, что могло бы прояснить мой ум.
       Но больше ничего в голову мне не приходило, так что я повесил саблю на
место и вернулся за стол. Усевшись поудобнее, я решил обследовать его
содержимое.
       Я начал со среднего ящика, потом тщательно обследовал ящики с правой и
левой стороны.
       Чековые книжки, конверты, почтовые марки, листы бумаги, огрызки
карандашей, резинки – все, чего и следовало ожидать.
       Каждый ящик я вытаскивал полностью и держал на коленях, пока исследовал
его содержимое. Сделал я это не специально. Это было, очевидно, частью той
подготовки, которую я получил в прошлом, и она говорила мне, что у ящика
всегда надо осматривать боковые стороны и днище.
       И тем не менее я чуть было не упустил из виду одну деталь, которая
привлекла мое внимание лишь в самую последнюю минуту; задняя стенка правого
нижнего ящика была ниже, чем у всех остальных.
       Это говорило о чем-то, и когда я наклонился и заглянул внутрь
пространства, куда вдвигался ящик, я увидел нечто похожее на небольшую
коробочку.
       Коробка эта оказалась небольшим потайным ящиком, который был заперт.
Примерно минута ушла у меня на дурацкую возню со скрепками, булавками и,
наконец, металлическим рожком для обуви, который я видел в другом ящике.
Рожок для обуви был именно тем, что нужно.
       В ящике лежала колода игральных карт.
       И когда я увидел рисунок на обложке пачки, я вздрогнул, меня прошиб
холодный пот и дыхание мое участилось.
       Это был рисунок белого единорога на травянистом поле.
       И я знал этот рисунок, но не мог вспомнить, что он значит, и мне было
больно.
       Я открыл пачку и вынул карты. Это была колода из одних картинок с их
чашами, шпагами, копьями и всеми прочими атрибутами. Обычная укороченная
колода – но червовая масть была совсем не такой.
       Я вставил на место оба ящика, но сделал это достаточно осторожно, чтобы
случайно не закрыть потайного, пока я не исследую колоду до конца.
       Червовые картинки выглядели совсем как живые, казалось, они в любую
минуту готовы были сойти со своих сверкающих поверхностей. На ощупь карты
были холодными и мне доставляло удовольствие держать их в руках. Внезапно я
понял, что когда-то и у меня была точно такая колода.
       Я начал раскладывать карты на столе перед собой.
       На одной из них был нарисован хитрый маленький человечек с острым
носом, смеющимся ртом и копной соломенных волос. Он был одет в нечто,
напоминающее костюм эпохи Ренессанса желтых, красных тонов. На нем был
длинный плащ и обтягивающая короткая кожаная куртка. И я знал его. Его звали
Рэндом.
       Со следующей карты на меня смотрело бесстрастное лицо Джулиана. Его
темные волосы свисали ниже плеч, в голубых глазах не отражалось ничего. Он
был полностью покрыт белыми доспехами, именно белыми, а не серебристыми или
с металлическим оттенком, и выглядел так, как будто с ног до головы был
покрыт эмалью. Я знал, однако, что несмотря на кажущуюся легкость, даже на
декоративность, доспехи эти невозможно было пробить, и они смягчали
практически любой удар. Это был тот самый человек, которого я победил в его
излюбленной игре, за что он бросил в меня стакан с вином. Я знал его, и я
его ненавидел.
       Затем я увидел смуглого, темноглазого Каина, одетого в черный и зеленый
сатин, с треуголкой, небрежно сдвинутой набекрень, из которой торчал плюмаж
перьев. Он стоял ко мне в профиль, откинув одну руку в сторону, вывернув
носки сапог, и на поясе его висел кинжал, в рукоять которого был вставлен
большой изумруд. Я не был уверен, как к нему отношусь.
       Следующим был Эрик. Красивый по любым стандартам мужчина с волосами
настолько черными, что они даже отливали голубизной. Борода его курчавилась
у всегда улыбающегося рта. Одет он был в простой кожаный камзол, кожаные
чулки, плащ и высокие черные сапоги, на красном поясе висела серебряная
шпага, скрепленная большим рубином, а высокий стоячий воротник и манжеты
тоже были оторочены красным. Руки его, с большими пальцами, заткнутыми за
пояс, выглядели сильными и уверенными. Пара черных перчаток свисала с пояса
у правого бедра. Это он, я был уверен, пытался убить меня в тот день, и это
чуть было ему не удалось. Я смотрел на него и чувствовал, что где-то я его
боюсь.
       Затем появился Бенедикт, высокий и суровый, худой телом и лицом, и с
мощным умом. Его цвета были желтые, оранжевые и коричневые и это странным
образом напоминало мне копны душистого летнего сена. У него был сильный
волевой подбородок, карие глаза и каштановые волосы, которые никогда не
вились. Он стоял рядом с гнедым конем, опираясь на копье, увенчанное
гирляндой цветов. Он редко смеялся. Мне он нравился.
       Когда я перевернул следующую карту, дыхание мое на секунду
остановилось, и сердце чуть было не выпрыгнуло из груди. Это был я. Я знал
себя и, глядя на карту, у меня возникло ощущение, что я гляжусь в зеркало.
Зеленые глаза, черные волосы, весь в черном и серебряном.
       На мне был плащ, и он был слегка подвернут, как бывает от порыва ветра.
На мне были одеты черные сапоги, такие же, как у Эрика, и на боку у меня
тоже висела шпага, только она была тяжелее, хотя и не такая длинная, как у
него. На руках моих были перчатки, черные с серебристым отливом. Застежка
плаща на шее была сделана в форме серебряной розы.
       Я – Корвин.
       И высокий, мощный мужчина смотрел на меня со следующей карты. Он был
похож на меня, только подбородок его был тяжелее, и я знал, что он больше
меня, хотя и значительно медленнее. О его силе ходили легенды. Он был одет в
серый с голубым обтягивающий костюм с широким черным поясом посередине, и он
стоял и смеялся. Вокруг его шеи на тяжелой цепи висел серебряный охотничий
рог. У него была коротко подстриженная борода и небольшие усики. В правой
руке он держал кубок с вином. Я почувствовал к нему внезапную привязанность.
Тогда я вспомнил его имя. Жерар.
       За ним следовал человек с большой светлой бородой и огненными волосами,
весь разодетый в красные и желтые шелка. В правой руке он держал шпагу, а в
левой – кубок с вином, и сам дьявол плясал у него в глазах, таких же
голубых, как у Флоры и Эрика. У него был узкий подбородок, но этот
недостаток скрывала борода. Шпага его была выложена золотым орнаментом. Он
носил два больших кольца на правой руке и одно – на левой: изумруд, рубин и
сапфир соответственно. Это, я знал, был Блейз.
       Затем появилась фигура, похожая на Блейза и на меня. Мои черты лица,
хотя и более мелкие, мои глаза, волосы Блейза и без бороды. На нем был
охотничий зеленый костюм и сидел он на белой лошади лицом к правой стороне
карты.
       В нем чувствовались одновременно и сила, и слабость, воля и
нерешительность. И я тоже и одобрял, и не одобрял этого человека, относился
к нему хорошо, но не любил его. Звали его Брандт. Я знал его имя, как только
посмотрел на карту. Сразу же.
       Да, я знаю их всех, причем хорошо, – неожиданно понял я, – помню их
всех со всеми достоинствами и слабостями, знаю, в чем их сила и как можно их
победить.
       Потому что они были моими братьями.
       Я закурил сигарету из пачки, лежащей на столе, откинулся на спинку
стула и попытался осознать все то, что вспомнил. Они были моими братьями,
эти 8 странных людей, одетых в странные костюмы. И я знал, что это их право
– одеваться во что они пожелают, и что в этом нет ничего странного, так же
как я имел полное право одеваться в черное с серебром. Затем я ухмыльнулся,
вспомнив, что я купил в той маленькой лавочке в Гринвуде.
       На мне были одеты черные брюки, и все три рубашки, которые я выбрал,
были серовато-серебристого оттенка. Куртка моя тоже была черной.
       Я вернулся к картам и увидел Флору в наряде зеленом, как море, совсем
такой, как я вспомнил ее в предыдущий вечер; затем черноволосую девушку с
такими же голубыми глазами, причем волосы у нее были густые и длинные, а
одета она была во все черное, с серебряным поясом вокруг талии. Глаза мои
наполнились слезами, сам не знаю почему. Ее звали Дейдра. Затем появилась
Фиона, с волосами такими же, как у Блейза или Брандта, моими глазами и
жемчужной кожей. Я почувствовал ненависть к ней в ту самую секунду, когда
карта ее открылась перед моими глазами. Следующей была Льювилла, с волосами
под цвет ее нефритовых глаз, в переливающемся бледно-зеленом платье, с
печальным мягким выражением на лице.
       Почему-то я знал, что она была непохожа на всех нас. Но и она была моей
сестрой.
       Я почувствовал ужасное одиночество, отдаленность от всех них. И тем не
менее, мне казалось, что я почти физически ощущаю их присутствие.
       Карты были так холодны на ощупь, что я снова сложил их вместе, хотя и с
явной и непонятной мне неохотой, что пришлось с ними расстаться. Но других
картинок в червях не было. Все остальные были самыми обычными картами. И я
почему-то – ах! опать это "почему-то"! – знал, что колода была неполна, и
несколько карт в ней недоставало.
       Однако я понятия не имел, что должно было быть на отсутствующих картах,
и мне это было до странности печально. Я взял в руки свою сигарету и
задумался. Почему все вспоминалось мне отчетливо, когда я держал карты в
руках – практически сразу же? Теперь я знал больше, чем раньше, но только
из того, что касалось лиц и имен, все остальное как было, так и осталось в
тумане. Я никак не мог понять всю важность того, что мы были изображены на
картах. Хотя желание иметь у себя такую колоду было неизмеримо сильно.
       Правда, Флорину колоду взять не удастся – она сразу заметит пропажу, и
у меня могут быть крупные неприятности. Так что пришлось положить ее в
потайной ящик и вновь запереть его. А затем, господи, как я напрягал свой
ум! Но все напрасно.
       Пока не вспомнил магическое слово. Э М Б Е Р !
       Это слово сильно взволновало меня в прошлый вечер. Видимо, даже
слишком, потому что я избегал, хоть и невольно, думать о нем с тех самых
пор. Но сейчас я стал повторять это слово в уме вновь и вновь, каждый раз
обдумывая, какие оно вызывает у меня ассоциации.
       Это слово навевало на меня тоску, желание и тяжелую ностальгию. В нем
было чувство позабытой красоты и волнение мощи и силы, непреодолимой, почти
божественной.
       Это слово было для меня родным. Оно было частью меня, а я – его.
Внезапно я понял, что это название места, которое я когда-то знал. Но в
голове моей не возникло никаких воспоминаний, с ним связанных, одни лишь
чувства переполняли меня.
       Как долго я сидел так, задумавшись, не помню. Время как бы перестало
для меня существовать.
       Как сквозь туман я услышал слабый стук в дверь. Ручка медленно стала
поворачиваться, а затем служанка, которую звали Кармелла, зашла в библиотеку
и спросила, не желаю ли я, чтобы мне был подан ленч.
       Я желал, и ничтоже сумняшеся, последовал на кухню за ней, где и умял
половину холодного цыпленка и кварту молока. Кофейник с черным кофе я забрал
с собой в библиотеку, по пути тщательно обходя собак. Я допивал вторую
чашку, когда зазвонил телефон. Мне очень хотелось поднять трубку, но я
подумал, что в доме наверняка полно параллельных аппаратов, так что Кармелла
подойдет и без меня.
       Я ошибся. Телефон продолжал звонить. В конце концов я не выдержал и
снял трубку.
       – Алло. Резиденция Флаумель.
       – Будьте любезны, попросите, пожалуйста, миссис Флаумель к телефону.
       Голос был мужской. Человек говорил быстро и немного нервно. Он чуть
задыхался, и в телефоне слышались далекие другие голоса, что указывало на
звонок из другого города.
       – Мне очень жаль, – ответил я, – но в настоящий момент ее нет дома.
Может, чтонибудь передать, или вы позвоните еще раз?
       – С кем я говорю? – требовательно спросил голос в трубке.
       После некоторого колебания я ответил:
       – Это Корвин.
       – О, боже, – сказал он.
       Засим последовало довольно продолжительное молчание. Я было решил, что
он повесил трубку, но на всякий случай снова сказал:
       – Алло.
       И одновременно со мной он тоже заговорил:
       – Она еще жива?
       – Конечно, она еще жива! Какого черта! И вообще, с кем я говорю?
       – Неужели ты не узнал моего голоса, Корвин? Это Рэндом. Слушай. Я в
Калифорнии, и я попал в беду. Я собирался просить у Флоры приюта. Ты с ней?
       – Временно.
       – Понятно. Послушай, Корвин, ты окажешь мне покровительство? – он
помолчал, потом добавил: – Очень тебя прошу.
       – Настолько, насколько смогу. Но я не могу отвечать за Флору, пока не
посоветуюсь с ней.
       – Но ты защитишь меня от нее?
       – Да.
       – Тогда мне это вполне подходит. Сейчас я попытаюсь пробраться в
Нью-Йорк. Придется идти в обход, так что не могу сказать, сколько времени
это у меня займет, но скоро увидимся. Пожелай мне удачи.
       – Удачи, – сказал я.
       Раздался щелчок повешенной трубки, и я снова услышал отдаленные голоса
и тихие гудки.
       Значит, хитрый маленький Рэндом попал в беду. У меня было такое
чувство, что меня это не должно особо беспокоить. Но сейчас он был одним из
ключей к моему прошлому и, вполне вероятно, также и к будущему. Значит, я
попытаюсь помочь ему, чем смогу, пока не узнаю от него все, что мне нужно. Я
знал, что между нами не было никакой особой братской любви, но я также знал,
что Рэндом отнюдь не был дураком.
       С другой стороны, слово его не стоило выеденного яйца и, клянясь в
вечной верности до гроба, ему ничего бы не стоило продать мой труп в любую
анатомичку по его же собственному выбору, лишь бы хорошо заплатили. Я хорошо
помнил этого маленького шпиона, к которому испытывал некоторую слабость,
вероятно, из-за тех немногий приятных минут, которые мы провели вместе. Но
доверять ему? Никогда! Я решил, что ничего не скажу Флоре до самой последней
минуты. Пусть это будет моей козырной картой, если уж не тузом, то по
меньшей мере, валетом. Я добавил горячего кофе к остаткам в моей чашке и
начал медленно прихлебывать.
       От кого он скрывался?
       Явно не от Эрика, иначе он никогда бы не позвонил сюда. Затем я стал
размышлять о его вопросе относительно того, жива ли Флора или нет, когда он
услышал, что я здесь. Неужели она была такой сильной сторонницей моего
брата, которого я ненавидел, что все родственники знали, что я прикончу ее,
если только представится такая возможность? Это казалось мне странным, ведь
он все-таки задал этот вопрос. И в чем они были союзниками? Почему всюду
царит такая напряженная обстановка? И от кого скрывался Рэндом?
       Эмбер. Вот ответ. Эмбер. Каким-то образом я точно знал, что ключ ко
всему лежит в Эмбере, в каком-то событии, которое произошло там совсем
недавно, насколько мне казалось. Мне придется быть начеку. Мне придется
делать вид, что я все знаю, во всем разбираюсь, а тем временем выуживать
сведения по ниточке и попытаться их сложить в одно целое. Я был уверен, что
мне удастся это сделать. Слишком уж все не доверяли друг другу, так что мои
умалчивания никого не удивят.
       Придется сыграть на этом. Я узнаю все, что мне нужно, получу то, что
хочу и не забуду тех, кто поможет мне, а остальных растопчу. Потому что я
знал, что это был закон, по которому жила наша семья, я был истинным сыном
своего отца...
       Внезапно у меня заболела голова и запульсировало в висках. Эта мысль о
моем отце, догадка, ощущение – вот что вызвало эту боль. Но я ничего не мог
вспомнить. Через некоторое время дверь открылась, и вошла Флора. Был поздний
вечер.
       На ней была зеленая шелковая блузка и длинная шерстяная юбка. Волосы ее
были уложены пучком на затылке и выглядела она бледной. На шее все еще висел
собачий свисток.
       – Добрый вечер, – я встал с места.
       Но она не ответила. Подойдя к стенному бару, она налила себе солидную
порцию Джэка Дэниэльса и опрокинула рюмку как заправский мужчина. Вновь
наполнила ее, подошла к столу и села на стул.
       Я закурил сигарету и протянул ей. Она кивнула головой, потом сообщила:
       – Дорога в Эмбер – почти невозможно пройти.
       – Почему?
       Она посмотрела на меня достаточно изумленно.
       – Ты когда в последний раз ей пользовался?
       Я пожал плечами.
       – Не помню.
       – Ну что ж, будь по-твоему. Просто мне интересно, какую лепту ты во
все это внес.
       Я промолчал, потому что понятия не имел, о чем она говорит. Но затем я
вспомнил, что, кроме Дороги, попасть в Эмбер можно было куда более легким
путем. Было совершенно очевидно, что она не могла им воспользоваться.
       – У тебя не хватает нескольких Червовых Карт, – внезапно сказал я,
почти что своим настоящим голосом.
       Она подскочила на стуле и пролила виски.
       – Отдай! – вскричала она, хватаясь за свисток.
       Я быстро встал и схватил ее за плечи.
       – Я их не взял. Просто посмотрел, что к чему.
       Она явно успокоилась, потом начала тихо плакать, и я мягко подтолкнул
ее обратно к стулу.
       – Я думала, ты забрал те, что я оставила. Да и как еще я могла понять
твои слова?
       Я не стал извиняться. Мне почему-то казалось, что для меня это совсем
не обязательно.
       – И далеко ты ушла?
       – Совсем недалеко.
       Тут она посмотрела на меня, рассмеялась и в глазах ее зажглись огоньки.
       – Так значит, это твоих рук дело? Ты закрыл мне дорогу в Эмбер еще до
того, как явиться сюда? Ты ведь знал, что я пойду к Эрику. Теперь мне надо
ждать, когда он придет сюда. Ты хотел заманить его сюда, верно? Но ведь он
кого-нибудь пришлет. Он не явится сюда сам.
       Странная нотка восхищения проскользнула в голосе этой женщины, которая
спокойно призналась, что собирается предать меня врагу, и, более того,
обязательно предаст, если только ей представится эта возможность, когда она
говорила о том, что она считала я сделал, чтобы помешать ее планам. Как
могла она спокойно признаваться в предательстве в присутствии предполагаемой
жертвы? Ответ сам собой возник в моей голове: таковы были все в нашей семье.
Нам ни к чему было хитрить друг с другом. Хотя мне почему-то казалось, что у
нее все же отсутствует настоящий профессионализм.
       – Неужели ты думаешь, что я настолько глуп, Флора? Неужели ты думаешь,
что я явился сюда и буду теперь просто сидеть и ждать, пока ты не
преподнесешь меня Эрику на блюдечке с голубой каемочкой? Что бы там тебе ни
помешало, так тебе и надо.
       – Ну хорошо, я была дурой. Но и ты не особенно умен! Ведь и ты
находишься в ссылке!
       Ее слова почему-то причинили мне боль, но я знал, что она ошибается.
       – Еще чего! – сказал я.
       – Так я и знала, что ты разозлишься и признаешься, – опять
рассмеялась она. – Что ж, значит, ты ходишь в Отражениях с какой-то целью.
Ты сумасшедший.
       Я пожал плечами.
       – Чего ты хочешь на самом деле? Почему ты пришел ко мне?
       – Мне просто было любопытно, что ты собираешься делать, – ответил я.
– Вот и все. Ты не можешь удержать меня здесь, если я этого не захочу. Даже
Эрику это никогда не удавалось. А может быть, к старости я становлюсь
сентиментальным. Как бы то ни было, я еще немного у тебя поживу, а потом,
наверное, уйду совсем. Если бы ты не поторопилась выдать меня, то в конечном
счете, может, ты выгадала бы несколько больше. Помнишь, ты только вчера
просила, чтобы я не забыл тебя, если произойдет одно обстоятельство...
       Прошло несколько секунд прежде, чем она поняла, о чем я говорю, хотя
сам я этого не понимал.
       Затем она сказала:
       – Значит, ты собираешься сделать эту попытку! Ты действительно
собираешься?
       – А вот в этом можешь даже не сомневаться. Собираюсь! – сказал я,
зная, что о чем бы мы не говорили, я действительно собирался делать ЭТО. –
Ты можешь сообщить об этом Эрику, если хочешь. Но только помни, если это
произойдет. лучше быть моим другом, а не врагом.
       Я чертовски хотел хотя бы приблизительно знать, о чем это я говорю, но
теперь я уже набрался достаточно всяких слов и понимал, что стоит за ними,
для того, чтобы вести более или менее важные разговоры, не понимая их
значения. Но я чувствовал, что говорю вещи правильные, что иначе я не мог
говорить...
       Внезапно она кинулась мне на шею и расцеловала.
       – Я ничего ему не скажу. Нет, правда, Корвин! И, думаю, у тебя все
получится. С Блейзом тебе, правда, будет трудно, но Жерар, наверное, захочет
помочь, а может даже и Бенедикт. И когда Каин увидит, что происходит, он
тоже к вам переметнется...
       – Я привык сам составлять свои планы.
       Она опять подошла к бару и налила нам два бокала вина.
       – За будущее, – сказала она.
       – За будущее грех не выпить.
       И мы выпили. Затем она вновь наполнила мой бокал и пристально на меня
посмотрела.
       – Эрик, Блейз или ты. Да, больше некому. И ты всегда был умен и
находчив. Но о тебе так давно не было ни слуху, ни духу, что я даже не
считала тебя претендентом.
       – Никогда не надо зарекаться.
       Я хлебнул вино, надеясь, что она замолчит хоть на минуту. Уж слишком
очевидно она пыталась вести двойную игру. Меня что-то смутно беспокоило, и
мне хотелось подумать об этом в тишине.
       Сколько мне было лет? Этот вопрос, я знал, был частью ответа на то мое
чувство отдаления и отчужденности к людям, которое я испытал, глядя на
игральные карты ( лет 30, если верить зеркалу, но теперь я знал, что все
зависело от Отражений ). Я был куда старше, и прошло много времени с тех
пор, как я видел своих братьев и сестер вместе, в другой обстановке, такими
же непринужденными, какими они были на картах.
       Мы услышали звонок во входную дверь и шаги служанки Кармеллы, которая
пошла открывать.
       – А это – брат Рэндом, – сказал я, чувствуя, что не ошибся. – Я
обещал ему свое покровительство.
       Ее глаза расширились, затем она улыбнулась, как бы оценивая по заслугам
тот умный поступок, который я совершил.
       Конечно, ничего подобного у меня и в мыслях не было, но я был рад, что
она так думает.
       Так я чувствовал себя безопаснее.



       4




       Безопаснее я чувствовал себя минуты три, не более. Я успел к входной
двери раньше Кармеллы и распахнул ее.
       Он ввалился в комнату и немедленно запер за собой дверь и закрыл ее на
крюк. Над его голубыми глазами собрались морщинки, на нем не было плаща и
обтягивающей кожаной куртки. Ему давно следовало бы побриться, и одет он был
в обычный коричневый шерстяной костюм. Через его руку было переброшено
легкое габардиновое полупальто, на ногах были кожаные туфли. Но это был все
же Рэндом – тот самый, которого я видел на карте, только его смеющийся рот
выглядел усталым, а под ногтями была грязь.
       – Корвин, – сказал он и обнял меня.
       Я сжал его плечо и сказал:
       – Ты так выглядишь, что рюмка-другая тебе не помешают.
       – Да, да... – согласился он, и я подтолкнул его к библиотеке.
       Минуты через три после того, как он уселся с рюмкой виски в одной руке
и зажженой сигаретой в другой, он сказал:
       – Они за мной гонятся. Скоро будут здесь.
       Флора вскрикнула, но мы не обратили на нее никакого внимания.
       – Кто? – спросил я.
       – Из других Отражений. Понятия не имею, кто они и кто их послал. Их
четверо или пятеро, а может быть, и шестеро. Они были со мной в самолете. Я
зафрахтовал самолет. Это произошло недалеко от Денвера. Я несколько раз
менял направление самолета, чтобы сбить их с курса, но это не помогло, а мне
не хотелось слишком уклоняться в сторону. Я избавился от них в Манхеттене,
но все это вопрос времени. Думаю, что скоро они явятся сюда.
       – И ты не знаешь, кто их послал?
       Он коротко ухмыльнулся.
       – Кто кроме кого-нибудь из нашей семьи? Может быть, Блейз, может быть,
Джулиан, а может быть, Каин. Может быть, даже ты, чтобы я пришел сюда. Хотя,
я надеюсь, что это не так. Ведь это был не ты?
       – Боюсь, что нет. И насколько это серьезно?
       Он пожал плечами.
       – Если бы их было всего двое-трое, я бы попытался устроить засаду. Но
их слишком много.
       Он был человеком небольшого роста, примерно 5 футов, 6 дюймов, и весил
не более 135 фунтов. Но когда он говорил, что смог бы справиться с
двумя-тремя громилами, он не шутил. Внезапно я подумал о том, насколько я
сам физически силен, раз уж был его братом. Я чувствовал себя достаточно
сильным физически. Я знал, что могу встретиться в поединке с любым
человеком, не особенно беспокоясь за себя. Так насколько же я был физически
силен?
       Внезапно я понял, что вскоре мне предоставится возможность это
выяснить.
       Во входную дверь громко постучали.
       – Что будем делать? – спросила Флора.
       Рэндом рассмеялся, развязал галстук, кинул его на стол поверх своего
полупальто. Затем он снял пиджак и оглядел комнату. Взгляд его остановился
на сабле, и в ту же секунду он бросился к стене и схватился за рукоятку. Я
почувствовал в своем кармане тяжесть пистолета и снял его с предохранителя.
       – Делать? – спросил Рэндом. – Существует вероятность того, что они
проберутся в дом. А следовательно, они будут здесь. Когда ты в последний раз
дралась, сестричка?
       – Слишком давно.
       – Тогда постарайся вспомнить, как это делается, поскорее, потому что
времени осталось совсем мало. Кто-то их направляет, это я точно могу
сказать. Но нас тут трое, а их всего шестеро. Так что можно не беспокоиться.
       – Мы не знаем, кто они, – сказала она.
       – Какая разница?
       – Никакой, – вставил я. – Может быть, мне пойти и открыть дверь?
       Оба они едва заметно вздрогнули.
       – Это безразлично, лучше подождем здесь.
       – Я могу позвонить в полицию, – предложил я.
       Они оба рассмеялись почти истерически.
       – Или позвать Эрика, – внезапно сказал я, глядя на нее.
       Но она отрицательно покачала головой.
       – У нас просто нет на это времени. Конечно, можно взять его Карту, но
к тому времени, когда он сможет ответить – и если он решит ответить –
будет слишком поздно.
       – Да к тому же ведь это может быть его рук дело, – сказал Рэндом.
       – Сомневаюсь, – ответила она. – Сильно сомневаюсь. Это совсем не в
его духе.
       – Верно, – ответил я, просто чтобы чтото сказать и заодно показать
им, что я разбираюсь в ситуации ничуть не хуже, чем они.
       В дверь еще раз постучали, на этот раз значительно сильнее.
       – Послушай, а Кармелла не откроет? – спросил я, невольно вздрогнув от
этой мысли.
       – Я думаю, это практически невероятно, что она откроет двери на стук.
       – Но ты ведь не знаешь, с чем нам придется столкнуться, – вскричал
Рэндом и внезапно выбежал из комнаты.
       Я пошел за ним вдоль по коридору и в прихожую как раз вовремя, чтобы
остановить Кармеллу, которая собиралась открыть дверь. Мы отослали ее в свою
комнату, приказав запереть за собой дверь.
       Рэндом заметил:
       – Это говорит нам о силах того, кто все это придумал. Как ты считаешь,
что может произойти, Корвин?
       Я пожал плечами.
       – Если бы я знал, я бы тебе сказал. Но не беспокойся, в настоящую
минуту мы с тобой вместе против чего бы то ни было. Отойди-ка.
       И я открыл дверь.
       Первый громила попытался пройти в комнату, просто отпихнув меня в
сторону, но жесткий удар локтем откинул его назад. Их было шестеро. Теперь
это было видно.
       – Что вам угодно? – спросил я.
       Но в ответ не было произнесено ни слова, и я увидел пистолеты.
       Резким ударом я вновь закрыл дверь и наложил крюк.
       – Да, это они, – сказал я. – Но откуда мне знать, что это не
какой-нибудь трюк с твоей стороны, Рэндом?
       – Знать ты этого не можешь, но я дорого бы дал, чтобы твои слова были
правдой. Выглядят они достаточно неприглядно.
       С этим я не мог не согласиться. Ребята на крыльце были явно
тяжеловесами, и шляпы их были надвинуты на лоб до самых глаз, так что лица
были в тени.
       – Хотел бы я знать, на каком мы находимся свете, – сказал Рэндом.
       Где-то в барабанных перепонках я почувствовал слабое дрожание и понял,
что Флора подула в свой собачий свисток. Так что, когда звон разбитого
стекла справа от меня смешался со звуками воя и рычания, это меня не
удивило.
       – Она свистнула собакам, – сказал я. – Шестерка волкодавов, которые
при других бы обстоятельствах перегрызли бы горло нам двоим.
       Рэндом кивнул, и мы оба направились на звуки высаживаемых окон. Когда
мы подошли к гостиной, двое громил уже были в комнате, и у обоих были
пистолеты.
       Я убил первого и упал, стреляя во второго. Рэндом перескочил через
меня, размахивая саблей, и я увидел, как голова громилы отделилась от
туловища.
       К этому времени через окно в комнату проникли еще двое. Я расстрелял по
ним все патроны, одновременно вслушиваясь в рычание волкодавов вперемешку со
стрельбой, но уже не из моего пистолета.
       Я увидел на полу трех мужчин и такое же количество Флориных псов. Мне
стало приятно от мысли, что мы разделались с половиной нападающих, и когда
оставшиеся влезли в окно, я убил одного из них способом, который поверг меня
в изумление.
       Внезапно, не задумываясь, я схватил тяжелое дубовое кресло и швырнул
его через всю комнату – футов на 30. Кресло сломало позвоночник одному из
громил.
       Я бросился к двум другим, но прежде чем я успел добежать, Рэндом
проткнул одного из них саблей и откинул на пол, чтобы его прикончили собаки.
Потом он повернулся ко второму.
       И этому, последнему оставшемуся в живых, ничего не удалось сделать.
Правда, он убил одну из собак, но это был последний сознательный поступок в
его жизни. Рэндом задушил его голыми руками.
       На поверку вышло, что две собаки были убиты и одна тяжело ранена.
Рэндом избавил ее от дальнейших мучений быстрым ударом сабли, и мы принялись
изучать громил.
       В их виде было что-то необычное.
       В комнату вошла Флора и тоже стала помогать нам разбираться что к чему.
       У каждого из них были красные, как бы налитые кровью глаза. Однако на
их лицах это выглядело вполне естественно. К тому же на каждом пальце у них
было по лишнему суставу.
       Челюсти громил сильно выдавались вперед, когда я открыл одному из них
рот, то насчитал 44 зуба, каждый из которых был значительно больше
человеческого, и к тому же острее. Кожа на их лицах была толстой, серого
цвета и твердой на ощупь. Несомненно, были и другие отличия, но и этих было
вполне достаточно.
       Мы собрали их оружие, и я подобрал себе три маленьких плоских
пистолета.
       – Они из Отражений, это вне сомнений, – сказал Рэндом, и я кивнул
головой. – И мне повезло. Они, кажется, совсем не ожидали, что у меня
окажется такое подкрепление – брат-военный, да с полтонны собак.
       Он подошел к выбитому окну и выглянул на улицу, и я не стал вмешиваться
в его действия, пусть сам смотрит.
       – Никого, – сказал он через некоторое время. – Уверен, что мы их
всех уложили.
       После чего он закрыл тяжелые оранжевые шторы и придвинул к окну тяжелую
высокую мебель. Пока он возился, я обыскал карманы трупов.
       Документов там не было никаких, но это уже меня особенно не удивило.
       – Пойдем обратно в библиотеку, – сказал он, – я так и не допил свой
виски.
       Прежде , чем усесться за стол, он тщательно вытер клинок сабли и
повесил его на место. Тем временем я налил виски Флоре.
       – Так что будем считать, что временно я в безопасности, – сказал
Рэндом. – Да еще учитывая, что теперь нас трое в одной лодке.
       – Похоже на то, – согласилась Флора.
       – Господи, у меня крошки во рту не было со вчерашнего дня, – об'явил
Рэндом.
       После чего Флора пошла сказать Кармелле, что теперь она может спокойно
выйти, ничего не опасаясь, запретив ей совать свой нос в гостиную и приказав
накрыть стол для обеда в библиотеке.
       Как только дверь за Флорой закрылась, Рэндом повернулся ко мне и
спросил:
       – Какие у вас с ней отношения?
       – Не поворачивайся к ней спиной, если останетесь наедине.
       – Она все еще работает на Эрика?
       – Насколько я знаю, да.
       – Тогда что ты здесь делаешь?
       – Пытаюсь выманить сюда Эрика. Он знает, что единственный способ до
меня добраться – это явиться сюда самому, и я хочу выяснить, насколько
велико это его желание.
       Рэндом покачал головой.
       – Не думаю, что он пойдет на это. Да и какая ему выгода? Пока ты
здесь, а он там, для чего ему рисковать? Ведь его позиция сильнее. И если ты
захочешь это изменить, то это тебе придется отправиться к нему, а не
наоборот.
       – Я сам пришел к такому же заключению.
       Глаза его сверкнули, и на губах заиграла старая усмешка. Он провел
рукой по своим соломенным волосам и поглядел мне прямо в глаза.
       – Ты собираешься рискнуть?
       – Может быть, – ответил я.
       – Не играй со мной в кошки-мышки, мальчик. Да ведь у тебя все на лице
написано. Ты знаешь, мне почти что хочется присоединиться к тебе. Из всех
моих связей мне больше всего нравится секс и меньше всего – Эрик.
       Я закурил сигарету, обдумывая услышанное.
       – Ты думаешь, – сказал он, пока я думал, – "Могу ли я верить Рэндому
на этот раз? Он хитрый и коварный, и он, вне всякого сомнения предаст меня,
если только ему предложат более выгодную сделку". Верно?
       Я кивнул.
       – Но все же, брат Корвин, вспомни, что хоть я и не делал для тебя
ничего особенно хорошего, я никогда не причинял тебе вреда. О, несколько
злых шуток, это я признаю. И, тем не менее, ты вполне можешь сказать, что из
всей нашей семьи мы лучше всех понимали друг друга, по крайней мере, не
путались друг у друга под ногами. Подумай. Кажется, я слышу шаги. Это или
Флора или служанка, так что давай поговорим о чем-нибудь другом. Хотя нет...
Быстрее! У тебя, надеюсь, есть с собой колода наших любимых фамильных карт?
       Я покачал головой.
       В эту минуту в комнату вошла Флора и сказала:
       – Сейчас Кармелла накроет на стол.
       Мы выпили за предстоящий обед, и он подмигнул мне за ее спиной.
       На следующее утро тела громил исчезли из гостиной, на ковре не было ни
одного пятна крови, окно было совсем новое, и Рэндом об'явил, что он "принял
надлежащие меры". Я не чувствовал себя достаточно подготовленным, чтобы
расспрашивать его подробнее.
       Мы одолжили у Флоры ее Мерседес и поехали покататься. Окружающие меня
пригороды казались до странности измененными. Я никак не мог точно
сообразить, чего в них не хватало или было нового, но чувствовал, что что-то
было не так. Когда я попытался сообразить, что к чему, это вновь вызвало у
меня приступ головной боли, так что я решил временно принимать вещи такими,
какими они были.
       Я сидел за рулем, Рэндом – рядом со мной. Я небрежно заметил, что
хотел бы опять оказаться в Эмбере – просто так, чтобы посмотреть, как он
отреагирует.
       – Меня всегда удивляло, – ответил он, – хочешь ли ты просто
отомстить, или за этим кроется что-то еще.
       Это был ответ в стиле моего замечания – я мог либо сказать что-то,
либо промолчать. Молчать я не хотел, а потому сказал свою коронную фразу:
       – Я много думал об этом и взвешивал свои шансы. Знаешь, может быть я и
"попробую".
       Тут он повернул голову и бросил на меня один из своих взглядов ( до
этого он смотрел в боковое окно машины).
       – Наверное, каждый из нас мечтал о власти или, по крайней мере, думал
о ней. По крайней мере, у меня такая мысль возникала, хотя я и отказался от
нее сразу же. И, честно говоря, игра стоит свеч. Я знаю, ты сейчас
спрашиваешь меня, помогу я тебе или нет. Да, помогу. Хотя бы для того, чтобы
послать к черту всех остальных, – он помолчал, потом спросил: – Что ты
думаешь о Флоре? Сможет ли она принести нам пользу?
       – Сомневаюсь, – ответил я. – Если все будет предрешено, она,
конечно, присоединится к нам. Но что может быть сейчас предрешено?
       – Или потом, – вставил он.
       – Или потом, – согласился я, чувствуя, что такой ответ звучит так,
как нужно.
       Я боялся признаться ему, в каком состоянии находилась моя память. Я
боялся также доверять ему целиком и полностью. Мне так много надо было
знать, и не к кому было обратиться. Я сидел за рулем и думал о своем
положении. Потом я спросил:
       – Так когда ты думаешь начать?
       – Как только ты будешь готов.
       Вот я и дождался, наконец, и получил на орехи. Я абсолютно не знал, что
делать дальше.
       – Как насчет сейчас?
       Он молчал, потом закурил сигарету, помоему, чтобы выиграть время. Потом
сказал:
       – Ну, хорошо. Когда ты там был в последний раз?
       – Так давно, что даже не помню. Я даже не уверен, как туда проехать.
       – Ху, хорошо. Сколько у тебя бензина?
       – Три четверти бака.
       – Тогда поверни налево и посмотрим, что будет.
       Я повернул налево, и тротуары, мимо которых мы ехали, внезапно стали
сыпать искрами.
       – Черт! – сказал он. – Я шел здесь лет 20 тому назад. Что-то слишком
уж быстро я вспомнил то, что нужно.
       Мы продолжали двигаться вперед, и я не переставал удивляться. Что, в
конце концов происходило? Небо стало отдавать зеленым, потом розовым. Я
закусил губу, чтобы не ляпнуть чего-нибудь лишнего.
       Мы проехали под мостом и когда выехали с другой стороны, небо вновь
приняло нормальный оттенок, но зато теперь нас со всех сторон окружали
большие желтые мельницы.
       – Не беспокойся, – быстро сказал Рэндом. – Могло быть и хуже.
       Я заметил, что люди, мимо которых мы проезжали, были одеты довольно
странно, а дорога была из кирпича.
       – Сверни направо.
       Я свернул.
       Пурпурные облака закрывали солнце, начал накрапывать дождь. Дождь
усилился, небо расколола молния, забушевал ветер. Щетки дворника работали на
полную мощность, но и они мало помогали. Я включил фары и еще больше сбросил
скорость.
       Я мог бы поклясться, что мы проехали мимо всадника на коне, скачущего в
противоположном направлении, одетого во все серое, с поднятым воротником и
низко опущенной головой, прячущегося от дождя.
       Затем облака раздвинулись, и мы стали ехать вдоль морского берега.
Высоко вздымались волны, а огромные чайки носились низко над нами. Дождь
прошел, и я выключил дворники и фары.
       Дорога на сей раз была из щебенки, но этого места я вовсе не узнавал. В
боковое зеркальце я не видел города, который мы только что проехали. Я
крепче сжал руль, когда мы неожиданно проехали мимо виселицы, на которой
болтался повешенный за шею скелет, время от времени раскачиваемый порывами
ветра.
       Рэндом открыл окно, чтобы выбросить окурок, и леденящий ветерок пахнул
мне в лицо, наполнив собой машину. Потом он снова закрыл окно. У ветерка был
соленый, острый морской привкус.
       – Все дороги ведут в Эмбер, – сказал он, как будто это была аксиомой.
       Затем я вспомнил, что мне только вчера сказала Флора. Мне не хотелось
быть вероломным или обманщиком, которым он мог посчитать меня за то, что я
не сообщил ему этого раньше, но все равно я должен был сказать ему то, что
знал, не только ради его безопасности, но и ради моей собственной.
       – Знаешь, – сказал я, – когда ты вчера звонил, Флоры действительно
не было дома, и я уверен, что она пыталась проникнуть в Эмбер, но путь для
нее был закрыт.
       Тут он засмеялся.
       – У этой женщины почти нет никакого воображения, – ответил он. –
Конечно, в это время путь будет закрыт. В конце концов нам придется идти
пешком, в этом я не сомневаюсь, и чтобы попасть в Эмбер, нам потребуются все
наши силы и хитрость, если только мы вообще туда попадем. Она что, решила,
что сможет пройти как принцесса и путь ее будет устлан цветами? Она просто
набитая дура, к тому же достаточно вредная. Ведьма. Она не заслужила того,
чтобы жить, но не мне это решать – пока. Сверни-ка здесь направо, –
неожиданно решил он.
       Что происходило? Я знал, что в тех экзотических переменах, которые
происходили вокруг нас, виноват он, но я никак не мог понять, как он это
делает и куда мы в конце концов прибудем. Я знал, что мне необходимо понять,
в чем тут секрет, но я не мог просто спросить его, иначе он поймет, что сам
я ничего не знаю. И тогда я окажусь в полной его власти. Казалось, он ничего
не делал, только курил и смотрел в окно, но свернув направо, мы оказались в
голубой пустыне с розовым солнцем, сияющим над нашими головами на
переливающемся небе. В зеркальце, сзади, тоже простиралась пустыня – на
многие мили, насколько хватало глаз. Да, интересный фокус.
       Затем мотор закашлял, чихнул, опять плавно заработал. Потом еще раз.
Рулевое колесо под моими руками поменяло форму.
       Оно приняло вид полумесяца и сидение, казалось, отодвинулось назад, сам
автомобиль приобрел более низкую посадку, а ветровое стекло чуть
приподнялось. Однако я ничего не сказал даже когда на нас обрушилась
фиолетовая песчаная буря.
       Но когда буря пронеслась мимо, я чуть не вскрикнул от удивления.
       Примерно в полумиле от нас множество машин на дороге сбились в одну
кучу. Все они стояли неподвжно, и я слышал, как они сигналили.
       – Скинь скорость, – сказал он. – Вот и первое препятствие.
       Я сбросил газ, и нас обдало новым порывом ветра с песком. Я только
собирался включить фары, как буря окончилась, и я несколько раз моргнул,
чтобы убедиться, что не сплю.
       Машин не было, гудки умолкли. Теперь вся дорога была в искрах, совсем
как раньше тротуары, и я услышал, как Рэндом невнятно ругает кого-то:
       – Убежден, что поменял направление именно так, как он этого хочет,
тот, кто поставил этот блок, и меня просто злость берет, что я сделал то,
что он от меня хотел – самое очевидное.
       – Эрик? – сказал я.
       – Может быть. Как ты думаешь, что нам сейчас делать? Изберем трудный
путь или поедем дальше и посмотрим, есть еще блоки или нет?
       – Давай еще немного проедем. В конце концов, это всего лишь первый.
       – Ну, хорошо, – ответил он и добавил: – Кто знает, каким будет
второй?
       Второй блок был существом – я не знаю, какое к нему еще можно было
подобрать слово. Оно, существо, было похоже на плавильную печь с руками,
шарящими по дороге, подбирающими автомобили и пожирающее их. Я ударил по
тормозам.
       – В чем дело? – спросил Рэндом. – Не останавливайся. Как нам еще
проехать мимо?
       – Я просто немного растерялся, – сказал я, и он искоса бросил на меня
странный взгляд.
       Я знал, что сказал совсем не то, что нужно.
       Налетела еще одна песчаная буря, и когда прояснилось, мы опять катились
по ровной пустынной дороге. В отдалении виднелись башни.
       – Думаю, что надул его, – сказал Рэндом. – Пришлось закрутить
несколько перемещений в одно, а этого, по-моему, он не ожидал. В конце
концов, никто не может закрыть все дороги в Эмбер.
       – Что верно, то верно, – я пытался хоть несколько исправить положение
после тех слов, когда он искоса посмотрел на меня.
       Я стал думать о Рэндоме. Маленький, хлиплый человечек, который мог
погибнуть так же, как и я всего лишь вчера вечером. В чем была его сила? И о
каких Отражениях все время идет речь? Что-то говорило мне, что чем бы ни
были эти Отражения, мы сейчас двигались среди них. Но как? Это было явно
делом рук Рэндома, но так как он сидит спокойно, курит и вообще был весь на
виду, я решил, что проделывает это он с помощью своего мозга. Опять-таки
как? Я, правда, слышал, как он говорил, что вот тут надо "прибавить", а тут
"отнять", как будто вся вселенная была одним большим уравнением. Я решил –
и внезапно был уверен в правильности этого решения – что он действительно
прибавляет и вычитает в видимом окружающем нас мире, чтобы подвести нас
ближе и ближе к этому странному месту – Эмберу, и что это – единственное
решение, способ попасть туда.
       И я тоже кагда-то умел делать это. И ключ к этому умению, внезапно
понял я, лежал в понимании Эмбера. Но я не мог вспомнить.
       Дорога резко свернула, пустыня кончилась, повсюду расстилались поля с
высокой голубой травой. Через некоторое время пошли небольшие холмы, и у
подножья третьего холма мостовая кончилась, и мы в'ехали на узкую грязную
дорогу. Она была довольно ухабистой и кружила среди других высоких холмов,
на которых рос небольшой колючий кустарник.
       Примерно через полчаса холмы кончились, и мы в'ехали в лес из толстых
квадратных деревьев с множеством дупел в стволах, с причудливо изрезанными
листьями осеннего желтого и пурпурного цвета.
       Начал накрапывать небольшой дождик, сгустились тени. От мокрых листьев,
лежащих на земле, поднимался бледный туман. Откуда-то справа послышался
звериный вой.
       Рулевое колесо поменяло форму еще три раза, в последнем варианте
превращаясь в деревянный пятиугольник. Автомобиль стал большим и высоким и
на его капоте неведомо откуда появилось украшение в форме птицы фламинго. На
сей раз я удержался от каких бы то ни было замечаний и ограничился тем, что
молча пытался приспособиться к сидению, которое все время тоже меняло форму,
и к управлению непривычным автомобилем. Рэндом, однако, посмотрел на рулевое
колесо после его последнего превращения, покачал головой. И внезапно деревья
стали значительно выше, с гроздьями лиан и множеством паутины, а машина
вновь приобрела почти прежний вид. Я посмотрел на стрелку указателя бензина
и увидел, что у нас осталось еще полбака.
       – Пока что мы движемся вперед, – заметил мой брат, и я согласно
кивнул головой.
       Дорога внезапно расширилась и стала асфальтовой. По обеим ее сторонам
расположились каналы, в которых текла грязная вода. Листья, маленькие ветки
и разноцветные перышки плыли по ее поверхности. Внезапно я ощутил легкость
во всем теле, и у меня закружилась голова.
       – Дыши медленнее и глубже, – сказал Рэндом. – Попробуем здесь пойти
напрямик, и атмосфера, и гравитация некоторое время будут другими. По-моему,
нам до сих пор здорово везло, и я постараюсь воспользоваться этим до конца
– под'ехать так близко, как только можно, и чем быстрее, тем лучше.
       – Неплохо придумано, – заметил я.
       – Может быть, да, а может быть, и нет, но по крайней мере, игра стоит
свеч... Осторожно!
       Мы как раз в'ехали на холм, на вершине которого показался грузовик,
несущийся теперь нам навстречу. Ехал он не с той стороны дороги. Я резко
свернул в сторону, пытаясь об'ехать его, но и грузовик повернул туда же. В
самый последний момент мне пришлось резко свернуть и вырулить на мягкую
грязь обочины, почти у канала, только чтобы не столкнуться. Справа от меня
завизжали тормоза. Грузовик остановился. Я попытался дать задний ход и снова
выбраться на дорогу, но машина прочно засела в мягкой грязи.
       Затем я услышал, как хлопнула дверь, и увидел водителя, выбирающегося
из правой дверцы машины, что означало – мы, вернее всего, ехали не с той
стороны дороги, а не он. Я был убежден, что нигде в Соединенных Штатах не
было левостороннего движения, такого как в Англии, но к этому времени я
давно уже не сомневался, что мы покинули Землю, которую я знал.
       Грузовик был мощным бензовозом. На борту его было написано большими
красными буквами ЗУНОКО, а внизу, помельче, девиз: "Мы ездим по всему миру!"
Когда я вышел из машины и попробовал извиниться перед подошедшим водителем,
он покрыл меня матом. Это был внушительный мужчина, одного роста со мной, но
с почти квадратной фигурой, и в одной руке у него был зажат большой гаечный
ключ.
       – Послушайте, я ведь извинился, – сказал я ему. – Чего вы еще
хотите? Никто не пострадал, и машины тоже целы.
       – Таких дураков-водителей нельзя и близко подпускать к рулю! – взвыл
он. Вы – угроза для общества!
       В это время из машины вышел Рэндом, и в руке его был пистолет.
       – Послушайте, мистер, убирайтесь-ка отсюда подобру-поздорову! –
сказал он.
       – Убери пистолет, – сказал я ему, но он поднял оружие и спустил
предохранитель, прицелившись в шофера.
       На лице последнего отчетливо выразился страх, у него даже отвисла
нижняя челюсть. Он повернулся и бросился бежать. Рэндом поднял пистолет и
тщательно прицелился в удаляющуюся спину. Мне удалось отбить его руку в
сторону как раз в тот момент, когда он спустил курок. Пуля ударилась в
мостовую и отлетела рикошетом в сторону.
       Рэндом повернулся ко мне, и лицо его было почти белым от гнева.
       – Черт бы тебя побрал! – воскликнул он. – Пуля могла угодить в
бензобак!
       – Она также могла попасть в того шофера.
       – Так что с того? Мы не воспользуемся этой дорогой по крайней мере
целое их поколение. Этот ублюдок осмелился оскорбить принца Эмбера! Когда я
стрелял, я думал о ТВОЕЙ чести.
       – Я сам в состоянии защитить свою честь, – и чувство холодной
могущественной ненависти и страсти внезапно охватило меня и заставило
сказать: – Потому что он был мой, и это я, а не ты властен был убить его
или помиловать по своей воле.
       И меня переполнило чуветво ярости.
       Тогда он склонил передо мной голову, и как раз в это время дверца
грузовика захлопнулась и послышался шум удаляющегося мотора.
       – Прости меня, брат. Прости, что я осмелился. Но я был возмущен, когда
услышал, как один из них разговаривает с тобой. Я понимаю, что мне следовало
подождать, пока ты сам не решишь, что с ним делать или, по крайней мере,
испросить у тебя разрешения прежде чем действовать.
       – Ну ладно, все позади. Давай попробуем теперь выбраться на дорогу и
поехать дальше, если это, конечно, нам удастся.
       Задние колеса увязли примерно до середины дисков, и пока я смотрел на
них, пытаясь сообразить, что бы такое придумать, Рэндом окликнул меня:
       – Порядок, я ухватился за передний бампер. Возьмись за задний и давай
вынесем его на дорогу, только теперь уже с левой стороны.
       Он шутил. Правда, он говорил что-то о меньшей гравитации, но этого я
почти не чувствовал. Я знал, что я – человек сильный, но у меня были свои
сомнения по поводу того, что я могу поднять Мерседес за задний бампер. Но с
другой стороны, мне ничего не оставалось делать, потому что он ожидал от
меня именно этого, а я не мог допустить, что бы он узнал о странных провалах
в моей памяти. Так что я наклонился, ухватился поудобнее, выдохнул воздух и
напряг ноги. С чавкающим звуком задние колеса выскочили из влажной грязи. Я
держал свой конец машины примерно в двух футах от земли! Это было тяжело,
черт побери! Это было тяжело, но я мог это сделать!
       С каждым шагом я увязал в землю футов на 6. Но я нес машину, и Рэндом
делал то же самое с другой стороны. Мы поставили автомобиль на дорогу, и он
слегка качнулся на амортизаторах. Затем я снял ботинки, вылил из них жидкую
грязь, вычистил пучком травы, выжал носки, отряхнул манжеты брюк и закатал
их, бросил ботинки с носками на заднее сидение, вытер ноги, сел за руль
босиком.
       Рэндом сел рядом, хлопнул дверцей и сказал:
       – Слушай, я еще раз хочу сказать, что очень виноват перед тобой...
       – Брось! Я уже все забыл.
       – Да, но мне хочется, чтобы ты на меня не сердился.
       – Я не сержусь, – сказал я. – Просто на будущее, удержись от
убийства в моем присутствии, вот и все.
       – Можешь не сомневаться, – пообещал он.
       – Тогда поехали дальше.
       И мы поехали. Мы понеслись по каньону среди скал, затем очутились в
городе, который, казалось, был сделан полностью из стекла или
стеклозаменителя, с высокими зданиями, хрупкими и непрочными на вид, и с
людьми, на которых светило розовое солнце, высвечивая их внутренние органы и
остатки их недавних обедов. Когда мы проезжали мимо, они останавливались и
глазели на нас. Они собирались на углах улиц толпами, но ни один не
попытался задержать нас или перейти дорогу перед нашей машиной.
       – Жители этого города, несомненно, будут рассказывать об этом
происшествии долгие годы, – заметил Рэндом.
       Я кивнул.
       Затем дорога кончилась и мы поехали по поверхности, которая казалась
нескончаемым листом силикона. Через некоторое время он сузился и вновь
перешел в нашу дорогу, а потом справа и слева от нас появились болота:
низколежащие, коричневые по цвету и вонючие. В одном из них я увидел – в
этом я мог бы поклясться – диплодока, который поднял голову и довольно
неодобрительно глядел на нас.
       Затем над нашими головами пронеслось, громко хлопая крыльями, похожее
на летучую мышь создание. Небо сейчас было коричневоголубого цвета, а солнце
на нем было бледнозолотым.
       – У нас осталось меньше четверти бака бензина, – сказал я.
       – Хорошо, – сказал Рэндом. – Останови машину.
       Я нажал на тормоза и откинулся в кресле. Прошло довольно много времени
– минут 5-6 – а он все молчал.
       – Поехали, – наконец сказал он.
       Мили через три мы под'ехали к какой-то баррикаде из стесанных бревен, и
я начал об'езжать ее. С одной ее стороны были ворота, и Рэндом сказал мне:
       – Остановись и посигналь.
       Я так и сделал, и через некоторое время деревянные ворота распахнулись
вовнутрь.
       – В'езжай смело, опасности нет, – сказал он.
       Я в'ехал, и слева от себя увидел три колонки с бензином, а неподалеку
– маленькое здание, какие я тысячами видел раньше при более ординарных
обстоятельствах. Я под'ехал к одной из колонок и стал ждать. Человек,
вышедший из домика, был около пяти футов ростом, как пивная бочка в обхвате,
с похожим на клубниченку носом и шириной плеч как минимум в ярд.
       – Что угодно? – спросил он. – Заправить бак?
       – Просто бензин, – ответил я.
       – Подвиньте немного машину, – он указал, куда.
       Я пододвинул машину и спросил Рэндома:
       – А мои деньги здесь годятся?
       – А ты посмотри на них.
       Я открыл бумажник. Он был туго набит оранжевыми и желтыми купюрами с
римскими цифрами на углах и инициалами "Д.Р."
       Он ухмыльнулся, глядя, как я разглядываю купюры.
       – Вот видишь, я позаботился обо всем.
       – Ну и чудо. Между прочим, я проголодался.
       Мы стали оглядываться вокруг и увидели рекламу человека, который
подавал кентуккийского цыпленка-гриль совсем рядом. Реклама горела неоном.
       Земляничный нос пошаркал ногой по какому-то бугорку на земле, чтобы
сравнять его, повесил брезентовый шланг, подошел к нам и сказал:
       – Восемь Драхм Регумз.
       Я нашел оранжевую бумажку с 5 Д.Р. и еще три с 1 Д.Р. и протянул их
ему.
       – Спасибо, – он сунул деньги в карман. – Проверить масло и воду?
       – Давайте.
       Он долил в радиатор немного воды, сказал, что уровень масла в норме и
пару раз протер ветровое стекло грязной тряпкой. Затем он помахал рукой и
пошел обратно в домик.
       Мы доехали до местечка под названием Кенни Руа и купили небольшую
корзину жареных цыплят-гриль и большой кувшин пива. Затем мы помылись на
улице, погудели у ворот и подождали, пока нам их не открыл человек с
алебардой через плечо.
       Затем мы снова выехали на дорогу.
       Впереди нас показался динозавр. Он посмотрел на нас, поколебался, потом
свернул налево. Над головой пролетели еще три птеродактиля.
       – Мне больно отказываться от неба Эмбера, – сказал Рэндом...
       И что бы это ни значило, я утвердительно хмыкнул в ответ.
       – Но я боюсь сделать все сразу, – продолжал он, – нас может
разорвать на куски.
       – Согласен, – согласился я.
       – С другой стороны, это место мне тоже не особенно нравится.
       Я кивнул головой, мы продолжали ехать вперед, а силиконовая равнина
кончилась, уступив место каменистой. Я осмелился спросить:
       – Что ты сейчас делаешь?
       – Теперь у нас есть небо, так что я попытаюсь сделать что-нибудь с
равниной.
       И каменистая поверхность стала превращаться в отдельные булыжники,
когда мы ехали по ней. Под булыжниками проглядывала обнаженная черная земля.
Еще через несколько минут я увидел островки зелени. Сначала их было немного,
но трава была ярко-ярко зеленой, такой я ее никогда не видел на Земле,
которую я знал. Скоро травы стало больше. Через некоторое время на нашем
пути стали попадаться отдельные деревья. Затем лес. Но что за лес!
       Я никогда еще не видел таких деревьев, могущественных и величественных,
глубокого богатого зеленого цвета с крапинками золота. Они возвышались,
подавляли. Это были огромные сосны, дубы, клены и много других деревьев,
названий которых я не знал. В них шелестел ветерок с фантастически приятным,
нежным запахом, который так и обвевал меня, когда я опустил окно.
       – Арденнский Лес, – сказал человек, который был моим братом, и я
знал, что он меня не обманывает, и я одновременно и любил его, и завидовал
ему в его мудрости и знаниях, которых лишился.
       – Брат, – сказал я. – Ты все делаешь правильно. Даже лучше, чем я
этого ожидал. Спасибо тебе.
       Мои слова привели его в некоторое недоумение. Как будто до сих пор он
не слышал от своей родни никогда ни одного хорошего слова...
       – Я делаю все, что в моих силах, – ответил он. – И обещаю тебе, что
так будет до самого конца. Посмотри только! Теперь у нас есть и небо, и лес!
Пока что все идет настолько хорошо, что даже не верится! Мы прошли больше
половины пути, и ничего еще не остановило нас по-настоящему. Я считаю, нам
здорово везет. Ты дашь мне Регентство?
       – Да, – сказал я, не понимая, что это могло значить, но чувствуя, что
хочу удовлетворить его просьбу, если это действительно в моих силах.
       Он кивнул головой.
       – Тебя можно держаться, – сказал он.
       Он был маленьким хитрецом с маниакальной склонностью к убийствам,
который, как я вспомнил, вечно против чего-то восставал. Наши родители
пытались наказать его в прошлом, но я помнил, что у них это не получилось
достаточно убедительно. И я внезапно понял, что у нас с ним были одни и те
же родители, не так как в случае со мной и Каином, Блейзом и Фионой. Насчет
других я не помнил, но тут был твердо уверен.
       Машина шла по жесткой твердой дороге, среди царственных деревьев.
Казалось, им не было ни конца, ни края. Я чувствовал себя здесь спокойно и
хорошо. Изредка из придорожного кустарника выскакивал испуганный олень или
удивленная лиса. Солнечный свет лучами проникал сквозь листья, становясь
похожим на восточный редкий музыкальный инструмент. Ветерок пах влагой и нес
с собой животворные запахи. Я понял, что хорошо знаю это место, что не раз в
прошлом гулял по этой дороге. Я ездил через Арденский Лес верхом, гулял по
нему, охотился в нем, лежал на спине под многими из его толстых ветвей,
закинув руки за голову, глядя в небо. Я взбирался по многим из этих
великанов и смотрел на зеленый мир, расстилающийся передо мной внизу и
постоянно переливающийся.
       – Как мне здесь нравится, – сказал я, почти не понимая, что говорю
вслух, пока Рэндом не ответил:
       – Ты всегда любил этот лес.
       Мне показалось, что в голосе его проскользнула нотка удивления. Но я не
был уверен. Затем в отдалении я услышал какой-то звук и понял, что это
прозвучал охотничий рожок.
       – Прибавь скорость, – внезапно сказал Рэндом. – Похоже, что это
охотничий рожок Джулиана.
       Я повиновался. Звук рожка прозвучал еще раз, уже ближе.
       – Эти его проклятые гончие растерзают автомобиль на кусочки, а его
птицы выклюют нам глаза! Надо же было наткнуться на него, когда он так
хорошо подготовлен к этой встрече. За чем бы он сейчас ни охотился, я знаю,
он с наслаждением бросит любую дичь ради такой добычи, как два его брата.
       – Живи сам и дай жить другим, – вот моя философия на сегодня, –
заметил я.
       Рэндом ухмыльнулся.
       – Что за рыцарство! Могу поспорить, что оно продлится целых пять
минут!
       Затем звук рожка послышался еще ближе, и он выругался.
       – Черт!
       На спидометре стрелка остановилась на цифре 75 миль, а ехать быстрее по
такой дороге я боялся. А рожок звучал все ближе и ближе – три долгих
протяжных звука, и неподалеку слева я услышал лай гончих.
       – Мы сейчас почти на настоящей Земле, хотя все еще далеко от Эмбера,
– сказал мой брат. – Бесполезно пробовать бежать через примыкающие
Отражения, потому что, если он действительно преследует нас, он нас
настигнет и там. Или его тень.
       – Что будем делать?
       – Прибавь еще газу и будем надеяться, что он все-таки гонится не за
нами.
       И звук рожка послышался еще раз, на сей раз практически рядом.
       – На чем это он скачет? – спросил я. – На локомотиве?
       – Насколько я могу судить, на Моргенштерне, самом могучем и быстром
коне, которого он когда-либо создавал.
       Я задумался над этим последним словом, вспоминая, что это все могло
значить. Да, верно, подсказал мне мой внутренний голос. Он действительно
создал Моргенштерна из Отражений, придав этому зверю силу и скорость
урагана. Я вспомнил, что всегда боялся этого коня, и тут я увидел его.
       Моргенштерн был почти на метр выше любого из коней, которых мне
доводилось видеть. Глаза его были мертвого цвета, как у немецкой овчарки,
седая грива развевалась по ветру, копыта блестели как отполированная сталь.
Он несся за нащей машиной как ветер, а в седле его, пригнувшись, скакал
Джулиан. Совсем такой, как на игральной карте, с длинными черными волосами,
ослепительно голубыми глазами, одетый в белые сверкающие доспехи.
       Джулиан улыбнулся нам и помахал рукой, а Моргенштерн вскинул вверх
голову и его великолепная грива взметнулась на ветру, как флаг. Ноги его
мелькали с такой скоростью, что их не было видно.
       Я вспомнил, что Джулиан однажды заставил своего подручного одеть мою
старую одежду и мучать лошадь. Вот почему она чуть не убила меня в тот день
охоты, когда я спешился, чтобы освежевать оленя.
       Я снова поднял окно машины, чтобы зверь не смог по запаху определить,
что я нахожусь в ней. Но Джулиан заметил меня, и мне казалось, что я
понимаю, что это означало. Вокруг него бежали штурм-гончие с их жесткими
твердыми телами и зубами, крепкими, как сталь. Они тоже взяты из Отражения,
потому что ни один пес не мог выдержать такой убийственной гонки. Но я знал
с твердой уверенностью, что все, что раньше было для меня нормальным, таким
здесь не было. Джулиан сделал нам знак остановиться, и я посмотрел на
Рэндома, который утвердительно кивнул в ответ.
       – Если мы не остановимся, он нас просто уничтожит, – заметил он.
       Так что я нажал на тормоз, сбросил скорость и остановился.
       Моргенштерн взвился в воздух, присел на задние ноги, поднял передние и
ударил в землю копытами. Собаки кружили неподалеку с высунутыми языками,
тяжело вздымающимися боками. Лошадь была покрыта блестящей пленкой, и я
знал, что это ее пот.
       – Какой сюрприз! – сказал Джулиан своим медленным, почти ленивым
голосом.
       Это была его манера разговаривать, и пока он говорил, большой орел с
темно-зеленым оперением, круживший у нас над головами, опустился и уселся
ему на плечо.
       – Вот именно, ничего не скажешь, – ответил я. – Как поживаешь?
       – О, прекрасно, – небрежно бросил он. – Как всегда. А как дела у
тебя и брата Рэндома?
       – В полном здравии, – ответил я, а Рэндом кивнул головой и добавил:
       – Я думаю, что в эти неспокойные времена ты найдешь для себя другую
забаву, кроме охоты.
       Джулиан чуть наклонил голову и иронически посмотрел на него сквозь
боковое стекло, сказав:
       – Мне доставляет наслаждение убивать зверей. И я постоянно думаю, что
и своих родственников тоже.
       По моей спине пробежал ощутимый холодок.
       – Меня отвлек от охоты шум вашей машины. Я сначало даже и представить
себе не мог, что в ней окажетесь именно вы. Насколько я понимаю, вы
путешествуете не просто ради удовольствия, а едете куда-то, скажем, в Эмбер,
не так ли?
       – Так, – согласился я. – Могу я полюбопытствовать, почему ты здесь,
а не там?
       – Эрик послал меня наблюдать за этой дорогой, – сказал он, и рука моя
невольно легла на рукоятку одного из пистолетов, заткнутых за пояс.
       У меня возникло такое чувство, что доспехи его не пробить. Я подумал,
что придется стрелять в Моргенштерна.
       – Ну что ж, братья, – он улыбнулся. – Я рад, что вы вернулись и
пожелаю вам доброго пути. До свидания.
       И с этими словами он повернулся и поскакал я лес.
       – Давай-ка уберемся поскорее отсюда подобру-поздорову. – сказал
Рэндом. – Наверное, он собирается устроить засаду, а может, опять начнет
преследование.
       Тут он вытащил свой пистолет из-за пояса и положил его на колени. Я
поехал вперед, теперь уже с довольно умеренной скоростью.
       Минут через пять, когда я стал дышать поспокойнее, послышался звук
рожка. Я нажал газ, зная, что он все равно нас догонит, но желая выиграть
как можно больше времени и попытаться уехать как можно дальше вперед. Нас
заносило на виражах, мы пролетали холмы и равнины. Один раз я чуть было не
наехал на оленя, но в последний момент все-таки об'ехал его, не ударившись и
не сбавляя скорости.
       Звук рожка послышался еще ближе, и Рэндом начал бормотать про себя
неприличные ругательства.
       У меня было такое чувство, что нам предстояло еще довольно долго ехать
по лесу, и это меня отнюдь не успокаивало.
       Мы выехали на небольшой ровный участок дороги, и около минуты я мог
вести машину почти с максимальной скоростью. Рожок Джулиана чуть отдалился.
Но затем мы выехали на тот участок леса, где дорога все время делала крутые
зигзагообразные повороты, и мне пришлось сбросить газ. Джулиан вновь начал
догонять нас.
       Через шесть минут он показался в зеркале заднего обзора, летя вдоль
дороги с гончими, лающими и скачущими вокруг него.
       Рэндом опустил свое окно, высунулся из него и начал стрелять.
       – Черт бы побрал эти доспехи! – сказал он. – Я уверен, что попал в
него дважды, а он даже не покачнулся!
       – Мне бы очень не хотелось убивать этого коня, – заметил я, – но все
же попробую.
       – В него я тоже стрелял несколько раз, – он с отвращением швырнул
разряженный пистолет на пол кабины и вынул из-за пояса другой. – Но либо я
куда более плохой стрелок, чем я думал, либо правду говорят, что
Моргенштерна может убить только серебряная пуля.
       Из оставшейся обоймы он убил, однако, шестерых псов, но их осталось
еще, по меньшей мере, две дюжины. Рэндом сказал мне:
       – Последнюю обойму я оставлю для головы Джулиана, если он под'едет
достаточно близко! – он уложил из одного из моих пистолетов еще пятерых
псов.
       Сейчас они находились от нас всего в пятидесяти футах, и все время
нагоняли, так что я изо всех сил ударил по тормозам. Несколько собак не
успели отскочить вовремя, но Джулиан внезапно исчез, и над машиной
пронеслась огромная тень. Моргенштерн перепрыгнул через машину. Он заржал, и
в то же время, как всадник развернул лошадь лицом к нам, я дал газ и машина
рванулась вперед.
       Величественным скачком Моргенштерн отпрыгнул в сторону. В зеркальце я
увидел, как две собаки уцепились за задний бампер, оторвали его и вновь
кинулись в погоню. Несколько собак валялись мертвыми на дороге, но их все
еще оставалось 16-17.
       – Великолепно, – сказал Рэндом. – Но тебе повезло, что они не
кинулись на колеса, иначе от резины остались бы одни только клочья.
Наверное, им раньше никогда не приходилось загонять такую дичь , как
автомобиль.
       Я отдал ему свой последний пистолет, сказав:
       – Постарайся убить как можно больше собак.
       Он расстрелял обойму спокойно, со снайперской точностью, и собак стало
на 6 меньше.
       А Джулиан скакал теперь рядом с машиной, и в руке у него была шпага.
       Я нажал на гудок, надеясь вспугнуть Моргенштерна, но ничего не вышло. Я
свернул в их сторону, но Моргенштерн грациозно прыгнул и избежал удара.
Рэндом низко пригнулся на сидении, держа пистолет в правой руке, положив его
на согнутый локоть левой и целясь мимо меня.
       – Не стоит пока стрелять, – сказал я. – Постараюсь взять его так.
       – Ты сумасшедший, – сказал он мне, в то время как я вновь резко
ударил по тормозам.
       Тем не менее пистолет он опустил.
       Как только машина остановилась, я распахнул дверцу и выскочил. О, черт,
я ведь был босиком! Проклятье.
       Я нырнул под удар его шпаги, схватил его за руку и выбросил из седла.
Он ударил меня по голове своим бронированным левым кулаком, и у меня
посыпались искры из глаз от невыносимой боли.
       Он лежал там, куда упал, как пьяный, а вокруг меня прыгали собаки,
пытаясь укусить, а Рэндом отбивал их ногами. Я поднял шпагу Джулиана,
которая валялась рядом, и приставил ее острие к его горлу.
       – Прикажи им убраться! – закричал я. – Или я пригвозжу тебя к земле!
       Он стал резко что-то выкрикивать собакам, те отошли в сторону,
недовольно ворча. Рэндом держал Моргенштерна за уздечку, но он с трудом
справлялся с конем.
       – Ну, а теперь, дорогой мой брат, – спросил я, – что ты можешь
сказать в свою защиту?
       В его глазах зажегся холодный голубой огонь, но на лице ничего не
отразилось, оно оставалось бесстрастным.
       – Если ты собираешься убить меня, то не мешкай.
       – А вот это я сделаю тогда, когда мне этого захочется, – сообщил я
ему, сам не зная, почему, невольно наслаждаясь комьями грязи, прилипшими к
его белым доспехам. – А пока что скажи мне, что даешь за свою жизнь?
       – Все что я имею, можешь не сомневаться.
       Я отступил на шаг назад.
       – Вставай и садись в машину, на заднее сидение.
       Он молча встал, и я отобрал у него кинжал, прежде чем он уселся. Рэндом
уселся спереди, на свое место, но направил пистолет с последней обоймой в
голову Джулиана.
       – Почему ты просто не убьешь его? – спросил он.
       – Я думаю, он нам пригодится. Есть много вещей, которые я хотел бы
узнать. Да к тому же нам предстоит еще долгий путь, – ответил я Рэндому.
       Я включил зажигание и тронулся с места.
       Собаки дружно припустились за машиной, а Моргенштерн скакал сбоку,
стараясь не отставать от нас.
       – Боюсь, что я немного стою как пленник, – заметил Джулиан. – И даже
если ты станешь меня пытать, я не смогу сказать тебе больше того, что знаю,
а знаю я немного.
       – Вот с этого и начни, – сказал я.
       – Когда начался весь этот ад, позиция Эрика была самой сильной, ведь
он оставался в Эмбере. По крайней мере, я посчитал именно так и предложил
ему свои услуги. Если бы это был один из вас, я, вероятно, поступил бы так
же. Эрик поручил мне охрану Арденнского Леса, ведь это – один из основных
маршрутов. Жерар контролирует южные подступы, а Каин – северные воды.
       – А Бенедикт? – спросил Рэндом.
       – Не знаю. Я ничего не слышал. Может быть, он с Блейзом. А может, в
одном из Отражений. Я просто еще ничего не слышал о том, что произошло.
Может быть, он даже мертв. Прошло много лет с тех пор, как я о нем слышал.
       – Сколько людей у тебя в Арденне? – спросил Рэндом.
       – Больше тысячи. Некоторые из них почти наверняка наблюдают за вами
даже сейчас.
       – И если они не хотят, чтобы ты неожиданно скончался, это все, чем они
ограничатся, – сказал Рэндом.
       – Ты безусловно прав. Должен признаться, Корвин, что ты поступил очень
проницательно, взяв меня в плен, а не убив на месте. Может, тебе и удастся
теперь проехать через лес.
       – Ты говоришь это только потому, что хочешь жить, – ответил ему
Рэндом.
       – Конечно, я хочу жить. Могу я надеяться?
       – За что?
       – За ту информацию, которую вам дал.
       – Ты почти ничего не рассказал, – рассмеялся Рэндом, – и я уверен,
что под пыткой твой язык развязался бы куда больше. Но это мы посмотрим,
когда представится случай остановиться, а, Корвин?
       – Посмотрим, – сказал я. – Где Фиона?
       – По-моему, где-то на юге, точно не знаю.
       – А Дейдра?
       – Не знаю, – вновь ответил Джулиан.
       – Льювилла?
       – В Рембре.
       – Ну, хорошо, – сказал я. – По-моему, ты действительно сказал все,
что знаешь.
       – Да.
       Мы продолжали ехать в молчании, и постепенно лес начал редеть. Я давно
уже потерял из виду Моргенштерна, хотя иногда видел орла Джулиана, который
пролетал над нами. Дорога свернула, и теперь мы направлялись к довольно
узкому месту – проходу между двумя пурпурными горами.
       – Удобное место, чтобы поставить на дороге заслон, – заметил Рэндом.
       – Звучит правдоподобно, – ответил я. – Ты как считаешь, Джулиан?
       – Да, – вздохнул он. – Скоро будет. Но я думаю, у вас не вызовет
затруднений проехать его.
       Затруднений не было. Когда мы под'ехали к воротам и сторож в зеленом с
коричневым подошел, я указал большим пальцем на заднее сидение и спросил:
       – Понятно?
       Ему было все понятно, и нас он тоже узнал. Он поспешил открыть ворота и
отсалютовал нам.
       Прежде чем мы проехали через весь перевал, перед нами открылись еще
двое ворот, и где-то по пути орел отстал. Мы поднялись в гору уже на
несколько тысяч футов, и я остановил машину у обрыва. Справа не было ничего,
кроме глубокой пропасти.
       – Выходи, – сказал я. – Пришла пора тебе размять ноги.
       Джулиан побледнел.
       – Я не буду унижаться, – сказал он. – И не буду вымаливать у вас
жизнь, – он вышел из машины.
       – Вот черт! – сказал я. – Передо мной так давно никто не унижался!
Жаль. Ну что ж, подойди к краю и стань вот здесь... Чуть ближе, пожалуйста.
       И Рэндом продолжал держать пистолет нацеленным в его голову.
       – Совсем недавно, – продолжал я, – ты говорил, что предложил бы свою
помощь каждому, кто оказался бы на месте Эрика.
       – Да.
       – Посмотри вниз.
       Он посмотрел вниз далеко-далеко. Я сказал:
       – Хорошо. Запомни то, что ты говорил, если все неожиданно переменится.
И запомни, кто подарил тебе жизнь, в то время как любой другой отобрал бы ее
у тебя. Поехали, Рэндом. Нам пора.
       Мы оставили его стоять на самом краю пропости. Он тяжело дышал, и брови
его был сдвинуты вместе.
       Мы добрались до вершины перевала и тут бензин почти кончился. Я
поставил передачу на нейтраль, выключил мотор, и машина начала свой долгий
спуск вниз.
       – Я сейчас думаю о том, – сказал Рэндом, – что ты не потерял былой
прозорливости ума и проницательности. Я, наверное, все-таки убил бы его
после того, что он пытался с нами сделать. Но думаю, что ты поступил
правильнее. Мне кажется, он поддержит нас, если нам удастся в чем-то
переиграть Эрика. А тем временем он, вне всяких сомнений, доложит обо всем
случившемся Эрику.
       – Естественно, – сказал я.
       – И у тебя было больше причин хотеть его смерти, чем у любого из нас.
       – Личные чувства мешают хорошей политике, – улыбнулся я, –
юридическим решениям и деловым отношениям.
       Рэндом закурил две сигареты и протянул одну мне. Глядя вниз сквозь
сигатетный дым, я впервые увидел это море.
       Вдруг я подумал, что говорю на языке, который я и не представлял, что
знаю. Я читал балладу о "Морепроходцах", а Рэндом внимательно слушал и ждал,
пока я кончу. Когда я замолчал, он спросил меня:
       – Многие говорили, что балладу эту написал ты сам. Это правда?
       – Это было так давно, – ответил я ему, – что я уже и не помню.
       Дорога все больше и больше уклонялась влево, и по мере того, как мы
постепенно в'езжали в покрытую деревьями долину, море открывалось перед
нашими глазами.
       – Маяк Карбы, – сказал Рэндом, указывая рукой на грандиозную серую
башню, возвышавщуюся над водой, и тут я понял, что мы говорили больше не
по-английски, а на языке, который назывался Тари.
       Примерно через полчаса мы окончательно спустились с гор. Я продолжал
катиться по инерции так долго, как это было можно, потом опять включил
мотор. При его звуке стайка черных птиц выпорхнула из ближайшего кустарника
слева от нас. Серая, похожая на волну тень взметнулась из-за дерева и
нырнула в самую гущу кустарника. Олень, невидимый до сих пор, умчался прочь.
Мы ехали по лесистой долине, хотя деревьев в ней было не так много, как в
Арденнском лесу, и неуклонно приближались к далекому морю.
       Слева и сзади остались возвышающиеся горы. Чем дальше мы в'езжали в
долину, тем более изменений происходило с моей одеждой. Куртка была отделана
по швам серебряным жгутом.
       Приглядевшись внимательнее, я понял, что с наружной стороны моих брюк
тоже шли строчки серебряной отделки.
       – Кажется, я одет достаточно эффектно, – сказал я, глядя на реакцию
Рэнндома.
       Он ухмыльнулся, и я увидел, что у него тоже откуда-то появилась другая
одежда; коричневые с красным брюки и оранжевая рубашка с коричневым
воротником и манжетами. Коричневая фуражка с желтым козырьком лежала рядом
на сидении.
       – А я все думал, когда же ты, наконец, заметишь, – ответил он. – Как
себя чувствуешь?
       – Прекрасно, – сказал я, – и, кстати, у нас почти не осталось
бензина.
       – Сейчас уже поздно что-либо предпринимать по этому поводу. Мы теперь
в реальном мире, и работа с Отражениями потребует огромного напряжения. К
тому же она не останется незамеченной. Боюсь, нам придется бросить машину.
       Нам пришлось бросить ее примерно через две с половиной мили. Я с'ехал
на обочину дороги и остановился. Солнце посылало нам свой прощальный
западный поклон, и тени значительно удлинились. Я полез на заднее сидение,
где мои ботинки превратились в черные сапоги, и что-то зазвенело, когда моя
рука нащупала их.
       Я держал в руках относительно тяжелую серебряную шпагу в ножнах. Ножны
были точно по размеру застежек на моем поясе. Там же, на заднем сидении,
лежал черный плащ с застежкой в форме серебряной розы.
       – А ты думал, они уже потеряны навсегда? – спросил Рэндом.
       – Почти что, – ответил я.
       Мы захлопнули дверцы машины и пошли вперед. Вечер был прохладный и
напоен терпкими ароматами. На востоке уже начали появляться звезды, а солнце
почти скрылось. Мы шли по дороге, и Рэндом внезапно заметил:
       – Не могу сказать, чтобы это мне нравилось.
       – Что ты имеешь в виду?
       – Пока что нам все слишком легко удавалось. Мне это не нравится.
Правда, Джулиан пытался помешать нам, но... Думаю, нам позволили пройти
сюда.
       – У меня тоже возникла та же мысль, – солгал я. – Как ты думаешь,
что бы это могло значить?
       – Боюсь, что мы направляемся прямо зверю в пасть. По-моему, нас ждет
какая-то ловушка.
       Несколько минут мы шагали в полном молчании. Затем я спросил:
       – Может быть, засада? В этих лесах до странности спокойно.
       – Не знаю.
       Мы прошли мили две, а затем солнце село. Ночь была черной, небо усыпано
бриллиантами звезд.
       – Немного не подходящий для нас с тобой способ передвижения, – сказал
Рэндом.
       – Не спорю.
       – И все же я боюсь устроить лошадей.
       – Я тоже.
       – А как ты сам оцениваешь обстановку? – спросил Рэндом.
       – По-моему, дело дрянь. У меня такое чувство, что скоро они дадут о
себе знать.
       – Как ты думаешь, может, нам уйти с дороги?
       – Я тоже об этом подумал, – вновь солгал я, – и считаю, если мы
свернем в лес, это нам не повредит.
       Так мы и сделали. Мы шли среди деревьев, двигались мимо темных,
причудливой формы скал и кустов. А над нами медленно поднималась луна,
большая, серебряная, как лампада,освещающая ночь.
       – Меня все время не покидает чувство, что нам не удастся пройти, –
сказал Рэндом.
       – А можно ли положиться на это чувство?
       – Вполне.
       – Почему?
       – Слишком далеко и слишком быстро, – ответил он. – Мне это не
нравится. Сейчас мы в реальном мире, слишком поздно поворачивать назад. Мы
не можем играть с Отражениями, нам остается положиться на наши шпаги ( на
его боку висела короткая, с орнаментом, шпага ).
       – И поэтому, – продолжал он, – я чувствую, что мы оказались здесь не
против желания Эрика, а скорее по его воле. Раз уж мы здесь, то говорить
больше не о чем, но я предпочел бы, чтобы нам пришлось драться за каждый
дюйм пути.
       Мы прошли еще с милю и остановились покурить, держа сигарету так, чтобы
огонек прикрывала ладонь.
       – Какая прекрасная ночь, – сказал я Рэндому и холодному ветерку.
       – Да... Что это?
       Позади нас послышалось легкое шуршание кустарника.
       – Может быть, какое-нибудь животное?
       Шпага моментально очутилась в его руке. Мы подождали несколько минут,
но ничего больше не было слышно. Он вложил шпагу в ножны и мы опять пошли
вперед.
       Позади нас звуков больше не раздавалось, но спустя некоторое время я
услышал слабое шуршание впереди.
       Он кивнул головой, когда я взглянул на него, и мы стали двигаться более
осторожно.
       Впереди нас на довольно далеком расстоянии виднелся слабый свет, как от
костра.
       Звуков больше никаких не раздавалось. В ответ на мой взмах руки по
направлению костра он пожал плечами. Мы двинулись направо, к огню.
       Почти целый час мы добирались до стоянки. Вокруг костра сидели четыре
человека, и еще двое спали в тени неподалеку. У девушки, привязанной к
дереву, голова была повернута в другую сторону. Но когда я посмотрел на ее
фигуру, я почувствовал, что у меня сильно забилось сердце.
       – Неужели это... – прошептал я.
       – Да, – ответил он, – похоже.
       Затем она повернула голову, и я сразу узнал ее.
       – Дейдра!
       – Хотел бы я знать, что натворила эта ведьма, – сказал Рэндом. –
Судя по одежде этих людей, ее ведут обратно в Эмбер.
       Я увидел, что стражи были одеты в черное, красное и серебряное –
насколько я помнил, это были цвета Эрика. И я сказал:
       – Раз она нужна Эрику, значит, он ее не получит.
       – Лично мне Дейдра всегда была безразлична, но тебе она всегда
нравилась, и, следовательно...
       Рэндом вынул шпагу из ножен. Я сделал то же самое.
       – Приготовься, – сказал я ему, поднимаясь во весь рост.
       Мы кинулись на них. Вся битва заняла у нас минуты две, не больше.
       Она глядела на нас, и свет от костра превратил ее черты в маску. Она
плакала и смеялась, выкрикивая наши имена громким и испуганным голосом, и я
перерезал стягивающие ее веревки и помог удержаться н ногах.
       – Привет, сестра. Не хочешь ли присоединиться к нам по дороге в Эмбер?
       – Нет. Спасибо, конечно, что вы спасли мою жизнь, но я предпочитаю
жить дальше. Как будто я не знаю, для чего вы идете в Эмбер.
       – Разыгрывается трон, – ответил Рэндом, что было для меня новостью,
– и мы – заинтересованные стороны.
       – Если у вас есть хоть капля ума, вы не будете играть в эту игру и
проживете дольше, – сказала она.
       Боже! До чего она была красива, хотя и выглядела немного усталой и была
чуть-чутть грязноватой.
       Я обнял ее, потому что мне этого хотелось, и немного прижал к груди.
Рэндом нашел мех с вином и все мы с удовольствием выпили.
       – Эрик – единственный принц в Эмбере, – сказала она, – и войска ему
преданы.
       – Я не боюсь Эрика, – я вдруг понял, что не уверен в этом.
       – Он никогда не позволит тебе войти в Эмбер. Я сама была пленницей,
пока мне не удалось воспользоваться, пару дней назад, одним из потайных
ходов. Я думала, мне удастся остаться в Отражениях, пока все это не
кончится, но так близко от реального мира почти невозможно это сделать. Так
что его воины нашли меня уже сегодня утром. Они вели меня обратно. Я думаю,
он мог убить меня, когда меня вернули бы, но я не уверена. Как бы то ни
было, я играла в этом городе роль марионетки. Думаю, Эрик будет взбешен, но
опять-таки, и в этом я не уверена.
       – А что делает Блейз? – спросил Рэндом.
       – Он насылает из Отражений всяких чудищ, и Эрика это сильно беспокоит.
Но он ни разу не атаковал еще всеми силами, а это волнует Эрика куда больше,
ведь на ком будет корона и скипетр – до сих пор еще не ясно, хотя скипетр
Эрик держит все время в правой руке.
       – Понятно. А о нас он когдо-нибудь говорил?
       – О тебе нет, Рэндом. О Корвине – да. Он все еще боится, что Корвин
вернется в Эмбер. Следующие пять миль пути относительно спокойны, но потом,
потом каждая пядь земли грозит какой-нибудь опасностью. Каждый камень –
ловушка, каждое дерево – засада. Изза Блейза и Корвина. Он и хотел, чтобы
вы дошли до сих пор, ведь, с одной стороны, здесь не уйти в Отражения, а с
другой – не так легко скрыться от его власти. И ни один из вас не может
проникнуть в Эмбер и избегнуть при этом ловушек по пути.
       – Но ведь тебе удалось бежать...
       – Это совсем не то. Во-первых, я действительно бежала из города, а не
пыталась в него проникнуть. Во-вторых, он не следил за мной так, как за
вами, ведь я женщина, и не обладаю особым честолюбием. Да к тому же, как вы
сами видели, и мне это тоже не удалось.
       – Теперь удалось, сестра, – сказал я, – и ты будешь свободна, пока я
способен поднять шпагу в твою защиту.
       Тут она поцеловала меня в лоб, сжала мне руку. Я всегда млел, когда она
это делала.
       – Я уверен, что за нами следят, – сказал Рэндом, и по его жесту мы
скрылись в лес, в темноту.
       Мы лежали за кустом, пристально глядя назад, на тот путь, который
только что проделали.
       Через некоторое время возбужденного перешептывания оказалось, что
решение следовало принимать мне. Вопрос был на самом деле очень прост:
       – Что дальше?
       Этот вопрос, несмотря на всю его простоту, был слишком важен, и я не
мог больше притворяться. Я знал, что мне следует не доверять им, даже милой
Дейдре. Но если уж быть честным, то лучше с Рэндомом, потому что он уже увяз
по горло в наших делах, а Дейдра всегда мне нравилась больше остальных. Я
сказал им:
       – Любимые мои родственники. Я должен сделать вам одно признание...
       Я еще не успел договорить последнего слова, а рука Рэндома уже
судорожно сжала рукоять шпаги. Значит, вот как обстоят дела с доверием между
всеми нами. Я почти слышал его невысказанную мысль:
       " Корвин заманил меня сюда, чтобы предать ".
       – Если ты заманил меня сюда, чтобы предать, то тебе не удастся взять
меня живым, – сказал он.
       – Ты что, шутишь? – сказал я. – Мне нужна твоя помощь, а не твоя
жизнь. Мое признание очень просто, проще не бывает. Вот оно: я понятия не
имею, что здесь происходит. Я, конечно, кое о чем догадываюсь: где мы
находимся, что такое Эмбер и почему мы прячемся от каких-то войск за
кустами. И если на то пошло, то я даже не знаю, кто я такой на самом деле.
       Последовало очень продолжительное молчание, затем Рэндом прошептал:
       – Что ты хочешь этим сказать?
       – Вот именно, – поддакнула Дейдра.
       – Я хочу сказать, что мне удалось одурачить тебя, Рэндом. Разве тебе
не показалось странным, что в течение всего нашего путешествия я не делал
ничего другого, только вел машину?
       – Но ведь ты же начальник. И я считал, что ты строишь свои планы. Зато
во время нашего пути ты вел себя достаточно прозорливо. Я знаю, ты –
Корвин.
       – А я сам это узнал всего несколько дней тому назад. Я знаю, что я
тот, кого вы зовете Корвином, но совсем недавно я попал в автомобильную
катастрофу. У меня несколько повреждений черепа – я могу показать вам
шрамы, когда будет светлее – и я страдаю от амнезии. Я не понимаю ни одного
слова, когда вы говорите о каких-то Отражениях. Я даже почти ничего не помню
об Эмбере. Я помню только своих родственников и то, что не могу им доверять.
Вот и весь мой сказ. Что тут можно сделать?
       – Господи! – сказал Рэндом. – Да, теперь я понимаю! Все эти мелочи,
которые так удивляли меня на протяжении пути. Как тебе удалось так здорово
надуть Флору?
       – Мне просто повезло, да еще, видимо, сработало подсознание. Да нет.
Не так! Она просто глупа. Но теперь я нуждаюсь в вас.
       – Как ты думаешь, мы можем уйти отсюда в Отражения? – спросила
Дейдра, и обращалась она не ко мне.
       – Да, – сказал Рэндом. – Но я против. Я бы хотел видеть Корвина в
Эмбере, а голову Эрика – на копье. Я, пожалуй, рискну, так что я не
собираюсь уходить в Отражения. Если хочешь, иди одна. Все вы считаете, что я
хвастун и слабак. Что ж, посмотрим. По крайней мере, сейчас я от своего не
отступлюсь.
       – Спасибо, брат, – сказал я.
       – Правду говорят, что встречаться при лунном свете – дурная примета,
– заметила Дейдра.
       – Да, но ты все еще была бы привязана к дереву, – ответил Рэндом, и
она не нашлась, что сказать.
       Мы лежали за кустом не двигаясь, и скоро на поляну, где горел костер,
вышли трое воинов. Они огляделись вокруг. Потом один из них нагнулся и
понюхал землю. Потом они стали смотреть в нашем направлении.
       – Уэйры, – прошептал Рэндом, когда они двинулись к нам, что значило
"оборотни".
       Я увидел это как сквозь туман. Они упали на четвереньки, и лунный свет
как-то странно засеребрил их одежды. На нас смотрели шесть глаз, сверкающих
глаз наших преследователей.
       Я проткнул первого волка серебряной шпагой, и в ночи раздался
человеческий крик. Рэндом одним ударом отсек голову второму, и, к своему
удивлению, я увидел, как Дейдра подняла третьего волка в воздух и переломила
его позвоночник о свое колено, как будто это была сухая спичка.
       – Быстро – проткни их своей шпагой! – вскричал Рэндом, и я воткнул
серебряное лезвие сначала в его оборотня, потом в ее, и раздались еще два
человеческих вопля.
       – Лучше нам убраться отсюда поскорее, – сказал Рэндом. – Сюда!
       Мы последовали за ним.
       – Куда это мы идем? – спросила Дейдра через час после того, как мы
упорно начали продираться сквозь кустарник.
       – К морю, – ответил он.
       – Зачем?
       – Оно хранит память Корвина.
       – Где? Как?
       – Конечно, в Рэмбе.
       – Они тебя сначала там убьют, а потом скормят твои куриные мозги
рыбам.
       – Я и не собираюсь идти с вами до конца. На берегу я с вами
расстанусь, а ты переговоришь с сестрой своей сестры.
       – Ты хочешь, чтобы он вновь прошел Лабиринт?
       – Да.
       – Это рискованно.
       – Знаю... Послушай, Корвин, – обратился он ко мне, – все то время,
что мы были вместе, ты вел себя честно. Поэтому я должен предупредить, что
если по какой-то случайности ты на самом деле не Корвин – ты погиб. Но,
по-моему, ты не можешь быть никем другим. Судя по тому, как ты себя вел,
даже ничего не помня, ты именно он. Рискни и попробуй пройти то, что мы
называем Лабиринтом. Все шансы за то, что это восстановит твою память. Ну,
рискнешь?
       – Может быть, – ответил я. – Но что за Лабиринт?
       – Рэмба – призрачный город. Это отражение Эмбера под водой, в море.
Все, что есть в Эмбере, отражается в Рэмбе, как в зеркале. Подданные
Льювиллы живут там, как в Эмбере. Меня они ненавидят за некоторые из моих
прошлых проделок, поэтому я не осмелюсь спуститься туда вместе с тобой, но
если ты поговоришь с ними откровенно и намекнешь на свою миссию, я думаю,
они позволят тебе пройти Лабиринт Рэмбы, который хоть и является зеркальным
отражением того, что находится в Эмбере, окажет на тебя то же действие. То
есть, он даст сыну своего отца – власть путешествовать в Отражениях.
       – Как это может мне помочь?
       – Это поможет тебе узнать, кто ты на самом деле.
       – Тогда я рискну.
       – Хорошо. В этом случае нам надо продолжать идти на юг. Чтобы дойти до
лестницы, понадобится несколько дней... Ты пойдешь с ним, Дейдра?
       – Я пойду с братом Корвином.
       И я был рад, что она так ответила. Мы шли всю ночь, а наутро заснули в
пещере.



       5




       Мы шли две ночи к серо-розовым пескам величественного моря. Мы подошли
к берегу на третье утро нашего пути, удачно улизнув от небольшого отряда
накануне вечером. Но мы боялись выйти на открытый берег, пока точно не
дойдем до нужного места – Файела-бионин. Лестницы в Рэмбу, чтобы быстро
пересечь берег прямо к ней.
       Поднимающееся солнце бросало миллиарды искр на пенящиеся волны, и наши
глаза были ослеплены их танцем, за которым не было видно поверхности. В
течение двух дней мы питались одними фруктами, запивая их водой, и я был
относительно голоден, но позабыл обо всем, глядя на мощный возвышающийся
берег с его неожиданными поворотами, усыпанный кораллами, с оранжевым,
розовым и красным песком, вкраплениями ракушек, случайных деревянных
обломков и небольших отполированных водой камней. А за берегом было море:
оно подымалось и падало, мягко плеща, голубое и пурпурное, и легкий бриз пел
свою песню, как благословление, под фиолетовым небом.
       Гора Колвир, стоящая лицом к заре, держащая Эмбер, как мать держит на
руках свое дитя, находилась милях в двадцати слева от нас к северу, и солнце
покрывало ее золотом, опустив вуаль из радуги на сам город. Рэндом посмотрел
в том направлении и скрипнул зубами, потом отвернулся. Не помню, по-моему, я
сделал то же самое.
       Дейдра тронула меня за руку, кивнула головой и начала идти к северу,
параллельно берегу. Мы с Рэндомом пошли за ней следом. Очевидно, она увидела
какую-то отметку, что цель близка.
       Мы прошли около четверти мили, когда нам показалось, что земля чуть
дрожит под нашими ногами.
       – Это стук копыт, – прохрипел Рэндом.
       – Смотрите! – вскрикнула Дейдра. Голова ее была запрокинута, и она
указала вверх.
       Над нами парил орел.
       – Долго еще идти? – спросил я.
       – К этому каменному столбу, – ответила она, и в ста футах впереди я
увидел каменный столб, футов восьми в высоту, сложенный из серых больших
камней, отполированных временем, ветром, песком и водой, стоящих в форме
треугольной пирамиды.
       Стук копыт слышался все отчетливее, и тут же прозвучал сигнал рожка,
хотя и не такой, как у Джулиана.
       – Бежим! – крикнул Рэндом, и мы побежали.
       Не пробежали мы и 25 шагов, как орел снизился. Он попытался напасть на
Рэндома, но тот быстро выхватил шпагу. Тогда орел кинулся к Дейдре. Я
выхватил шпагу и попытался поразить его. Полетели перья. Орел взвился и
снова спикировал на нас, и на сей раз моя шпага наткнулась на что-то твердое
– мне показалось, что птица упала, но я не был в этом уверен и не хотел
оглядываться назад, чтобы убедиться. Мерный стук копыт звучал уже достаточно
громко, а звуки рожка раздавались за нашими спинами. Мы добежали до каменной
пирамиды и Дейдра свернула направо, к морю.
       Я не собираюсь возражать человеку, который, по-видимому, хорошо знал,
что делать. Я последовал за ней, не задумываясь, и краешком глаза увидел за
собой всадников.
       Они все еще были довольно далеко, но неслись по берегу во весь опор.
Собаки лаяли, рожки трубили, а мы с Рэндомом неслись как угорелые и скоро
очутились в волнах прибоя, вслед за нашей сестрой. Мы уже были в воде по
пояс, когда Рэндом сказал:
       – Если я останусь здесь, то умру, но если я пойду с вами, то тоже
умру.
       – Первое неизбежно, – ответил я, – что же касается второго, то там
видно будет. Пошли!
       Мы двинулись вперед и шли по какого-то рода каменистой поверхности,
которая постепенно спускалась в море. Я не понимал, как мы будем дышать,
когда вода накроет нас с головой. Но Дейдра, казалось, не волновалась, и
поэтому я промолчал.
       Но все же я боялся.
       Когда вода поднялась нам до шеи и стала захлестывать, я стал бояться
еще больше. Дейдра продолжала идти все так же вперед, спускаясь вниз, и я
следовал за ней. За нами шел Рэндом.
       Через каждые несколько футов поверхность опускалась все ниже и ниже. Я
внезапно понял, что мы опускаемся по огромной лестнице, название которой
было Файела-бионин. Еще один шаг, и вода скроет меня с головой, но Дейдры
уже не было видно, волны полностью ее покрыли.
       Так что я набрал полную грудь воздуха и шагнул вслед за ней.
       Вниз вели ступени, и я шел по ним. Меня немного удивило, почему тело
мое не уходит вверх, а продолжает оставаться прямым, а сам я спокойно
продолжал спускаться по лестнице, как будто она была на земле, хотя мои
движения и были несколько замедленны. Я стал думать над тем, что я буду
делать, когда в моей груди кончится воздух.
       Над головой Рэндома и Дейдры булькали пузырьки воздуха. Я попытался
понаблюдать за тем, что они делают, но у меня ничего не вышло. Грудь и у той
и у другого, казалось, вздымалась самым естественным образом. Когда мы
спустились на десять футов ниже уровня моря, Рэндом, шедший от меня слева,
обратился ко мне, и я услышал его голос. Он производил такой эффект, как
будто ухо мое было прижато к раковине в ванной, и каждое слово ударяло меня
прямо в бок. Слышно было, однако, достаточно хорошо.
       – Я думаю, что если даже им удастся заставить лошадей спуститься сюда,
то с собаками этот номер не пройдет, – сказал он.
       – Как тебе удается дышать? – попытался сказать я, и отчетливо услышал
свой собственный голос.
       – Расслабься, – быстро ответил он. – Если ты задержал дыхание, то
выпусти воздух и ни о чем не беспокойся. Ты сможешь дышать совершенно
спокойно, если только не сойдешь с лестницы.
       – Как это может быть?
       – Если мы доберемся, то узнаешь, – ответил он, и голос как бы
зазвенел в холодной, зеленой, окружающей нас воде.
       К этому времени мы спустились уже на 20 футов, и я выдохнул из груди
немного воздуха и попытался чуть вдохнуть. Ничего особенно страшного не
произошло, так что я начал дышать. Над моей головой тоже показались
пузырьки, но никаких неприятных ощущений я при этом не испытывал. Не было у
меня и чувства возрастающего давления, а лестницу, по которой мы шли, я
видел как сквозь зеленоватый призрачный туман. Она вела вниз, вниз, вниз.
Прямо. Никуда не сворачивая. И впереди нас брезжил какой-то непонятный свет.
       – Если мы успеем пройти сквозь арку – мы спасены, – сказала моя
сестра.
       – Вы спасены, – поправил ее Рэндом, и я задумался, что он такое
натворил, чтобы бояться Рэмбы как черт ладана.
       – Если они скачут на конях, которые раньше сюда не спускались, –
продолжал Рэндом, – им придется спешиться и идти пешком. Тогда мы успеем.
       – А может, они вообще бросили преследование, – ответила Дейдра.
       Мы торопливо пошли вперед.
       Мы уже спустились под воду футов на 50, вокруг нас стало темно и
холодно, но свет впереди нас и снизу усилился, и еще через десять шагов я
увидел его источник.
       Справа от меня поднималась колонна. На ее вершине находился какой-то
сверкающий шар. Пятнадцатью ступеньками ниже такая же колонна стояла слева.
За ней опять находилась одна справа и так далее.
       Когда мы пошли между колонн, вода стала теплее, а лестницу можно было
разглядеть яснее: она была белой, с розовыми и зелеными прожилками, и камень
ее напоминал мрамор, хотя она не была скользкой из-за присутствия воды. Она
была, вероятно, футов пятьдесят в ширину, и по обоим ее сторонам тянулся
широкий паребрик из того же камня. Мимо нас проплывали рыбы. Когда я
оглянулся назад, то погони не заметил.
       Стало светлее. Мы вошли в более ярко освещенное пространство, и на сей
раз свет исходил не из шара на колонне. Вернее, раньше мой мозг пытался
придумать рациональное об'яснение происходящему, поэтому я решил. что
наверху колонны был шар. На самом деле это было нечто похожее на пламя,
танцующее на самой вершине колонны, фута два в высоту, как гигантский факел.
Я решил спросить, что это такое после и сэкономить – да простят мне это
выражение – дыхание, так как спускались мы очень быстро. После того, как мы
вошли в эту аллею света и прошли уже шесть колонн, Рэндом сказал:
       – За нами гонятся.
       Я оглянулся и увидел далекие спускающиеся фигуры, четырех из них верхом
на лошадях. Это очень странное чувство, когда смеешься под водой и слышишь
себя.
       – Пусть, – дотронулся я до рукояти шпаги. – После того, что мы
испытали, я чувствую в себе достаточно силы!
       Однако мы еще более ускорили шаги, а вода и слева, и справа от нас
стала темной как чернила. Только лестница была освещена, с такой сумасшедшей
скоростью мы бежали вниз, и в отдалении я увидел нечто, напоминающее
огромную арку. Дейдра перепрыгивала сразу через две ступеньки, и все вокруг
нас начало дрожать от стука копыт, раздающегося сзади. Целая группа воинов,
заполняющая лестницу от паребрика до паребрика, была еще далеко от нас, но
четверо всадников значительно приблизились. Мы бежали за Дейдрой изо всех
сил, но руку свою я так и не убрал с рукояти шпаги.
       Три, четыре, пять. Мы пробежали пять колонн, прежде чем я снова
оглянулся и увидел всадников в футах пятидесяти от нас. Тех, кто шел пешком,
практически не было видно. Грандиозная арка вздымалась впереди, футах в
двухстах. Огромная, сверкающая как алебастр, с вырезанными на ней тритонами,
нимфами, русалками и дельфинами. И по другую ее сторону, казалось, стояли
люди. Рэндом сказал:
       – Должно быть, им интересно, зачем мы сюда явились.
       – Этот интерес останется чисто академическим, если мы не успеем, –
ответил я, вновь оборачиваясь и видя всадников, приблизившихся еще футов на
десять.
       Тогда я вытащил из ножен шпагу, и лезвие ее сверкнуло в отблеске света
колонн. Рэндом последовал моему примеру. Еще шагов через двадцать вибрация
зеленой воды от стука копыт стала такой сильной, что мы повернулись к арке
спиной, чтобы нас просто не задавили. Они приблизились к нам уже вплотную.
Арка находилась всего в ста футах позади нас, но она с таким же успехом
могла быть и за сто миль, если только нам не удастся справиться с этими
четырьмя всадниками.
       Я пригнулся, когда наездник, несшийся на меня, взмахнул саблей. Справа
от него, чуть сзади, находился второй воин, поэтому я двинулся влево,
поближе к паребрику. Таким образом, при нападении ему мешало свое
собственное тело, ведь саблю он держал в правой руке. Когда он ударил, я
отпарировал и мгновенно сам сделал выпад. Нападая, он далеко отклонился в
седле, так что острие моей шпаги как раз вонзилось ему в горло справа.
       Сильный поток крови, как алый туман, поднялся, заколебался в
зеленоватом свете. Сумасшедшая мысль мелькнула у меня в голове: хорошо бы
Ван Гог был бы здесь и видел это.
       Лошадь пронеслась мимо, и я набросился на второго всадника. Он
повернулся, чтобы отпарировать удар, и это ему удалось. Но та скорость, с
которой он скакал, и сила моего удара выбили его из седла. Когда он падал, я
ударил его ногой, и он поднялся вверх. Я вновь сделал выпад, пока он висел
над моей головой, и он снова отпарировал. Я услышал дикий крик, когда его
раздавило водой. Затем он замолк.
       Тогда я посмотрел на Рэндома, который убил и лошадь, и человека, и
сейчас дрался с оставшимся воином на ступеньках лестницы. Я не успел
подойти, как все было кончено, он убил его и теперь смеялся. Кровь
взвивалась над трупами, и я внезапно вспомнил, что на самом деле ЗНАЛ
сумасшедшего , печального Ван Гога, и что действительно очень обидно, что он
не мог нарисовать всего этого.
       Пешие солдаты находились всего в ста футах от нас, и мы быстро
повернулись и поспешили к арке. Дейдра уже прошла сквозь нее. Мы побежали и
успели. Рядом с нами засверкало множество шпаг, и воины не выдержали и
повернули обратно. Затем мы сунули шпаги в ножны и Рэндом произнес:
       – Теперь мне крышка.
       И мы подошли к группе людей, которые вышли, чтобы защитить нас.
       Рэндому тут же было приказано сдаться в плен и отдать шпагу, что он и
сделал, пожав плечами. Затем два человека встали по бокам от него, а третий
– сзади, и мы продолжали наш спуск по лестнице.
       Со всем этим количеством воды, которая повсюду меня окружала, я потерял
всякое чувство времени и не могу сказать, шли ли мы пятнадцать минут или
полчаса, пока не добрались до места нашего назначения. Золотые ворота Рэмбы
высились перед нами. Мы прошли сквозь них и вошли в город.
       Все было видно как в зеленом тумане. Нас окружали здания хрупкие и в
большинстве своем высокие, расположенные каким-то определенным образом,
группами и таких цветов, что мой мозг, ищущий старых воспоминаний и
ассоциаций, принялся раскалываться на части. Я ничего не вспомнил, и у меня
в который раз разболелась голова от путаных обрывков того, что я когда-то
так хорошо знал. Ведь когдато я ходил по этим улицам, или похожим, это я
помнил.
       Рэндом не произнес ни слова, а Дейдра лишь спросила, где Льювилла, и
получила ответ, что она в Рэмбе.
       Я принялся рассматривать наш эскорт. Это были мужчины с зелеными,
красными и черными волосами, и у всех были зеленые глаза, кроме одного с
фиолетовыми. Все они были одеты в брюки и плащи из водорослей, с кольчугой
на груди и короткими шпагами, торчащими из-за поясов из ракушек. Бород и
усов не было. Никто ко мне не обратился с речью, ни с вопросом, хотя я ловил
на себе их взгляды, иногда косые. Но шпагу у меня не отобрали.
       В городе нас провели по широкой улице, освещенной тем же пламенем
колонн, стоящих куда ближе друг к другу, чем на лестнице, а люди глазели на
нас из-зс пятиугольных окон здания, и мимо нас проплывали пучеглазые рыбы.
Когда мы завернули за угол, холодное течение обвеяло нас как бриз, а еще
через несколько шагов появилось теплое течение – как ласковый ветерок.
       Нас провели во дворец в цетре города, и я знал этот дворец, как моя
рука – перчатку, заткнутую за пояс. Это была точная копия – зеркально
отраженная – дворца в Эмбере, только затуманенная зеленым и немного
непонятная из-за большого количества зеркал, странным образом вставленных в
стены боком.
       В стеклянной комнате на троне сидела женщина, которую я почти вспомнил,
и волосы ее были зелеными, хоть и с серебряной ниткой в них, а глаза ее были
круглы, как луны из нефрита, а брови ее разлетались, как крылья чаек. У нее
был маленький ротик и маленький подбородок, но высокие скулы и очень свежие
округлые щеки. Обруч белого золота был надвинут на ее лоб до бровей, и
алмазное ожерелье обвивало шею. С него свисал большой сапфир, покоящийся как
раз между ее прелестных обнаженных грудей, соски которых тоже были
бледнозелеными. На ней были небольшие штанишки из морских водорослей,
схваченные голубым с серебряным поясом, в правой руке она держала скипетр из
розового коралла. Когда она заговорила, то не улыбнулась.
       – Что ищете вы здесь, об'явленные в Эмбере вне закона? – спросила она
плывущим голосом, мягким, чуть шипящим.
       Дейдра сказала ей в ответ:
       – Мы бежим от гнева принца, который сидит в настоящем городе – Эрика!
Если говорить откровенно, мы хотим, чтобы он пал. Если он любим здесь, мы
погибли, и мы отдали себя в руки наших врагов. Но я чувствую, что этого не
может быть. Так что мы пришли просить помощи, милая Мойра...
       – Я не дам войск для нападения на Эмбер. Вы ведь знаете, что весь этот
хаос будет отражен и в моем королевстве.
       – Но мы пришли просить у тебя совсем не это, дорогая Мойра, –
продолжала Дейдра. – Но нам нужно совсем немногое, и это не доставит хлопот
ни тебе, ни твоим подданым.
       – Так скажи, зачем вы пришли! Потому что, как ты знаешь, Эрик нелюбим
здесь почти так же, как это создание, которое сейчас стоит по твою левую
руку, – тут она указала на моего брата, который гордо стоял, вызывающе
подняв голову, с иронической улыбкой, оттягивающей уголки его губ.
       Если ему предстояло заплатить – какой бы ни была цена за то, что он
здесь натворил, – он собирался сделать это как настоящий принц Эмбера, как
много веков тому назад заплатили три моих брата, неожиданно вспомнил я. Он
умрет, издеваясь над ними, смеясь во все горло, даже если изо рта у него
будет хлестать кровь, а тело быдет подвержено пыткам, и, умирая, он
провозгласит неотменимое проклятье, которое обязательно исполнится. У меня
тоже была эта власть, внезапно вспомнил я, и, может быть, при определенных
обстоятельствах мне придется ею воспользоваться.
       – То, что я прошу, – сказала Дейдра, – нужно моему брату Корвину,
который также брат принцессы Льювиллы, живущей здесь вместе с тобой.
Насколько я помню, он никогда не давал вам повода для обид...
       – Это верно. Но почему он не может попросить сам за себя?
       – Это относится к нашей просьбе, госпожа. Он не может попросить за
себя, потому что не знает, о чем просить. У него почти не осталось памяти в
результате катастрофы, которую он претерпел в одном из Отражений. Мы пришли
сюда именно для того, чтобы восстановить его память, чтобы он мог вспомнить
все то, что происходило с ним в прошлом, чтобы он мог противостоять Эрику в
Эмбере.
       – Продолжай, – сказала женщина на троне, бросив на меня взгляд из-под
своих густых ресниц.
       – В одном из уголков твоего дворца есть комната, куда заходят
немногие. В этой комнате на полу, чуть заметными линиями, нанесен узор того,
что мы зовем Лабиринтом. Только сын или дочь покойного короля Эмбера могут
пройти этот Лабиринт и остаться в живых. И тому, кто сделал это, дается
власть над Отражениями.
       Тут Мойра несколько раз моргнула, и я тут же подумал о том, сколько
своих подданных она отправила в эту комнату, чтобы приобрести большую власть
над Рэмбой.
       – Если Корвин пройдет Лабиринт, – продолжала Дейдра, – то, как мы
считаем, он обретет память самого себя как принца Эмбера. Он не может
отправиться в Эмбер, чтобы сделать это, и здесь – единственное место, где
находится такой же Лабиринт, если не считать, конечно, Тир-на Ног'х, куда
идти, как ты сама понимаешь, невозможно.
       Мойра посмотрела на мою сестру, потом на Рэндома, потом перевела взгляд
на меня.
       – А как посмотрит на это Корвин? – спросила она. Я поклонился.
       – Положительно, госпожа моя, – сказал я.
       И тогда она улыбнулась.
       – Ну что ж, в таком случае даю тебе свое разрешение. Однако, за
пределами моего государства я не могу гарантировать вам никакой
безопасности.
       – Ну что вы, ваше величество, – ответила Дейдра. – Мы не ожидаем
иной помощи, кроме той, о которой просили, а там мы уж сами о себе
позаботимся.
       – Кроме Рэндома, – ответила она, – о котором позабочусь я.
       – Что ты хочешь этим сказать? – спросила Дейдра, так как Рэндом при
подобных обстоятельствах, конечно, не мог говорить сам за себя.
       – Ты ведь, конечно, помнишь, – ответила она, – как однажды принц
Рэндом явился ко мне в гости как друг, а затем поторопился удалиться, но
вместе с моей дочерью Морганатой.
       – Я слышала, как об этом говорили, леди Мойра, но я не уверена в
справедливости или правдивости этих слухов.
       – Это правда, – ответила Мойра, – и через месяц дочь моя вернулась
ко мне. Она покончила с собой через несколько месяцев после рождения сына
Мартина. Что можешь ты сказать на это, принц Рэндом?
       – Ничего, – ответил Рэндом.
       – Когда Мартин стал совершеннолетним, – продолжала Мойра, – он решил
пройти Лабиринт, ведь он был той же крови, что и принц Эмбера. Он –
единственный из всех, кому это удалось. Но с тех пор он скрылся в одном из
Отражений, и я не видела его с тех пор. Что ты скажешь на это, принц Рэндом?
       – Ничего, – повторил Рэндом.
       – А, следовательно, я должна подвергнуть тебя наказанию. Ты женишься
на женщине по моему выбору и останешься с ней здесь ровно на год, а в
противном случае готовься расстаться с жизнью, что ты скажешь на это, принц
Рэндом?
       На это принц Рэндом ничего не ответил, только коротко кивнул головой.
Мойра ударила скипетром по ручке своего бирюзового трона и сказала:
       – Очень хорошо. Да будет так.
       Так оно и было.
       Затем мы отправились в отведенные нам покои, чтобы освежиться с дороги.
Довольно быстро она появилась на пороге моей комнаты.
       – Садись, Мойра, – сказал я.
       – Лорд Корвин из Эмбера, – сказала она мне, – я часто мечтала
увидеть тебя.
       – А я тебя, – солгал я.
       – Твои подвиги – легенда.
       – Спасибо, конечно, но я все равно ничего не помню.
       – Могу я войти к тебе?
       – Конечно, – и я сделал шаг в сторону.
       Она вошла в великолепно обставленную комнату, которую сама же для меня
и выбрала.
       – Когда бы ты хотел пройти свой Лабиринт?
       – Чем скорее, тем лучше.
       Она наклонила голову, обдумывая мои слова, потом спросила:
       – В каком ты был Отражении?
       – Очень далеко отсюда, – ответил я, – в месте, которое я научился
любить.
       – Как странно, что Лорд Эмбера сохранил такие чувства.
       – Какие чувства?
       – Любви, – ответила она.
       – Может быть, я избрал неверное слово.
       – Сомневаюсь, потому что баллады Корвина всегда затрагивают живые
струны в душе.
       – Госпожа добра ко мне.
       – И права, – добавила она.
       – Когда-нибудь я сочиню балладу в твою честь.
       – А что ты делал, пока жил в Отражении?
       – Насколько я помню, мадам, я был солдатом. Дрался за того, кто мне
платил. Кроме того, я сочинял слова и музыку многих популярных песен.
       – И то и другое кажется мне вполне естественным.
       – Прошу тебя, скажи мне, что будет с моим братом Рэндомом?
       – Он женится на моей подданной, девушке по имени Виаль. Она слепа и не
имеет поклонников среди наших.
       – И ты уверена, что это будет для нее хорошо?
       – Таким образом она завоюет себе довольно видное положение, –
ответила Мойра, – насмотря на то, что через год он уйдет и больше не
вернется. Потому, что бы о нем ни говорили, он все-таки – принц Эмбера.
       – Что если она полюбит его?
       – Неужели такая вещь, как любовь, существует на самом деле?
       – Я, например, люблю его как брата.
       – В таком случае, впервые в жизни сын Эмбера произнес такие слова, и я
отношу их за счет твоего политического темперамента.
       – Что бы ни было, – сказал я, – тем не менее надо быть твердо
уверенным, что для девушки это лучший выход из положения.
       – Я все это обдумала и убеждена в правильности своего решения. Она
оправится от удара, какой бы силы он ни был, а после его ухода она будет
одной из первых дам моего двора.
       – Пусть будет по сему, – ответил я, отворачиваясь, потому что
неожиданно меня переполнило чувство тоски и печали – за девушку, конечно.
       – Ты, Лорд Корвин, единственный принц Эмбера, которому я могла бы
оказать поддержку, – сказала она мне, – да может быть еще и Бенедикту. О
нем ничего не известно уже 22 года, и один Лир знает, где могут лежать его
кости. Жаль.
       – Я этого не знал. У меня в голове все перепуталось. Пожалуйста, не
обращай внимания. Мне будет недоставать Бенедикта, и не дай бог, если он
действительно мертв. Он был моим военным наставником и научил владеть всеми
видами оружия. Но он был ласков.
       – Так же, как и ты, Корвин, – ответила она, беря меня за руку и
притягивая к себе.
       – Ну, нет, не так, – ответил я и сел на кровать рядом с ней.
       Затем она заметила:
       – У нас еще много времени, до тех пор, пока подадут обед.
       Затем она прильнула ко мне мягким ласковым плечом.
       – А когда подадут есть? – спросил я.
       – Когда я прикажу, – ответила она и посмотрела мне прямо в глаза.
       Так что мне ничего не оставалось делать, как притянуть ее к себе,
нащупывая застежку пояса, покрывающего ее мягкий живот. Под поясом было еще
мягче, а волосы ее были зелеными.
       На этой кровати я подарил ей свою балладу, и губы ее ответили мне без
слов.



       6




       После того, как мы отобедали, и я научился искусству есть под водой, о
котором я расскажу подробнее, если в этом возникет необходимость, мы встали
из-за стола, накрытого в высоком мраморном зале, декорированном красными и
коричневыми сетями и лесками, и пошли назад по длинному коридору, все вниз и
вниз, ниже самого моря по спиральной лестнице, которая светилась и сверкала
в окружающей нас абсолютной темноте. Шагов через двадцать мой брат вдруг
энергично сказал:
       – К черту! – сошел с лестницы и стал плыть рядом с ней.
       – Так быстрее, – пояснила Мойра.
       – И нам долго идти, – подсказала Дейдра, которая знала об этом,
конечно, по Эмберу.
       Мы сошли с лестницы и поплыли вниз, сквозь темноту, рядом со светящейся
лестницей. Прошло десять минут, прежде чем мы достигли дна, но когда наши
ноги коснулись пола, то стояли мы на земле и вода совсем не чувствовалась.
Несколько небольших факелов в нишах освещали нам путь.
       – Почему эта часть океана, являясь дубликатом Эмбера, тем не менее так
не похожа на то, что мы видели до сих пор? – спросил я.
       – Потому что так должно быть, – ответила Дейдра, и ответ ее вызвал во
мне раздражение.
       Мы стояли в огромной пещере, из которой по всем направлениям уходили
туннели. По одному из них мы и пошли. Путь наш был долог, я уже потерял счет
времени. Вскоре начались боковые ответвления, с дверями или решетками,
прикрывающими выходы. У седьмого по счету такого входа мы остановились. Он
был закрыт тяжелой дверью из цельной плиты, обитой металлом, раза в два выше
моего роста. Глядя на эту дверь, я припомнил легенды о размерах тритонов.
Затем Мойра улыбнулась улыбкой, предназначавшейся для меня одного, вытащила
большой ключ из связки, висевшей у нее на поясе, и сунула его в скважину.
       Повернуть его, однако, у нее не хватило сил. Возможно, этой дверью
давно никто не пользовался.
       Рэндом что-то пробурчал и рука его ухватилась за ключ, небрежно
отбросив при этом руку Мойры в сторону. Он взялся за ключ правой рукой и
повернул.
       Раздался щелчок. Затем он толкнул дверь ногой, и мы уставились внутрь
комнаты.
       Она была размером с залу, и в ней было выложено то, что называлось
Лабиринтом. Пол был черный и блестел как стекло. И Лабиринт был на полу.
       Он сверкал как холодный огонь, которым и был на самом деле, дрожал и
переливался, и вся комната, казалось, меняла очертания в этом свете. От него
исходило тонкое ощущение яркой, непреодолимой силы, выложенной одними
кривыми, хотя у самого центра было несколько прямых линий. Он напоминал мне
те фантастически сложные, непередаваемые узоры, которые иногда машинально
рисуешь, водя пером по бумаге, но только в натуральную величину. Я как бы
угадывал слова "Начало здесь" с другой его стороны. Сам Лабиринт был
примерно сто ярдов в поперечнике в самом узком месте и ярдов сто пятьдесят в
длину.
       У меня звенело в голове, в висках застучала кровь, потом пришла
привычная уже боль. В моем мозгу как бы что-то вспыхнуло. И если я был
Принцем Эмбера, то где-то в моей крови, в моих нервах, моих генах этот
Лабиринт был каким-то образом закодирован, так, чтобы я мог правильно
отреагировать, пройти этот проклятый путь.
       – Черт, я бы не отказался сейчас от сигареты, – сказал я, и девочки
захихикали, хотя слишком быстро и с большой готовностью, так что видно было,
что они нервничают.
       Рэндом взял меня за руку и сказал:
       – Это – тяжелое испытание, но в нем нет ничего невозможного, иначе
нас здесь бы сейчас не было. Иди очень медленно и, главное, не позволяй,
чтобы тебя хоть что-нибудь отвлекало. Не волнуйся, когда с каждым твоим
шагом будет подниматься вверх сноп искр. Они не могут причинить тебе вреда.
Все время ты будешь чувствовать сильный поток, проходящий сквозь тебя, и
через некоторое время станешь как пьяный. Но продолжай все время
концентрироваться их, не забудь, продолжай идти! Не останавливайся, что бы
ни произошло, и не сворачивай с пути, иначе, вполне возможно, ты будешь
убит.
       Все то время, пока он наставлял меня, мы шли вперед. Мы шли по правой
стене, огибая Лабиринт, двигаясь к его дальнему концу. Девушки шли за нами.
       Я наклонился и шепнул ему в ухо:
       – Я пытался отговорить ее от того, что она тебе уготовила, но без
всякого успеха.
       – Я так и подумал, что ты это сделаешь. Не беспокойся. Я могу
выдержать даже год стояния на голове, а может, меня отпустят и пораньше,
если я уж очень им надоем.
       – Они выбрали для тебя девушку по имени Виаль. Она слепая.
       – Великолепно. Великолепнейшая шутка.
       – Помнишь о том Регентстве, о котором мы говорили?
       – Да.
       – Будь добр к ней, останься здесь весь год полностью, и я не останусь
в долгу.
       Молчание. Затем он сжал мне руку, ухмыльнувшись.
       – Твоя подружка, а? На кого она похожа?
       – Договорились? – медленно спросил я.
       – Договорились.
       Затем мы очутились в том месте, откуда начинался Лабиринт, у самого
угла комнаты.
       Я двинулся вперед и посмотрел на линию, выложенную огнями, нрдалеко от
моей правой ноги. Единственное освещение этой комнаты составлял сам
Лабиринт. Вода вокруг холодила.
       Я пошел вперед, поставив на огненную тропинку левую ногу. Вокруг
поднялись белоголубые искры. Затем я сделал шаг правой ногой и почувствовал
тот поток, о котором говорил Рэндом. Я сделал следующий шаг. Раздался треск,
и я почувствовал, как у меня начали подниматься на голове волосы. Я сделал
еще один шаг. Затем тропинка стала круто заворачивать почти обратно. Я
сделал еще с десяток шагов и мне показалось, что я начал испытывать
определенное сопротивление. Как будто передо мной вырос черный барьер из
непонятного вещества, который толкал меня обратно с той же силой, с которой
я шел вперед.
       Я боролся с этим сопротивлением, продолжая идти вперед. Внезапно я
твердо узнал, что это называется Первая Вуаль. Пройти ее означает
Достижение. Хороший знак, говорящий о том, что я действительно был частью
Лабиринта. Каждый шаг, каждое поднятие ноги внезапно потребовало от меня
колоссального напряжения, из волос тоже начали сыпаться искры.
       Внезапно давление резко снизилось. Вуаль расступилась передо мной так
же резко, как и возникла. Я прошел ее, и в результате что-то приобрел.
       Я видел перед своим взором бумажную кожу и торчащие во все стороны
кости мертвых Аушвица. Я знал, что присутствовал в Нюрнберге. Я слышал голос
Стефана Спендера, читающего наизусь "Вену", и я видел премьеру Брехта "Мать
Отвага", поставленную на сцене. Я видел, как ракеты вылетали из стальных
коробок Пенемюнде, Вандерберге, Кеннеди, Кызыл-Кумах, и я своими
собственными руками трогал Великую Китайскую Стену. Мы пили вино и пиво, и
Шухнур сказал, что в стельку пьян и пошел к девкам. А однажды я был в
зеленых лесах Западной Резервации и за один день добыл три скальпа. Когда мы
маршировали, я напевал себе под нос "К моей блондинке", и эта песня
прижилась. Я помнил, я помнил мою жизнь в том Отражении, которое ее
обитатели звали "Земля". Еще три шага – и я держал в руке окровавленную
шпагу, и видел трех мертвецов, и себя на лошади, на которой я ускакал после
того, как во Франции произошла Революция. И еще, еще так далеко, что...
       Я сделал еще один шаг.
       Шаг к мертвым. Они были повсюду вокруг меня. Стояла жуткая вонь –
запах гниющей плоти – и я слышал вой собаки, которую избили до смерти.
Клубы черного дыма застилали все небо, а ледяной ветер обдал меня каплями
редкого дождя. В горле у меня все пересохло, руки тряслись, голова горела
как в огне. Я шел, спотыкаясь, сквозь туман горячки, которая сжигала меня.
Придорожные канавы были заполнены отбросами, дохлыми кошками и
испражнениями; со скрипом, звякая колокольчиком, мимо проехала похоронная
телега, обдав меня грязью и холодной вонью.
       Долго ли я блуждал – не знаю. Очнулся я, когда какая-то женщина
схватила меня за руку, а на ее пальце я увидел кольцо с Голубой Смертью. Она
отвела меня к себе в комнату, но увидела, что у меня нет совсем денег и
что-то несвязно пробормотала. Потом ее раскрашенное лицо исказил страх,
смывший улыбку с ее красивых губ, и она убежал, а я свалился на ее кровать.
Посже, опять-таки не помню, насколько позже, огромный верзила, наверное,
хозяин проститутки, вошел в комнату, отхлестал меня по щекам и стащил с
постели. Я уцепился за его правый бицепс и повис. Он полунес, полутолкал
меня к дверям.
       Когда я понял, что он собирается выгнать меня в холод, на улицу, я сжал
его руку сильнее, протестуя. Я стал сжимать ее изо всех сил, изо всех
оставшихся, невнятно моля его о приюте.
       Затем, сквозь пот и слезы, застилавшие мне глаза, я увидел, как его
лицо исказилось и услышал страшный крик, вырвавшийся из его крепко сжатых
зубов.
       В том месте, где я сжал ему руку, кость была сломана.
       Он оттолкнул меня левой рукой и упал на колени, плача. Я сел на пол, и
в моей голове на минуту прояснилось.
       – Я... остаюсь... здесь, – сказал я с трудом, – пока не поправлюсь.
Убирайся. И если ты вернешься, я тебя убью.
       – У тебя чума! – закричал он. – Завтра телега приедет за твоими
костями! – с этими словами он плюнул, с трудом поднялся на ноги и,
спотыкаясь, вышел вон.
       Я каким-то чудом добрался до двери и задвинул ее на тяжелый засов.
Потом я вернулся на кровать и заснул.
       Если за моими костями действительно приезжали на следующий день, то
ничего не испытали, кроме разочарования. Потому что через десять часов в
середине ночи я проснулся в холодном поту и понял, что моя лихорадка
побеждена. Я был очень слаб, но в полном рассудке. Тогда я понял, что
пережил чуму.
       Я взял плащ мужчины, висевший в шкафу, и немного денег, лежащих в ящике
стола.
       Затем я вышел в ночь и пошел в Лондон, и был год чумы, и я не знаю,
зачем я шел...
       Я не помнил, ни кем я был, ни что я там делал.
       Вот так все и началось.
       Я уже глубоко проник в Лабиринт, и снопы искр непрерывно поднимались
под моими шагами, достигая колен. Я уже больше не знал, в каком направлении
двигаться, и где теперь находятся Дейдра, Рэндом и Мойра. Сквозь меня
неслись какие-то бурные потоки, даже мои глазные яблоки, и те, казалось,
вибрировали. Затем я испытал такое ощущение, как будто щеки мои кололи
булавками, а шея моя внезапно похолодела сзади. Я стиснул зубы, чтобы они не
стучали.
       Амнезия у меня произошла вовсе не в результате автокатастрофы. Память
свою я потерял еще во времена правления Елизаветы 1. Флора, должно быть,
решила, что после аварии ко мне вернулась память. Она знала о моем
состоянии. Я внезапно был поражен мыслью, что она оставалась в этом
Отражении Земля специально для того, чтобы не терять меня из виду. Значит, с
конца 16 века. Этого я пока не мог точно сказать. Но я узнаю.
       Я быстро сделал еще шесть шагов, дойдя до конца дуги и выходя на прямой
отрезок пути. Я сделал первый шаг вперед по этому отрезку, и с каждым
последующим шагом против меня начал воздвигаться второй барьер, Вторая
Вуаль. Передо мной был поворот направо. Еще один, и еще.
       Я был принцем Эмбера. Это было правдой. Нас было пятнадцать братьев и
шестеро из нас были мертвы. У нас было восемь сестер, и две из них тоже были
мертвы, а может быть, и четыре!
       Все мы проводили очень много времени, путешествуя по Отражениям или
находясь в наших собственных Вселенных. Это академический вопрос, хоть он и
является одним из основных вопросов философии, может ли тот, кто владеет
властью над Отражениями, создавать свои собственные Вселенные. Не знаю
точно, что говорит в конечном итоге по этому вопросу философия, но с
практической точки зрения мы это могли.
       Начался другой поворот, и у меня возникло такое ощущение, как будто я
иду сквозь липкий клей.
       Один, два, три, четыре... Я с трудом поднимал свои не желающие
подниматься сапоги и ставил их на место один за другим. В голове у меня
стучало, а сердце билось так, как будто в любую минуту грозило разорваться
на тысячу кусков.
       Эмбер!
       Идти снова было легко, когда я вспомнил Эмбер.
       Эмбер был самым великим городом, который когда-либо существовал или
будет существовать. Эмбер был всегда и всегда будет, и любой другой город,
где бы он не нходился, когда бы он ни существовал, был всего лишь Отражением
одной из Теней Эмбера в одной из его фаз. Эмбер, Эмбер, Эмбер! Я помню тебя.
Я никогда тебя больше не забуду. Я думаю. в глубине души я и не забывал тебя
никогда все эти долгие века, пока я путешествовал по Отражению Земля, потому
что часто по ночам сны мои тревожили видения твоих зеленых и золотых пиков,
башен, твои разлетающиеся террасы. Я помню твои широкие улицы и проспекты,
цветов золотых и красных. Я помню сладость твоего воздуха, башни, дворцы;
все прелести, которые в тебе были, есть и всегда будут. Эмбер, бессмертный
город, давший частицу своей жизни городам в мире, я не могу позабыть даже в
тот день, в Лабиринте Рэбы, когда я вспомнил тебя в отражении стен после
первого хорошего обеда, на который я накинулся изголодавшийся, после любви с
Мойрой – но ничего не может сравниться с тем удовольствием и любовью,
которые я испытал, вспомнив тебя, и даже сейчас, когда я стою, созерцая Двор
Хаоса, рассказывая эту историю единственному человеку, который ее слушает с
тем, чтобы он, может быть, повторил ее, если захочет, чтобы хоть рассказ
этот остался жить после того, как я умру здесь; и даже сейчас я вспоминаю
тебя с любовью, о город, в котором я был рожден, чтобы властвовать.
       Еще десять шагов, затем искрящаяся филигрань огня возникла передо мной.
Я наблюдал за ней, а пот струился с моего тела и быстро смывался водой.
       Я был на грани срыва, на какой-то тонкой грани, что даже воды комнаты,
казалось, стали двигаться непрерывным потоком в моем направлении, грозя
смыть меня, унести из Лабиринта. Я боролся изо всех сил, сопротивляясь.
Инстинктивно я знал, что уйти из Лабиринта до того, как я прошел его весь,
означает верную смерть. Я не осмелился оторвать взгляд от того огня, который
переливался передо мной, не осмелился оглянуться назад, чтобы посмотреть,
много ли прошел и сколько мне еще осталось. Потом ослаб, и новые
воспоминания вернулись ко мне, воспоминания о моей жизни принца Эмбера.
       Нет, я не стану вам о них рассказывать, не просите; они мои – жестокие
и разгульные, благородные и ... воспоминания моего детства в великом дворце
Эмбера, над которым развевалось зеленое знамя моего отца Оберона с белым
единорогом, скачущим во весь опор. Рэндом прошел через Лабиринт. Даже Дейдра
прошла через него. Значит, я, Корвин, пройду его вне всяких сомнений, каким
бы ни было сопротивление. Я вышел из филигранного столба огня и пошел по
Великой Кривой. Силы, формирующие Вселенную, упали мне на плечи, стали
строить меня по своему подобию.
       У меня, однако, было преимущество перед любым другим человеком,
проделавшим этот путь. Я знал, что один раз уже шел через Лабиринт, а
следовательно, могу сделать это и сейчас. Это помогало мне против того
неестественного страха, который накатывал на меня черными облаками и уходил
только для того, чтобы потом нахлынуть с удвоенной силой. Я шел через
Лабиринт и вспоминал все то время, пока я еще не провел долгие века на
Отражении Земли, и другие Отражения, некоторые из которых были дороги и
близки моему сердцу, а одно из которых я любил больше всех остальных, если
не считать Эмбера. Я прошел еще три поворота, прямую линию и несколько
крутых виражей, и вновь ощутил власть над тем, чего я никогда не терял –
власть над Отражениями.
       Десять поворотов, после которых голова моя была как в тумане, короткий
вираж, прямая линия и Последняя Вуаль. Двигаться было мучением. Вода вокруг
меня стала ледяной, а потом закипела. Казалось, давила она на меня со всех
сторон. Я боролся, переставляя одну ногу за другой. Искры взлетал до моей
талии, потом до груди, до плеч. Они зарябили у меня перед глазами. Они
окружили меня со всех сторон. Я с трудом видел сам Лабиринт.
       Затем – короткий вираж, окончившийся темнотой.
       Шаг, другой... При последнем шаге возникло ощущение, что шагаешь через
бетонную стену.
       Я прошел.
       Затем я медленно повернулся и посмотрел назад, на тот путь, который я
проделал. Я не мог позволить себе роскошь упасть на колени. Я был принцем
Эмбера и, клянусь богом, ничто не могло заставить меня показать слабость
перед моими подданными. Ничто, даже Лабиринт!
       Я весело помахал рукой в направлении, которое счел правильным. Могли
они меня видеть или нет – это уже совсем другой вопрос. Затем я на секунду
остановился и задумался. Теперь я знал ту власть, которую дает Лабиринт.
Пройти по нему назад будет совсем нетрудно.
       Но к чему беспокоиться? Правда, у меня не было с собой колоды Карт, но
сам Лабиринт мог сослужить мне такую же службу...
       Они ждали меня – мой брат и сестра, и Мойра, у которой бедра были как
мраморные колонны.
       Дейдра сама может о себе позаботиться, пусть теперь делает, что хочет,
ведь, в конце концов, мы спасли ей жизнь. Я не чувствовал себя обязанным
защищать ее от всяческих опасностей изо дня в день. Рэндом застрял в Рэмбе
на год, если у него, конечно, не хватит смелости броситься в Лабиринт,
добраться до его центра и использовать его силу. Что касается Мойры, то мне
было очень приятно с ней, и, может быть, когда-нибудь я навещу ее еще раз, и
все такое... Я закрыл глаза, наклонил голову. Однако за секунду до этого я
увидел какую-то мелькнувшую тень.
       Рэндом?! Все-таки рискнул? Как бы там ни было, он все равно не знал,
куда я собираюсь направиться. Никто этого не знал.
       Я открыл глаза и увидел себя в центре такого же Лабиринта, только
зеркального его отражения.
       Мне было холодно, я чертовски устал, но я был в Эмбере, в настоящей
комнате, я не в том ее отражении, в котором я только что находился. Из
Лабиринта я мог переместиться в любое место Эмбера, куда бы я только ни
пожелал.
       Однако попасть обратно – вот в чем проблема.
       Поэтому я стоял, не двигаясь, и размышлял.
       Если Эрик занял королевские покои, я тогда найду его именно там. А
может, в тронном зале. Но тогда мне придется добираться обратно до Лабиринта
своими силами и вновь попасть в центр, чтобы воспользоваться имеющейся там
силой.
       Я переместился в одно из потайных мест дворца, о которых знал. Это была
квадратная комнатка без окон, свет в которую проникал сверху через узкие
наблюдательные щели. Я закрыл изнутри единственную выдвижную дверь, обмахнул
пыль со скамейки у стены, расстелил на ней свой плащ и прикорнул, чтобы
немного вздремнуть. Если кому-нибудь придет в голову добраться до меня
сверху, я услышу его задолго до того, как он успеет это сделать.
       Я заснул.



       7




       Когда я проснулся, я встал, отряхнул плащ и вновь накинул его. Затем я
вышел из комнаты и начал спускаться и подниматься по множеству лестниц,
которыми был так богат этот дворец. По отметкам на стене я знал, где
находится искомая мною комната.
       На одном из пролетов лестницы, на площадке, я остановился и начал
искать отверстие в стене. Обнаружив его, я посмотрел внутрь комнаты. Никого.
Тогда я отодвинул панель двери и вошел.
       Внутри комнаты я был поражен огромным количеством книг... Присутствие
книг всегда приводит меня в восхищение. Я осмотрел все, заглядывая повсюду,
и в конце концов направился к хрустальному сундучку, в котором лежало все,
без чего не могла обойтись наша семья – старая шутка между нами. В сундучке
лежали четыре колоды фамильных карт, и я долго пытался выудить одну, чтобы
не сработала сигнализация – что помешало бы мне ею воспользоваться.
       Примерно минут через десять мне удалось это сделать. Правда, попотеть
пришлось изрядно. Затем, с колодой в руке, я нашел себе кресло поудобнее, и
уселся, чтобы поразмыслить.
       Карты были такие же, как у Флоры, но в колоде были все мы, как под
стеклом, и холодные на ощупь. Теперь я знал, почему это так.
       Я растасовал колоду и разложил карты перед собой надлежащим образом.
Затем я начал читать их и увидел, что они не сулили ничего хорошего для всей
нашей семьи, после чего я опять собрал их вместе.
       Кроме одной.
       Карты с изображением моего брата Блейза.
       Я сложил остальные карты в колоду и засунул ее за пояс. Затем в стал
смотреть на Блейза.
       Примерно в это время в замке большой двери – главного входа в
библиотеку – заскрипел ключ. Что я мог сделать? Чуть ослабив шпагу в
ножнах, я стал ждать. При этом, однако, я все-таки нагнулся так, что меня
закрывал стол.
       Чуть приподняв голову, я увидел, что это был всего лишь Дик – человек,
который убирал помещение, выкидывал окурки из пепельниц, опорожнял корзины
для бумаг и вытирал пыль с полок. Так как быть обнаруженным не
приличествовало моему сану, я выпрямился, поднявшись во весь рост, и сказал:
       – Привет, Дик. Помнишь меня?
       Он повернулся, весь побледнев, застыл на месте и ответил:
       – Ну конечно, лорд. Как я мог забыть?
       – Думаю, прошло столько времени, что в этом бы не было ничего
странного.
       – Никогда, Лорд Корвин.
       – Боюсь, я пришел сюда без официального приглашения, да и занимаюсь
своими поисками без чьего-либо ведома, – сказал я. – Но если Эрику это не
понравится, когда ты расскажешь ему о нашей встрече, будь любезен, об'ясни
ему, что я всего лишь пользуюсь своими правами и что довольно скоро он
увидит меня сам лично.
       – Я это сделаю, милорд, – ответил он, низко поклонившись.
       – Иди сюда, присядь рядом со мной на минутку, и я скажу тебе кое-что
еще.
       Он послушно подошел и сел, и я тоже сел рядом.
       – Было время, – начал я, обращаясь к этому древнему слуге, – когда
считали, что я исчез навсегда и никогда уже больше не появлюсь. Но раз уж
так случилось, что я не умер, а более того, приобрел всю свою былую силу,
боюсь, мне придется оспаривать требование Эрика на трон Эмбера. Не то чтобы
этот вопрос можно было так просто решить, потому что он не перворожденный,
ведь заяви свои права тот, не думаю, что Эрик пользовался бы особой
популярностью. По этим, среди многих других причин, – в большинстве своем
личного характера – я собираюсь противостоять ему. Я еще не решил. Ни как я
это сделаю, ни по какому праву, но клянусь богом, он заслуживает того, чтобы
с ним боролись! Передай ему это. Если он пожелает найти меня, скажи ему, что
я в Отражениях, но не в тех, которых был раньше. Он поймет, что я хочу этим
сказать. Меня не так легко будет уничтожить, потому что я приму не меньшие
меры предосторожности, чем он. И я буду драться с ним до конца, в аду или в
раю, пока существует свет, пока один из нас не перестанет дышать. Что ты
скажешь на это, старина?
       Он взял мою руку и поцеловал ее.
       – Да здравствует лорд Корвин! – сказал он, и в глазах его стояли
слезы.
       Затем петли входной двери заскрипели и она распахнулась настежь. Вошел
Эрик.
       – Привет, – сказал я, поднимаясь с места, голосом, как можно более
равнодушным. – Не ожидал я тебя увидеть так скоро. Как дела в Эмбере?
       Глаза его расширились от удивления, но в его голосе слышались нотки,
которые обычно называют сарказмом, и я не могу придумать лучшего слова.
       – С одной стороны, все обстоит просто прекрасно, Корвин. С другой же,
как выяснилось, отвратительно.
       – Жаль, – сказал я. – Как же можно это исправить?
       – Я знаю способ, – он бросил взгляд на Дика, который молча удалился,
закрыв за собой дверь. Я услышал щелчок замка.
       Эрик высвободил шпагу из ножен.
       – Ты желаешь обладать троном, – сказал он.
       – Разве не все мы этого желаем? – ответил ему я.
       – Наверное, ты прав, – заметил он со вздохом. – Недаром говорят:
"Дурная голова ногам покоя не дает". Я не понимаю – почему мы все так
рвемся попасть в это, в сущности, нелепое положение. Но ты должен помнить,
что я уже победил тебя дважды, и в последний раз милостиво подарил тебе
жизнь и позволил тебе жить на одном из Отражений.
       – Не на столько уж ты милостив, – ответил я. – Ты прекрасно знаешь,
что просто оставил меня подыхать от чумы. А в последний раз, насколько я
помню, все решил жребий.
       – Значит, нам предстоит решать между нами двумя, Корвин. Я – твой
старший брат, и я лучше и сильнее тебя. Если ты желаешь биться со мной на
шпагах, то меня это вполне устраивает. Убей меня, и трон, вполне возможно,
будет твоим. Попробуй. Однако, не думаю, чтобы тебе это удалось. И мне бы
хотелось покончить с твоими притязаниями прямо сейчас. Нападай. Посмотрим,
чему ты научился на этом Отражении, которое называется Землей.
       И шпага его очутилась в его руке, а моя – в моей. Я обошел вокруг
стола и сказал ему:
       – Все-таки никогда я не встречал такого самовлюбленного человека, как
ты. С чего ты взял, что лучше всех нас остальных и больше подходишь для
трона?
       – С того, что я его занял, – ответил он. – Попробуй, отбери.
       И я попробовал. Я сделал прямой выпад в голову, который он отпарировал,
и в свою очередь отпарировал его контратаку в область сердца, нанося режущий
удар по запястью.
       Он легко сблокировал удар и толкнул небольшой стул так, что он оказался
между нами. Я с удовольствием ударил по стулу в направлении его лица, но
промахнулся, и шпага его вновь сверкнула перед моими глазами. Я отпарировал
его атаку, а он – мою. Затем я сделал выпад, пригнувшись, он был отбит, и я
тут же с трудом отбил его удар.
       Я попытался провести одну очень хитрую атаку, которой научился во
Франции, заключающуюсю в ударе, потом финте "ин кварто", финте "ин сексте" и
выпаде, заканчивающимся ударом по кисти. Выпад прошел, и из его руки потекла
кровь.
       – Будь ты проклят, брат! – сказал он, отступая. – Мне донесли, что
Рэндом сопровождает тебя.
       – Верно, многие из нас об'единились против тебя.
       Тогда он кинулся на меня, отбросив назад, и я внезапно почувствовал,
что несмотря на все мое искусство, он все же был сильнее. Возможно, он был
одним из самых великих фехтовальщиков, с которыми я когда-либо имел дело.
Внезапно у меня возникло чувство, что я не смогу победить его, и я стал
отбиваться как сумасшедший, отступая назад по мере его неумолимого
наступления, шаг за шагом. Оба мы несколько веков были учениками самых
великих мастеров шпаги. Самым великим и непревзойденным из всех был наш брат
Бенедикт, но его не было рядом, чтобы помочь – так или иначе. Я схватил со
стола какие-то мелочи – первое попавшее мне под руку – и бросил их в
Эрика. Но он быстро нырнул и продолжал наступать так же стремительно, а я
принялся постепенно отступать левее, делая круг, но все это время я видел
кончик его шпаги у моего левого глаза. И я был испуган. Он фехтовал
блестяще. Если бы я не так ненавидел его, то зааплодировал бы такому
искусству.
       Я продолжал отступать, а страх следовал за мной по пятам, страх и
знание того, что я не могу победить его. Когда дело касалось шпаги, он был
лучше меня. Я выругался про себя, но это ничего не меняло. Я провел еще три
хитроумные атаки и был побежден в каждой из них. Он небрежно парировал и
заставлял меня отступать под градом сыпавшихся на меня ударов.
       Только не поймите меня неправильно. Я фехтовал безупречно. Просто
казалось, что он – лучше.
       Затем в зале снаружи зазвучали какие-то звонки – сработала система
сигнализации. Скоро здесь будут наемники Эрика, и если он не убьет меня до
тех пор, то они наверняка довершат начатую им работу – может, это будет
стрела арбалета, может, что-то другое, все это уже не имело значения.
       С его правой кисти капала кровь. Рука его все еще оставалась твердой,
но у меня внезапно возникло ощущение, что при других обстоятельствах, все
время обороняясь, мне удалось бы вымотать его до такой степени, что раненая
рука помешала бы парировать ему одну из моих атак.
       Я выругался, на сей раз вслух, и он засмеялся.
       – Ты просто дурак, что явился сюда.
       Он не понял, что я намеревался сделать давным-давно, до тех пор, пока
уже не было поздно. Я специально отступал так, чтобы дверь очутилась за моей
спиной. Это было рискованно, так как у меня почти совсем не оставалось
пространства дла отражения его атак, но это было лучше, чем верная смерть.
       Левой рукой я исхитрился задвинуть дверь на засов. Это была очень
тяжелая дверь, и теперь им придется высадить ее, чтобы проникнуть в
библиотеку. Это давало мне еще несколько минут. Это также стоило мне ранения
в плечо от удара, который я мог лишь частично отразить, пока закрывал дверь
на засов левой рукой. Но это было мое левое плечо, а мне важна была моя
правая рука со шпагой. Я улыбнулся, чтобы показать ему, насколько я уверен в
себе, и сказал:
       – Возможно, это ты поступил глупо, войдя сюда. Так что кто из нас
дурак, это еще бабушка надвое сказала. Вот видишь, ты уже фехтуешь
медленнее.
       И тут я попытался провести быструю, бешеную по скорости атаку.
       Он отпарировал, но отступил при этом на два шага.
       – Эта рана тебя доканает, – прибавил я. – Рука твоя слабеет. Неужели
ты не чувствуешь. что в ней почти не осталось силы?
       – Заткнись! – сказал он.
       И я понял наконец-то, что задел его. Это на несколько процентов
увеличило мои шансы, и я стал наступать на него со всех сил, на какие только
был способен, одновременно понимая, что не выдержать долго такой
убийственной скорости.
       Но Эрик этого не понимал. Я насадил в нем ростки страха, он позорно
отступал перед моей бешеной атакой.
       В дверь заколотили, но об этом я мог теперь не беспокоиться, по крайней
мере на первых порах.
       – Я убью тебя, Эрик, – сказал я. – Я стал куда жестче, чем был,
братец, так что приготовься к смерти.
       Тогда я увидел, что страх появился в его глазах, а потом отразился на
лице, и манера его фехтования изменилась соответствующим образом. Теперь он
только защищался и отступал. Я знал, что мой блеф удался, потому что он
фехтовал всегда лучше, чем я. Но что, если с моей стороны это было только
психологическим трюком? Что, если я просто убедил себя в том, что я слабее,
потому что Эрик внушал мне это? Что, если я все время обманывал самого себя?
Может быть, я фехтовал ничуть не хуже его? Со странным чувством появившейся
во мне уверенности я предпринял ту же атаку, что и раньше, и вновь мне
удалось ранить его в ту же руку. Я сказал Эрику:
       – Вот это уже совсем глупо, Эрик. Два раза попасться на одну и ту же
удочку.
       Тут он, отступая, зашел за большое широкое кресло, и некоторое время мы
дрались прямо через него.
       Колотить в дверь перестали, и голоса, которые кричали, пытаясь узнать в
чем дело, замолкли.
       – Они пошли за топорами, – пыхтя, сказал Эрик. – Ты и оглянуться не
успеешь, как они будут здесь.
       Я ответил ему, не переставая улыбаться:
       – И все же это займет несколько минут. Вполне достаточно для меня,
чтобы покончить с нашим делом. Ты обороняешься с большим трудом, и из руки
кровь так и хлещет – посмотри-ка на нее!
       – Заткнись!
       – К тому времени, как они высадят эту дверь, здесь будет только один
принц Эмбера, и им будешь не ты!
       Тогда левой рукой он смахнул в моем направлении ряд книг с полки. Они
полетели в меня, стукая и падая вокруг. Однако он не воспользовался этой
предоставившейся ему возможностью атаковать. Он кинулся через всю комнату и
подобрал небольшой стул, который прижал к себе левой рукой. Потом он забился
в угол и вытянул стул вместе со шпагой перед собой.
       – Подходи! – вскричал он. – Попробуй-ка победить меня сейчас!
       – Ты испугался, – сказал я.
       Он расхохотался.
       – Вопрос чисто академический. Ты не успеешь убить меня, потому что у
тебя не хватит времени: скоро дверь рухнет. И тогда твоя песенка спета.
       Я быстро подошел к противоположной стене комнаты. Левой рукой я открыл
дверь, через которую сюда вошел.
       – Ладно, – сказал я. – Похоже, что ты не умрешь, по крайней мере,
сейчас. Тебе повезло. Но в следующий раз, когда мы встретимся, тебе уже
некому будет помочь.
       Он плюнул в мою сторону и обругал меня нашими традиционными грязными
ругательствами, даже опустив на пол стул, чтобы сделать рукой еще более
грязный жест, в то время как я отодвигал дверь и закрывал ее за собой.
       Раздался тупой удар, и восемь дюймов стали торчали из панели двери с
той стороны, с которой я запирал ее на засов. Рискованно, если я вдруг
вернусь, но он знал, что у меня уже не было времени.
       Я спускался по лестнице так быстро, как только мог, к той комнатке, где
так недавно спал. Спускаясь, я обдумывал мое возросшее мастерство в
фехтовании. В начале хода поединка я был подавлен человеком, который всегда
выходил победителем из стычек со мной. Теперь же я задумался. Может быть, те
века, которые я провел в Отражении Земли, не прошли даром? Может быть, я
действительно стал искуснее в течение этого времени? Теперь я чувствовал,
что, по крайней мере, я ровня Эрику на шпагах. Это чувство было мне приятно.
Если мы встретимся снова, а я был уверен, что такая встреча произойдет, и
нам никто не будет мешать – кто знает? Шансы у нас равные. И сегодняшний
поединок напугал его. В этом я был уверен. Может быть, это замедлит его
атаки, вызовет колебания, так необходимые мне при следующей встрече.
       С последнего лестничного пролета я просто спрыгнул – там было ступенек
пятнадцать – чуть подогнув колени при приземлении. Я был на эти, вошедшие в
поговорку, пять минут впереди погони, но я был уверен, что смогу
воспользоваться этим и бежать.
       Потому, что за поясом у меня была колода карт.
       Я снова вытащил карту, на которой был изображен Блейз, и пристально
посмотрел на нее. Плечо у меня болело, но я позабыл о ране, когда холод
постепенно начал охватывать меня. Было два способа уйти из Эмбера сразу в
Отражение... Одним из них являлся Лабиринт, редко используемый для этой
цели.
       Другим способом была Червовая Масть, если тебе, конечно, не страшно
было довериться брату.
       Я думал о Блейзе. Ему я почти мог верить. Он был моим братом, но у него
были неприятности, и он не отказался бы от моей помощи.
       Я уставился на фигуру на карте, одетую во все красное и оранжевое, со
шпагой в правой руке и бокалом вина – в левой.
       Сам дьявол плясал в его голубых глазах, борода сверкала, а рисунок на
шпаге, неожиданно понял я, повторял рисунок части Лабиринта. Кольца на его
пальцах сверкали. Казалось он зашевелился.
       Контакт я ощутил как порыв ледяного ветра.
       Теперь фигура на карте, казалось, стала в натуральную величину и
изменила положение на то, в котором находилась в настоящий момент. Глаза его
еще не увидели меня, но губы уже зашевелились.
       – Кто это? – спросил он, я явно услышал слова.
       – Корвин, – ответил я, и он протянул вперед левую руку, в которой на
этот раз не было кубка с вином.
       – Тогда иди ко мне, если хочешь.
       Я тоже протянул руку, и пальцы наши соприкоснулись. Я сделал шаг.
       Я все еще держал карту в левой руке, но мы с Блейзом уже стояли рядом
друг с другом на скале, а слева от нас была пропасть, а справа возвышался
высокий замок. Небо над нашими головами было цвета пламени.
       – Привет, Блейз, – сказал я, засовывая карту за пояс, в колоду со
всеми остальными. – Спасибо за помощь.
       Внезапно я почувствовал слабость и понял, что кровь все еще текла из
моего левого плеча.
       – Ты ранен! – он обнял меня рукой за плечи, и я собрался было кивнуть
головой, соглашаясь, но вместо этого потерял сознание.
       Позже ночью, удобно растянувшись на огромном кожаном кресле, я
потягивал виски. Мы курили, передавая бутылку друг другу, и разговаривали.
       – Значит, ты действительно побывал в Эмбере?
       – Вот именно.
       – И ты ранил Эрика в поединке?
       – Да.
       – Лучше бы ты убил его. Хотя нет. Против тебя у меня меньше шансов,
чем против него...
       Я решил быть с ним предельно честным.
       – Все мы претендуем на трон, поэтому нам нет причин лгать друг другу.
Я не собираюсь убивать тебя ради этого – слишком бы это было глупо – но, с
другой стороны, я не собираюсь отказываться от своих шансов только потому,
что ты такой радушный хозяин. Рэндом тоже не отказался бы поучаствовать в
этой игре, но с ним можно не считаться. О Бенедикте давно никто ничего не
слышал. Жерар и Каин, кажется, предпочитают скорее поддерживать Эрика, чем
претендовать на трон самим. То же самое и Джулиан. Значит, остается Брандт и
наши сестры. Где сейчас Брандт и чем он занимается, я понятия не имею, но я
знаю, что Дейдра абсолютно беспомощна, разве что только ей удастся вместе с
Льювиллой получить помощь в Рэмбе, а Флора целиком принадлежит Эрику. Я не
знаю, правда, что замышляет Фиона.
       – Так что, остаемся мы с тобой, – сказал Блейз, вновь наполняя рюмки.
– Да, ты прав. Я не знаю, что замышляет каждый из нас, но, по-моему, если
сравнить твое и мое положение, то я сейчас сильнее. Ты мудро поступил, что
пришел ко мне. Окажи мне помощь, и я дам тебе Регентство.
       – Благослови тебя бог за доброту, – сказал я. – Там видно будет.
       Мы прихлебнули по глоточку виски.
       – Что еще можно сделать? – спросил он, и я понял, что это очень
важный вопрос.
       – Для осады Эмбера я могу набрать целое войско, – ответил я.
       – В каком Отражении находится это твое войско?
       – А вот это уже, без всякого сомнения, касается меня одного, –
ответил я, – но с тобой я драться не буду. Когда речь идет о троне, то я
предпочту видеть на нем тебя, меня, Жерара или Бенедикта – если он все еще
жив.
       – И конечно, предпочтительнее всех – тебя?
       – Конечно.
       – Тогда мы понимаем друг друга. А, следовательно, на этом этапе мы
можем работать вместе.
       – Я тоже так думаю, – согласился я. – Иначе с какой стати я
добровольно отдался бы тебе в руки?
       Он улыбнулся из-за своей густой бороды.
       – Тебе нужна была хоть какая-то помощь, а я был наименьшим злом из
всех остальных.
       – И это верно, – вновь согласился я.
       – Как бы я хотел, чтобы здесь был Бенедикт. И чтобы Жерар не
переметнулся.
       – Желания, желания. Желай одно, делай другое, и посмотри, что из этого
получится. Тогда ты в любом случае не проиграешь.
       – Хорошо сказано.
       Некоторое время мы молчали, потом он спросил:
       – Насколько я могу доверять тебе? – но я молчал.
       – Тогда давай заключим договор. Честно говоря, я уже много лет считал
тебя мертвым. Я не мог предвидеть, что ты появишься в самый критический
момент и заявишь о своих правах. Но ты здесь, так что теперь и говорить не о
чем. Будем союзниками – об'единим наши силы и осадим Эмбер. Тот из нас, кто
выживет, займет место на самом верху. Если мы выживем оба – какого черта, в
конце концов, мы можем драться на дуэли!
       Я обдумал его слова. Они звучали как самый порядочный договор, который
мне когдалибо предлагали. Поэтому я ответил:
       – Ну, хорошо, утро вечера мудренее. Я дам тебе ответ завтра утром.
Годится?
       – Годится.
       Мы допили виски и ударились в воспоминания. Мое плечо немного гудело,
но виски помогло, легче было и от мази, которую наложил на рану Блейз. Через
некоторое время мы совсем размякли.
       Это кажется странным, я думаю, иметь родных и обходиться без всяких
родственных чувств, потому что жизнь предопределила каждому из нас свой
путь. Боже! Ночь кончилась прежде, чем мы наговорились до устали. Тогда он
хлопнул меня по здоровому плечу и сказал, что начал чувствовать усталость и
что слуга подаст мне завтрак в постель. Я кивнул головой, мы обнялись, и он
ушел к себе.
       Затем я подошел к окну, и с той огромной высоты, на которой я
находился, посмотрел в пропасть.
       Костры лагеря, расположенного внизу, блестели как звезды. Их было
тысячи. Я видел, что Блейз собрал большое войско, могучую силу, и я
позавидовал ему. Но, с другой стороны, это хорошо. Если кто-нибудь и мог
победить Эрика, то, скорее всего, это был Блейз. Да и он не был бы таким уж
плохим монархом в Эмбере, просто я предпочитал видеть на этом месте себя.
       Я все продолжал стоять у окна и смотреть вниз, и увидел, что между
кострами движутся странные тени. Тогда я задумался, что же это на самом деле
была за армия. Какой бы она ни была, у меня и этого не было. Я вернулся к
столу и налил себе последнюю рюмку.
       Однако прежде, чем выпить, я зажег светильник. При его свете я вытащил
колоду украденных мною карт.
       Я разложил их перед собой и остановился на той, где был изображен Эрик.
Я положил ее в центр стола и убрал остальную колоду в пачку.
       Через некоторое время картинка ожила, и я увидел Эрика в его ночных
одеяниях и услышал сонный голос:
       – Кто?
       Рука его была перевязана.
       – Я, – ответил я. – Корвин. Как поживаешь?
       Тогда он выругался, а я засмеялся. Это была опасная игра и, может быть,
не выпей я столько виски, я бы не затеял ее, но я продолжал:
       – Мне просто захотелось тебе сказать, что у меня все в порядке.
Хотелось также напомнить тебе нашу семейную поговорку о перекладывании с
больной головы на здоровую. Хотя тебе твою голову долго носить не удастся.
Та что, привет, братец! Тот день, когда я снова войду в Эмбер, будет днем
твоей смерти! Просто мне захотелось тебе об этом сказать – ведь этот день
не за горами!
       – Приходи, – ответил он, – только на этот раз я тебя не пожалею.
       Глаза его были в этот момент прямо передо мной, и мы были близки.
       Я сделал ему нос и закрыл карту ладонью.
       Это произвело тот же эффект, что и вешание телефонной трубки, и я
засунул Эрика вместе с остальными картами.
       Однако, засыпая, я подумал о войске Блейза там, внизу, и о том, какой
защитой обладает Эрик.
       Это будет нелегко.



       8




       Это место называлось Авернус, и набранное войско состояло не совсем из
людей. Я внимательно осмотрел их на следующее утро, идя вслед за Блейзом,
который совершал обход. Каждый из воинов был семи футов ростом, с очень
красной кожей, на которой почти не было волос, кошачьими глазами и
шестипалыми руками и ногами. На них были одежды настолько легкие, что
напоминали шелк, хотя они явно были сотканы из другого материала. У них была
серая с голубым форма. На поясе каждого висели две короткие сабли, загнутые
на конце. Уши у них были остроконечные, а пальцы оканчивались когтями.
       Климат здесь был теплый, цвета – приятные для глаза, и все думали, что
мы – боги.
       Блейз нашел такое место, где религия говорила о братьях-богах, похожих
на нас и воюющих друг с другом. Неизбежно в их мифологии злой брат
захватывает власть и пытается угнетать хороших братьев. И, конечно, среди
них бытовала легенда из Апокалипсиса, по которой сами они будут призваны
сражаться на стороне добрых братьев.
       Моя рука была на черной перевязи, я шел, осматривая войско и размышлял
о том, что скоро они погибнут. Перед одним воином я остановился и окинул его
взглядом, спросив у него:
       – Знаешь ли ты, кто такой Эрик?
       – Князь Тьмы, – ответил он.
       – Молодец, – поощрил я его и пошел дальше.
       Прогремел пушечный салют в честь меня и Блейза.
       – Какова численность твоей армии? – спросил я.
       – Примерно пятьдесят тысяч.
       – Приветствую тебя, идущего на смерть, – перефразировал я. – Ты не
только не сможешь завоевать Эмбер, тебе даже не удастся довести их до
подножия Колвира. Смешно даже думать выставить этих несчастных против
бессмертного города с их игрушечными шпагами и пушками.
       – Знаю, – ответил он, – но это все, что у меня есть.
       – Да, скорее можно считать, что этого у тебя просто нет.
       – А что ты скажешь о трех флотилиях, примерно в половину сил Каина и
Жерара, вместе взятых?
       Это уже было серьезнее.
       – Все это недостаточно. Можно сказать, что это – только начало, –
сказал я
       – Знаю. Я набираю силы.
       – И чем скорее мы это сделаем, тем лучше. Эрик будет отсиживаться в
Эмбере и уничтожать наши войска, когда мы будем идти по Отражениям. Когда
остатки армии дойдут до Колвира, ему удастся уничтожить очень много людей.
Затем надо будет подняться до Эмбера. Как ты думаешь, сколько сотен наших
воинов останется в живых, когда мы достигнем города? Остатки наших сил можно
будет уничтожить за пять минут, причем безо всякого труда для Эрика. Если
это все, что у тебя есть, брат Блейз, то мне постепенно начинает не
нравиться твой поход.
       – Эрик об'явил свою коронацию через три месяца. К тому времени я смогу
по меньшей мере утроить силы. Наверное, мне удастся собрать четверть
миллиона войск из Отражений, чтобы бросить их в бой против Эрика. Существуют
другие миры, похожие на этот, и я наберу такие силы святых крестоносцев,
какие еще никогда не осаждали Эмбер.
       – А у Эрика будет ровно столько же времени, чтобы усилить защиту. Я не
знаю, Блейз, не знаю. Это практически самоубийство. Я не знал истинного
положения вещей, когда пришел сюда...
       – А что есть у тебя? Ничего! Ходили слухи, что когда-то ты командовал
великолепным войском. Где оно?
       – Их больше нет в живых, – отвернулся я. – Я уверен.
       – Может, тебе удастся найти Отражение своего Отражения?
       – Я не хочу даже пытаться, – ответил я. – Прости.
       – Тогда какую же ты можешь принести мне пользу?
       – Я уйду, если это все, что ты от меня хотел – пушечного мяса.
       – Подожди! – вскричал он. – Я сказал, не подумав. Даже если у тебя
больше ничего нет, мне не обойтись без твоих советов. Пожалуйста, останься
со мной. Я даже извинюсь, если хочешь.
       – Это не обязательно, – ответил я, зная, что значит для принца Эмбера
просить прощения. – Я останусь. Я думаю, мне удастся помочь тебе.
       – Чудесно! – он дружески хлопнул меня по здоровому плечу.
       – И я достану тебе войско, – добавил я, – можешь не беспокоиться.
       Войско я ему достал. Среди многих Отражений, которые я прошел, я
обнаружил расу мохнатых существ с когтями и клыками, похожих более или менее
на людей, но с разумом тупоголового учителя подготовительных классов –
прошу у вас прощения, мальчики – я хочу сказать, что они были преданы,
честны, и их слишком легко было обмануть таким негодяям, каковыми являлись
мы с Блейзом. Я себя чувствовал при этом по меньшей мере неуютно. Около ста
тысяч таких созданий буквально молились на нас, вплоть до того, что целовали
наши руки.
       На Блейза это произвело впечатление и он заткнулся. Почти через неделю
плечо мое выздоровело. Через два месяца наше войско превышало четверть
миллиона солдат.
       – Корвин! Корвин! Ты все еще прежний, Корвин! – сказал он, и мы
выпили по этому поводу.
       Но чувствовал я себя несколько странно. Почти всем нашим солдатам была
уготована смерть. И ответственен за нее буду я. Я чувствовал некоторое
раскаяние, хотя прекрасно понимал разницу между Отражениями и
действительностью. Тем не менее, каждая смерть будет самой настоящей смертью
– это я тоже знал. Много ночей провел я, раскладывая карты. В моей колоде
были те отсутствующие карты, которых не хватало у Флоры. На одной из них был
рисунок самого Эмбера, и я знал, что с его помощью могу в любой момент
проникнуть в город. На других были наши исчезнувшие братья. А на одной из
них был Отец, и я быстро убрал ее обратно в колоду. Он пропал без вести. Я
долгое время всматривался в лица, пытаясь сообразить, чего можно добиться от
каждого из них. Несколько раз я раскладывал карты, и каждый раз на них
выпадало одно и то же. Это был Каин.
       Он был одет во все зеленое и черное, в темной треугольной шляпе с
зеленым плюмажем из перьев, свисающих назад. За поясом был заткнут кинжал, в
рукоять которого был вделан изумруд. Волосы у него были темными.
       – Каин, – сказал я.
       – Кто?
       – Корвин.
       – Корвин? Это что – шутка?
       – Нет.
       – Чего ты хочешь?
       – А что ты можешь предложить?
       – Ты знаешь.
       В его глазах что-то мелькнуло, когда он посмотрел на меня, но я глядел
на его руку рядом с кинжалом.
       – Где ты?
       – С Блейзом.
       – Ходили всякие слухи, что ты недавно побывал в Эмбере, и я о многом
думал, глядя на перевязанную руку Эрика.
       – Ты хочешь знать, зачем я тебя вызвал? Ответ прост. Назови свою цену.
       – Что ты имеешь в виду?
       – Послушай, давай говорить откровенно, по крайней мере, сейчас. Как ты
думаешь, мы с Блейзом можем победить Эрика?
       – Нет. Именно поэтому я с ним. И я не продам свою армаду, если ты
вызвал меня за этим – ведь это верно, а?
       – Хитроумный брат, – улыбнулся я. – Ну что ж, мне было очень приятно
побеседовать с тобой. Может, увидимся в Эмбере.
       Я стал поднимать руку, и он торопливо вскрикнул:
       – Подожди.
       – Зачем?
       – Я ведь даже не знаю, что ты можешь мне предложить.
       – Нет, знаешь, – ответил я. – Ты догадался и дал мне понять, что
тебя это не интересует.
       – Я этого не говорил. Просто я знаю, что теперь сильнее.
       – Ты хочешь сказать – власти.
       – Пусть будет так. Что ты можешь предложить мне взамен?
       Мы разговаривали около часа, после чего северные морские пути были
открыты для меня и трех флотов Блейза, которые, войдя туда, получили бы
подкрепление.
       – Если ты проиграешь – трое в Эмбере лишатся своих голов, – сказал
он.
       – Но ведь ты так не думаешь, правда?
       – Нет. Я думаю, что скоро на троне окажешься либо ты, либо Блейз. Меня
вполне устроит служить победителю. Регентство мне тоже не помешает. Хотя мне
все еще хочется выторговать у тебя голову Рэндома как часть нашего договора.
       – Не пойдет. Либо мы договорились, либо нет.
       – Договорились.
       Я улыбнулся, закрыл карту ладонью, и он исчез.
       Жерара я оставлю на следующий день. Каин меня окончательно вымотал. Я
повалился в кровать и уснул.
       Жерар, узнав, как обстоят дела, согласился нас не трогать. Может,
потому, что попросил его об этом я, так как до сих пор он считал Эрика
меньшим злом из всех существующих. Я быстро договорился с ним, пообещав все,
что он просил, благо ничьих голов ему не требовалось. Затем я вновь провел
смотр войскам и рассказал им об Эмбере. Странным образом они неожиданно
быстро сдружились – верзилы с красной кожей и мохнатые человечки с когтями.
       Это было печально и это было правдой. Мы были их богами, и больше тут
нечего было говорить.
       Я видел великую флотилию, плывущую по волнам большого океана цвета
крови. Я задумался. В тех Отражениях миров, через которые им предстояло
проплыть, многие погибнут. Я думал о войске из Авернуса и моих рекрутах из
Отражения, которое они называли Риик. Им предстояло пройти к настоящей
земле, к Эмберу.
       Я перемешал колоду карт и разложил их. Я поднял карту с Бенедиктом.
Долгое время я пытался разыскать его, но, кроме холода, ничего не
почувствовал.
       Затем я взял в руки карту с Брандтом. И опять долгое время не
чувствовал ничего, кроме холода.
       Затем послышался крик. Это был даже скорее не крик, а вопль,
раздирающий душу.
       – Помоги мне! – кричал голос.
       – Как? – спросил я.
       – Кто это? – спросил он, и я увидел, что его тело забилось в
судорогах.
       – Корвин.
       – Забери меня отсюда, брат Корвин! Все, что ни попросишь, отдам тебе
взамен!
       – Но где ты?
       – Я...
       И в моем мозгу возникли какие-то туманные странные картины, которые он
отказался принять, и еще один крик, как в предсмертной агонии, потом –
тишина. Затем поверхность карты вновь стала холодной.
       Я понял, что весь дрожу. Отчего, я не знал. Я закурил и подошел к окну,
глядя в ночь, оставив раскинутыми картами по столу в той комнате, которую
мне отвели.
       Звезды на небе были далекими, в туманной дымке. Ни одного созвездия я
не узнавал. Маленькая голубая луна быстро взошла на небе. Ночь принесла с
собой неожиданный зыбкий холод, и я плотнее завернулся в плащ. Я подумал о
зиме, той неудавшейся кампании в России. Боги! Я чуть было не замерз до
смерти! И к чему все это привело!
       Ну конечно, к трону Эмбера. Потому что это было достаточным
удовлетворением всех прошлых горестей.
       Но что с Брандтом? Где он? Что с ним происходило и кто придумал для
него такие пытки?
       Ответы? Их у меня не было. Я напряженно думал, глядя на путь голубого
диска на небе. Неужели я чего-то не учел? Неужели я просмотрел какую-то
важную деталь, пустившись в это путешествие?
       Нет ответа. Я снова сел за стол, поставив рядом небольшую рюмку виски.
Я перебрал всю колоду, нашел карту Отца.
       Оберон, Повелитель Эмбера, стоял передо мной в зеленых с золотом
одеждах. Высокий, широкоплечий, с густой черной бородой, подернутой
серебряными нитями, с такими же волосами. С зелеными кольцами в золотой
оправе и зеленоватой шпагой. Когда-то мне казалось, что ничто не сможет
сместить бессмертного короля с трона Эмбера. Что произошло? Я все еще не
знал этого. Но он исчез. Как встретил отец свой конец? Я уставился на карту
и стал концентрироваться. Ничего... Нет, ничего... Что-то? Да, что-то.
       Я почувствовал ответ, даже, скорее, ответное движение, почти
незаметное, и фигура на карте чуть изменила позу и с'ежилась до тени
человека, который когда-то был моим отцом.
       – Отец? – позвал я. Молчание. – Отец?
       – Да...
       Голосом слабым и далеким, как шум моря в морской раковине, едва слышный
шелест.
       – Где ты? Что случилось?
       – Я... – долгое молчание.
       – Да? Это Корвин, твой сын. Что такое произошло в Эмбере, что ты ушел?
       – Кончилось мое время.
       Голос звучал еще дальше, еще приглушеннее.
       – Ты хочешь сказать, что отрекся от престола? Никто из братьев ничего
мне не говорил, а я недостаточно им доверяю, чтобы спрашивать. Сейчас Эрик
захватил Город, а Джулиан сторожит Арденнский Лес. Каин и Жерар патрулируют
море. Блейз об'явил войну им всем, и я с Блейзом. Скажи, чего ты хочешь,
отец?
       – Ты – единственный из всех, кто спросил, – выдохнул он. – Да...
       – Что "да"?
       – Да, боритесь против них.
       – А как ты? Я могу помочь тебе? Как?
       – Мне... уже нельзя помочь. Взойди на трон...
       – Я? Или вместе с Блейзом?
       – Ты!
       – Да?
       – Я даю тебе свое благословение... Займи трон и поспеши с этим!
       – Но почему, отец?
       – У меня не хватает дыхания. Займи трон!
       Затем и он тоже исчез.
       Значит, мой отец был жив. Это было интересно. Что же теперь делать? Я
прихлебывал виски и думал.
       Однако, главное то, что он жив. И он был королем Эмбера. Почему он
ушел? Куда? Зачем, почему и все такое? Кто знает? Не я. А значит, сейчас
больше не о чем говорить. Однако...
       Я не мог сообразить, что к чему. У нас с отцом никогда не было особо
хороших отношений. Правда, я не ненавидел его, как Рэндом или некоторые
другие. Но так же верно и то, что у меня не было особенных причин любить
его. Это был человек большой, могущественный, и он сидел на троне. Вот и
все. В нем была также почти вся история Эмбера, какой мы ее знали, а история
Эмбера простирается назад на столько тысячелетий, что им можно потерять
счет. Вот и весь сказ. Я допил свой виски и пошел спать.
       На следующее утро я присутствовал на военном совете генерального штаба
Блейза. У него было четыре адмирала, каждый из которых командовал четвертью
флота, и целый ворох армейских офицеров. Всего присутствовало около тридцати
высоких чинов, больших и красных или маленьких и волосатых.
       Заседание длилось четыре часа, затем мы все сделали перерыв, чтобы
перекусить. Было решено, что мы выступим через три дня. Так как, чтобы
открыть путь в Эмбер, требовался один из нас – человек королевской крови –
то мне предстояло занять место на флагмане флотилии, а Блейзу – провести
войска через земли Отражений. Меня это тревожило, и я спросил его, что бы он
делал в том случае, если бы я не появился вовсе и не предложил бы ему свою
помощь? В ответ я услышал две вещи: во-первых, ему пришлось бы тогда все
сделать одному, то есть сначала провести флот и оставить его на большом
расстоянии от берега, а потом вернуться на единственном корабле в Авернус и
вывести солдат в заранее намеченное место встречи; и, во-вторых, что все это
время он искал среди Отражений одного из своих братьев, который согласился
бы ему помочь.
       Второй его план показался мне не совсем реальным, хотя, в принципе, и
исполнимым. Что же касается первого, то у него просто бы ничего не вышло,
потому что флот находился бы слишком далеко в море, чтобы видеть какие-либо
сигналы с суши, а прийти в условленное место, да еще в точно назначенное
время, учитывая не только препятствия на пути, но и те непредвиденные
обстоятельства, когда речь шла о такой большой армии, было практически
совсем невозможно.
       Но я всегда считал Блейза блестящим стратегом, и когда он разложил
передо мной карты Эмбера и его пригородов, которые он сам составил, и
об'яснил мне тактику, которой собирался придерживаться, я увидел в нем
самого настоящего принца Эмбера, почти безупречного в своем амплуа.
       Единственная неприятность заключалась в том, что выступали мы тоже
против принца Эмбера, да еще того, который в настоящее время занимал куда
более выгодную позицию. Я был встревожен, но с приближением коронации прямое
нападение оставалось единственным нашим выходом, и я решил ни о чем не
думать и следовать избранным путем. Если мы проиграем, наша песенка спета.
Но у Блейза была армия и были планы, чего не было у меня.
       Я проходил по землям Авернуса, глядя на его долины, покрытые нежным
туманом, на его пропасти и дымящие кратеры вулканов, на его яркое солнце на
этом совершенно сумасшедшем небе; я думал о его холодных, от которых по телу
шла дрожь, ночах и слишком жарких днях, о множестве его скал в темном песке,
о его больших пурпурных растениях, похожих на бесформенные кактусы. И в
полдень второго дня, стоя на скале, возвышающейся над морем, под шапкой
киноварных облаков, я решил про себя, что мне нравится это место, и что если
сыны его погибнут в смертном бою за богов, я сделаю его бессмертным в песне,
если мне удастся ее создать.
       Стараясь не думать о своих страхах и сомнениях, я взашел на флагманский
корабль флотилии и принял командование. И если нам удастся задуманное, то
деяния наши навсегда будут запечатлены в залах бессмертных. Я был их
проводником и открывателем пути. Я повелевал!
       Мы отплыли на следующий день. Я ввел корабли в шторм, и мы вышли из
него значительно ближе к месту нашего назначения. Я провел эскадру вокруг
водяных смерчей, и мне все удалось. Затем мы проплыли через каменную мель, и
воды после нее стали темнее. Их цвет начал приближаться к цвету Эмбера.
Итак, я все еще знал, как это делается. Я мог влиять на нашу судьбу в
пространстве и времени. Я мог провести нас домой. То есть, ко мне домой.
       Я провел корабли мимо странных островов, где зеленые птицы каркали, а
зеленые обезьяны висели на деревьях, как фрукты, раскачиваясь, иногда вереща
и кидая в море камнями. Я повел корабли далеко в море, а затем обратно к
берегу.
       Блейз тем временем делал марш-бросок по равнинам. Своим шестым чувством
я знал, что он проведет свои войска, какие бы препятствия ни ставил ему на
пути Эрик. Я держал с ним связь с помощью карт и узнавал о всех его потерях.
Десять тысяч он потерял при странном землетрясении, пять – в битве.
Двадцать тысяч погибло или пропало без вести в джунглях в Отражении, которое
я не узнал, когда напалм падал на них сверху с каких-то жужжащих предметов,
проносившихся над их головами. Шесть тысяч дезертировало в одном из
Отражений, которое выглядело как рай, который был им обещан, судьба пятисот
солдат, пересекавших пустыню, где над ними внезапно вспыхнуло грибовидное
облако, была неизвестна; восемь тысяч солдат были уничтожены почти мгновенно
в долине, где какие-то военные машины появились совершенно неожиданно и
открыли огонь. Тысяча человек заболело, и их пришлось оставить. Двести –
умерло при переправах через водные препятствия, пятьдесят четыре – погибло
на дуэлях, которые они затеяли между собой, триста – погибло, отравившись
незнакомыми фруктами, тысяча была уничтожена неожиданным нападением целого
стада животных, похожих на бизонов, семьдесят три – пропали, когда их
походные палатки загорелись, полторы тысячи были сметены ураганным ветром,
неожиданно подувшим изза голубых холмов, две тысячи были смяты наводнением.
       Я был доволен, что к этому времени сам потерял всего лишь 184 корабля.
       Спать, видеть сны... Да, есть вещи, которые действуют постепенно, как
медленный яд. Эрик уничтожал нас исподволь, не торопясь, по одному.
Предполагаемая коронация должна состояться через несколько недель, а он, вне
всякого сомнения, знал, что мы приближаемся, так как мы умирали и продолжали
умирать.
       Есть такой закон, по которому только принц Эмбера может путешествовать
по Отражениям. Хотя, конечно, он может провести с собой столько людей,
сколько сочтет нужным. Мы вели наши войска и видели, как они погибали, но я
хочу сказать об Отражениях следующее: есть Отражение, а есть Вещество, и в
этом корень всей жизни. Из Вещества – только один Эмбер – реальный город,
стоящий на реальной земле. Любая же вероятность реального существует хоть
где-то в каком-то Отражении.
       Эмбер самим своим существованием отбросил Отражения по всем
направлениям во всех сторонах жизни. И кто может сказать, что находится за
всем Этим? Отражения простираются от Эмбера до Хаоса, и между ними все
возможно. Есть только три пути через них, и все три достаточно трудны.
       Один из них следующий: если ты принц или принцесса королевской крови,
ты можешь идти сквозь Отражения, заставляя их изменяться на своем пути, как
тебе больше нравится, до тех пор, пока данное Отражение не станет в точности
таким, каким ты желал его видеть, ни больше, ни меньше. Тогда мир данного
Отражения будет твоим собственным созданием, и ты сможешь делать в нем, что
захочешь, если, конечно, не вмешаются другие твои родственники. В одном из
таких миров я провел много веков до автомобильной катострофы.
       Вторым способом являются Карты, созданные Дворкиным, Мастером Штриха,
который создал их по нашему подобию для того, чтобы члены королевской семьи
могли поддерживать связь и видеться друг с другом в любое время. Дворкин был
старым-престарым художником, для которого пространство и перспектива ничего
не значили. Он нарисовал фамильную Червовую масть, которая позволяла каждому
желающему переместиться к брату или сестре, где бы они ни находились. У меня
было такое чувство, что карты эти обладали еще и многими другими
возможностями, о которых мы просто не знали.
       Третьим путем был Лабиринт, тоже созданный Дворкиным, по которому мог
пройти только член нашей семьи. Лабиринт вписывал шедшего по нему в систему
карт, а выход из него давал возможность ходить по Отражениям.
       Теперь я знал, что делал Рэндом, когда мы ехали с ним на машине. Во
время путешествия он по памяти добавлял то, что помнил об Эмбере, и удалял
то, чего там не было. В этом не было ничего необычного, потому что любой
знающий человек мог достичь своего Эмбера.
       Даже сейчас мы с Блейзом каждый могли бы найти отражения реального
Эмбера, в котором правили бы, и провести все свое время там, сидя на троне.
Но для нас это было бы не одно и то же. Потому что ни один из этих городов
не был бы реальным Эмбером, городом, в котором мы родились, городом, по
образу и подобию которого выстроены были все другие города, сколько бы их ни
было в целом свете.
       Поэтому мы и избрали самый трудный путь – сквозь Отражения, собрались
в битву против самого Эмбера. Тот, кто узнал об этом, обладая властью, мог
ставить на нашем пути препятствия. Что и делал Эрик, и мы умирали. Что из
этого получится? Этого сейчас не знал никто. Но если бы Эрик стал
коронованным королем, это было бы отражено в каждом Отражении, повсюду.
       Все оставшиеся в живых братья, мы – принцы Эмбера – каждый своим
путем мечтали достигнуть того же самого, оказав таким образом нужное нам
влияние на многочисленные Отражения.
       Мы проскочили мимо кораблей-призраков – флота Жерара – Летучих
Голландцев этого мира, и я понял, что мы приближаемся. Я начал вести отсчет
времени.
       На восьмой день нашего путешествия мы были близки к Эмберу. Именно
тогда и разразился шторм. Море почернело, над головой начали собираться
облака, паруса повисли в недолгом штиле. Солнце скрыло свое лицо – огромное
и голубое – и я понял, что Эрик наконец-то нас обнаружил. Затем поднялся
ветер и, если простят мне это выражение, буквально сломался о тот корабль,
на котором я плыл.
       "И рвал нас ветер, и била буря", как говорят или говорили поэты. При
первом же шквале мои внутренности начало выворачивать наизнанку. Нас кидало
из стороны в сторону, как игральные кости в руке великана. На нас накинулись
сразу и воды моря, и ливень сверху. Небо стало черным, громыхали ужасающие
раскаты грома.
       При первом ударе все вскрикнули, я в этом не сомневаюсь. По крайней
мере я вскрикнул. С большим трудом я добрался по палубе до покинутого
рулевого колеса. Я пристегнулся и взял штурвл в руки. Эрик потирал от
радости руки там, у себя, в Эмбере, в этом я не сомневался.
       Потом я почувствовал легкий зуд, услышал как бы звяканье небольших
колокольчиков и увидел Блейза, как бы на другом конце серого туманного
туннеля. Прошло уже пять часов с начала шторма. Сколько людей мы потеряли? Я
не имел ни малейшего представления.
       – В чем дело? – спросил Блейз. – Я уже несколько раз пытался
связаться с тобой.
       – Жизнь наша полна неожиданностей, – ответил я. – Сейчас мы плывем
по одной из них.
       – Шторм?
       – Можешь прозакладывать свои штаны. Это не шторм, а его прапрадедушка.
Мне кажется, слева по борту я вижу какое-то чудовище. Если у него есть хоть
капля мозгов, он ударит о дно корабля... Он только что так и сделал.
       – У нас тоже только что был шторм.
       – И тоже прапрадедушка?
       – Обыкновенный. Мы потеряли двести человек.
       – Верь, крепись и давай лучше свяжись со мной позже, – ответил я. –
Годится?
       Он кивнул головой, а за его спиной сверкнули две молнии.
       – Эрик знает наши силы, – добавил он прежде, чем отключиться.
       Мне ничего не оставалось, как согласиться с ним. Прошло еще три часа,
прежде чем море стало хотя бы немного успокаиваться, а то, что мы потеряли
больше половины нашего флота – на одном моем корабле погибло сорок человек
команды из ста двадцати – , я узнал значительно позднее. Шел сильный дождь.
       И все же по морю, через Рэмбу, мы проплыли.
       Я вынул колоду карт и достал оттуда Рэндома. Когда он понял, кто
говорит, первыми его словами были:
       – Поворачивай обратно!
       Я спросил, почему.
       – Потому что, если верить Льювилле, Эрику ничего не стоит сейчас
стереть вас в порошок. Она говорит, что вам надо подождать немного, пока все
уляжется, и напасть на него в самый неожиданный момент, когда он не будет
этого ждать, скажем, через год.
       Я покачал головой и сказал:
       – Извини. Но не могу. Слишком много у нас было потерь, и мы почти у
цели. Сейчас или никогда.
       Он пожал плечами, и на его лице ясно отразилось выражение, которое
легче всего описать словами: "Не говори, что я тебя не предупреждал".
       – А все же, почему? – спросил я его.
       – Главным образом потому, что я узнал, что он может управлять погодой.
       – И все же нам придется рискнуть.
       – Не говори потом, что я тебя не предупреждал.
       – Он точно знает, что мы приближаемся?
       – А как ты думаешь? Разве он полный кретин?
       – Нет.
       – Тогда он знает. Если я знаю об этом в Рэмбе, то он тем более знает
об этом, сидя в Эмбере, а я ЗНА` по тем колебаниям, которые вы производите в
Отражениях.
       – К сожалению, у меня с самого начала были недобрые предчувствия
относительно нашей экспедиции, но это план Блейза.
       – Выйди из игры, и пусть с плеч летит только его голова.
       – Нет, так рисковать я не буду. Он может и выиграть. Я веду флот.
       – Ты разговаривал с Жераром и Каином?
       – Да.
       – Тогда ты думаешь, что на море у тебя есть шанс. Но послушай, Эрик
разобрался, как контролировать Драгоценный Камень Правосудия, насколько я
понял из придворных сплетен Рэмбы о его двойнике. Он МОЖЕТ использовать его,
чтобы контролировать погоду в реальном мире. Это беспорно. Один бог знает,
что он может еще сделать с его помощью.
       – Жаль, – ответил я. – Но придется вынести и это. Я не могу
позволить, чтобы несколько жалких штормиков деморализовали нас.
       – Корвин, я признаюсь тебе. Я сам говорил с Эриком три дня назад.
       – Почему?
       – Он попросил меня. Я говорил с ним больше от скуки. Он очень
тщательно описал мне, какими оборонительными средствами располагает.
       – Он говорил с тобой потому, что узнал от Джулиана, что мы
путешествовали вместе и действовали заодно. Он просто был уверен, все, что
он скажет тебе, дойдет до меня.
       – Может быть. Но это ничуть не меняет того, что он сказал.
       – Это верно, – согласился я.
       – Тогда оставь Блейза, и пусть он сам ведет свою войну. Ты сможешь
напасть на Эрика позже.
       – Но скоро его будут короновать в Эмбере.
       – Знаю, знаю. Но ведь на короля напасть так же легко, как и на принца.
Какая тебе разница, как он будет называться в то время, как ты его победишь?
       – Тоже верно, – согласился я, – но я дал слово.
       – Тогда возьми его назад.
       – Боюсь, что я этого не смогу сделать.
       – Тогда ты просто сумасшедший, просто псих.
       – Возможно.
       – Ну что ж, в любом случае, ни пуха тебе, ни пера.
       – К черту.
       – До встречи.
       Вот так окончился наш разговор, и, честно говоря, он меня встревожил.
Может, впереди ждет ловушка?
       Эрик был далеко не дурак. Может быть, впереди нас ожидало что-то
непредвиденное и смертельно опасное. В результате всех этих мыслей я просто
пожал плечами, оперся о борт корабля и засунул свои карты за пояс. Быть
принцем Эмбера – значит быть гордым и одиноким. Это значит, что ты не
можешь довериться ни одной живой душе. И сейчас я не был от этого в
восторге, но что уж тут поделаешь.
       Я не сомневался, что Эрик управлял тем штормом, который только что на
нас обрушился, а это означало, что Рэндом не соврал, что Эрик может
управлять погодой в Эмбере. Так что я попытался и сам что-то предпринять. Я
вновь направил флот к Эмберу через снегопад. Это был самый ужасный снегопад
из всех, которые я когда-либо создавал.
       На океан стали падать огромные хлопья снега.
       Пусть-ка он попробует остановить его, то, что было естественным для
данного Отражения, если сможет.
       Он смог. Примерно через час снегопад прекратился. Эмбер был практически
неприступен, и он действительно был единственным городом. Мне не хотелось
сбиваться с курса, поэтому я все оставил так, как есть. Эрик действительно
МОГ управлять погодой в Эмбере. Что делать?
       Мы, конечно, продолжали плыть дальше. Смерти в зубы. Что тут можно
сказать? Второй шторм был еще хуже первого, но на сей раз за штурвалом с
самой первой минуты стоял я. Шторм был насыщен электричеством и направлен
только на корабли. Он разметал их в разные стороны. В результате мы потеряли
еще сорок судов.
       Честно говоря, мне уже страшно было вызывать Блейза и узнавать у него,
что он сделал с его сухопутными войсками.
       – У меня осталось около двухсот тысяч солдат, – сказал он, –
наводнение.
       После чего я пересказал ему то, что сообщил мне Рэндом.
       – Придется поверить, – ответил он. – Но лучше об этом сейчас не
думать. Управляет он погодой или нет, мы все равно побьем его.
       – Надеюсь, – я закурил и облокотился о штурвал.
       Вскоре покажется Эмбер. Теперь я знал, как попасть туда, работая с
Отражениями, и на воде, и на суше. Но у каждого есть свои недостатки. Хотя
когда-нибудь наступит тот день, и ...
       Мы продолжали плыть, и тьма нахлынула на нас внезапной волной, и
начался шторм – хуже двух предыдущих. Мы чудом умудрились выйти из него, но
я был испуган. Штормы обрушивались на нас один страшнее другого, а ведь мы
были в северных водах. Если Каин сдержит свое слово, то тогда все в порядке.
Если нет, он окажется в прекрасном положении. А, следовательно, я тут же
предположил, что он нас предал. Да, почему бы и нет? Я приготовил свой флот
– семьдесят три оставшихся корабля – к боевым действиям, когда увидел, что
к нам приближается его эскадра. Карты солгали, или наоборот, указывали
совершенно точно, когда указали на него как на ключевую фигуру в предстоящем
сражении.
       Флагманский корабль эскадры направился прямо к моему, и я тоже вращал
штурвал, двигаясь навстречу. Мы могли бы связаться через колоду, но Каин
этого не сделал, а он сейчас занимал более сильное положение. Следовательно,
фамильный этикет разрешал ему использовать те средства, которые он найдет
нужным. Он явно хотел, чтобы об этом разговоре было известно всем, потому
что он крикнул мне в рупор:
       – Корвин! Немедленно сдай командование своим флотом! Я превосхожу тебя
в численной силе! Тебе не пробиться!
       Я посмотрел на него через небольшое отделяющее нас водное пространство
и поднес рупор к губам.
       – А как же наше соглашение?
       – Аннулировано и не имеет больше силы. У тебя слишком мало сил, чтобы
нанести Эмберу хоть какой-нибудь серьезный ущерб, поэтому лучше пощади жизнь
людей и сдайся сейчас.
       Я посмотрел через левое плечо на солнце.
       – Выслушай меня, брат Каин, и в таком случае позволь мне созвать совет
капитанов: тогда я дам тебе ответ, как только солнце окажется в зените.
       – Хорошо, – он не колебался ни минуты. – Думаю, они по достоинству
оценят то положение, в которое вы попали.
       Я отвернулся и приказал отвести корабль к остальной группе судов,
которая стояла поодоль. Если бы я попытался скрыться, Каин начал бы
преследовать меня по Отражениям, уничтожая мои корабли один за другим.
Порохом на настоящей Земле воспользоваться было нельзя – он не
воспламенялся, – но если бы зашли по Отражениям достаточно далеко, то
загремят и пушки. У Каина они есть, а если я исчезну, то флот не сможет
плыть без меня по Отражениям и останется в этих водах как мишень для Каина.
Так что, куда ни кинь, что бы я ни сделал, мы или погибли, или надо
сдаваться в плен.
       Я вытащил карту Блейза и сконцентрировался. Через некоторое время
фигура на картине зашевелилась.
       – Да? – сказал он, голос его был возбужден. Я даже слышал вокруг него
шум битвы.
       – У меня неприятности. Мы прошли, но у меня осталось всего семьдесят
три корабля, и Каин приказал нам сдаться в плен до полудня.
       – Черт бы его побрал. Мне не удалось продвинуться так далеко, как
тебе. Сейчас тут битва, причем довольно жаркая. Целый кавалерийский полк
рубит нас на куски. Так что я не могу дать тебе никакого совета. У меня
хватает своих неприятностей. Поступай как сочтешь нужным. Они опять атакуют!
       И контакт был прерван. Я вытащил карту Жерара и вновь
сконцентрировался. Когда мы начали говорить, мне показалось, что я вижу за
его спиной берег. Мне показалось, что я узнал его. Если мои догадки верны,
то он сейчас находится в южных водах. Мне не хотелось напоминать ему наш
разговор. Я просто спросил, может ли он помочь мне против Каина, и захочет
ли он это сделать. В ответ он сказал:
       – Я только согласился пропустить тебя. Вот почему я увел эскадру на
юг. Я не мог бы прийти к тебе на помощь вовремя, если бы и захотел. И я
никогда не обещал тебе помочь убить нашего брата.
       И прежде, чем я ответил, он прервал связь. Он был прав, конечно. Он
согласился предоставить мне возможность победить, а не выигрывать за меня
битву. Что же мне оставалось делать? Да, Рэндом был прав.
       Я закурил сигарету и стал шагать взад и вперед по палубе. Утро давно
уже кончилось, туман исчез и солнце ласково припекало мои плечи. Скоро будет
полдень. Может быть, часа через два... Я задумчиво тасовал колоду и прикинул
ее на руке. Конечно, я могу с ее помощью устроить поединок воли либо с
Эриком, либо с Каином. Такую власть карты нам тоже давали. Они были сделаны
таким образом по повелению Оберона сумасшедшим художником Дворкиным
Барименом, старичком с ненормальными глазами, который был волшебником,
святым или психом – тут мнения расходились – из какого-то далекого
Отражения, где Отец спас его от уготованной ему ужасной судьбы, которую он
сам на себя навлек. Подробности были неизвестны, но с тех самых пор он был
не в себе. Но, тем не менее, он был великим художником, и никто не отрицал,
что он обладает какой-то странной силой. Он исчез много веков тому назад,
после того, как создал карты и сложил Лабиринт в Эмбере. Мы часто
разговаривали о нем, но никто из нас не знал, где он может быть, куда
скрылся. Может, Отец просто прикончил его, чтобы сохранить его секреты.
       Каин, однако, будет готов к такому нападению, и, наверное, мне не
удастся его сломить, хотя держать его мне скорее всего удастся. Но и в этом
случае почти наверняка его капитанам был отдан приказ на тот случай:
атаковать. Эрик же будет готов ко всему. Правда, если мне ничего не остается
делать, то это все-таки хоть какой-то выход. Терять мне было нечего, кроме,
разве, моей души.
       Затем существовала еще карта с Эмбером. Я мог бы попасть туда в
мгновение ока и попробовать убить Эрика, но, как я высчитал, шансов на успех
у меня было один на миллион.
       Я хотел умереть, сражаясь, но гибель окружающих меня людей была при
этом бессмысленна. Может моя кровь была недостаточно чиста, несмотря на то,
что я прошел Лабиринт. У настоящего принца Эмбера не могло быть таких
мыслей, и в голове не было места ненужной или даже нужной жалости. Я решил,
что века, проведенные мною на Земле, изменили меня, возможно, расслабили,
сделали непохожим на остальных моих братьев. Я решил сдать флот, а затем с
помощью карты с изображением Эмбера проникнуть в город и вызвать Эрика на
дуэль не на жизнь, а на смерть. Он будет дурак, если согласится. Но какого
черта! Как я уже говорил, мне больше ничего не оставалось. Я повернулся,
чтобы высказать свою волю офицерам, и в этот самый момент чужая воля
пригнула меня к земле, и у меня перехватило дыхание.
       Я почувствовал контакт связи, и с большим трудом выдавил сквозь крепко
сжатые зубы:
       – Кто?
       Ответа не было, но что-то продолжало сдавливать мой мозг со страшной
силой, и я с трудом боролся, чтобы окончательно не быть подавленным, не
покориться чужой воле. Через некоторое время, когда он увидел, что меня
невозможно сложить без долгой борьбы, голос Эрика раздался в моих ушах, как
бы принесенный порывом ветра. Он спросил:
       – Как поживаешь, братец? Как дела?
       – Неважно, – сказал или подумал я, и он усмехнулся, хотя голос у него
был тоже напряженным от нашей борьбы.
       – Как мне жаль. Если бы ты тогда вернулся с тем, чтобы поддержать
меня, то я много бы выиграл от такого сотрудничества. Сейчас я только
повеселюсь, уничтожая вас.
       Я не ответил ему сразу, начав борьбу с ним не на шутку, всей своей
силой воли. Он слегка отступил при этом бешеном натиске, но тем не менее ему
удалось удержать меня, если не подавить.
       Если бы в этот момент один из нас хоть на долю секунды отвлек бы
внимание, мы могли бы войти в физический контакт, или бы один из нас получил
неоспоримое преимущество на ментальном уровне. Теперь я ясно мог его видеть
в его дворцовых покоях. Но если бы один из нас сделал бы хоть малейшее
движение, то другой тут же попал бы под его полную власть. Поэтому мы
напряженно уставились друг на друга, так что со стороны было непонятно,
какая между нами шла борьба. Ну что ж, одну из моих проблем он сам и решил,
начав первым атаку на меня. Карту с моим изображением он держал в левой
руке, и брови его были нахмурены от напряжения. Я пытался найти в нем хоть
малейшую слабину, но ее не было. Люди пытались что-то сказать мне, но я иь
не слышал, ни одного слова.
       Сколько было времени? Счет ему я тоже потерял с началом борьбы. Могли
ли уже пройти два часа? Может, Эрик этого и добивается? Я ни в чем не был
уверен.
       – Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Эрик. – Чувствую. Да, я связан
с Каином. Мы сконтактировались с ним после того, как ты попросил отсрочки. И
я могу удержать тебя в таком состоянии, пока весь твой флот не пойдет ко
дну, в Рэмбу, чтобы сгнить там. Твоих людей с'едят рыбы.
       – Подожди. Они безвинны. Мы с Блейзом обманули их, и они думают, что
мы воюем за правое дело. Их гибель не сослужит тебе никакой службы. Я уже
был готов сдать свой флот.
       – Тогда тебе не следовало так долго думать. Потому что сейчас уже
поздно. Я не могу вызвать Каина, чтобы отменить свой приказ без того, чтобы
не освободить тебя, а в тот момент, когда я тебя освобожу, я тут же попаду
под твой ментальный контроль или мне будет грозить чисто физическое
уничтожение. Мы сейчас слишком с тобой связаны.
       – Предположим, я дам тебе честное слово, что не предприму такой
попытки.
       – Любой может нарушить слово, когда речь идет о королевстве.
       – Но ведь сейчас ты можешь читать мои мысли. Неужели ты не чувствуешь,
что я говорю правду? Я сдержу слово!
       – Я чувствую твою странную привязанность к этим людям, которых ты
надул, и я не понимаю, чем она может быть вызвана, но всетаки нет. Ты сам
знаешь. Даже если ты говоришь сейчас откровенно, а я это допускаю, то
искушение будет слишком велико, когда тебе представится такая возможность.
Ты сам это знаешь. Я не могу рисковать.
       И я действительно знал это. Эмбер слишком сильно горячил кровь всех
нас.
       – Зато твое фехтовальное искусство значительно улучшилось, – заметил
он. – Я вижу, что в этом отношении твоя ссылка принесла тебе только пользу.
Ты сейчас близок к моему уровню, ближе, чем кто-либо другой, если,
разумеется, не говорить о Бенедикте, которого, может быть, давно уже нет в
живых.
       – Не обольщайся. Я знаю, что могу тебя победить в любую минуту. Честно
говоря, я хотел предложить...
       – Не беспокойся. Я не собираюсь драться с тобой на дуэли сейчас, – он
улыбнулся, прочтя мою мысль, которую легко можно было прочесть не только в
моем мозгу, но и по моему лицу. – Я все больше и больше жалею, что ты не со
мной. Тебя я мог бы использовать куда лучше, чем других. На Джулиана мне
просто плевать. Каин – трус. Жерар силен, но глуп.
       Я решил замолвить доброе словечко хоть за одного, пока у меня была
такая возможность.
       – Послушай. Я вынудил Рэндома следовать за мной. Сам он был от этого
далеко не в восторге. Мне кажется, он поддержал бы тебя, если бы ты
попросил.
       – Этот ублюдок! Я не доверил бы ему выносить ночные горшки! В один
прекрасный день я обнаружил бы крысу в своем. Нет, спасибо. Может, я бы и
помиловал его, если бы ты за него сейчас не просил. Ты бы хотел, чтобы я
прижал его к груди и вскричал: "Брат!" Не так ли? О, нет! Слишком уж ты
быстро кинулся на его защиту. Это показывает его истинное ко мне отношение,
о котором он тебе, несомненно, сообщил. Давай-ка лучше забудем Рэндома с
точки зрения милосердия.
       В этот момент я почувствовал запах дыма и услышал, как металл скребет о
металл. Это означало, что Каин напал на нас, уничтожая по одному.
       – Прекрасно, – сказал Эрик, прочитав мои мысли.
       – Останови их! Пожалуйста! У моих людей нет ни одного шанса против
такой эскадры!
       – Даже если бы ты сам лично сдался.
       Тут он прикусил губу и выругался. Он собирался попросить меня сдасться,
взамен пообещав моим людям жизнь, затем приказать Каину продолжать
истребление флота. Я ясно прочел его мысль, и он это понял, когда в пылу
обуревавших его страстей начал говорить раньше, чем нужно, и чем я сам это
предложил. Я усмехнулся, видя его раздражение.
       – Все равно скоро ты будешь моим, – сказал он. – Как только захватят
твой флагман.
       – Но пока это не произошло, попробуй-ка мою рецептуру! – и я ударил
по нему всей силой воли, которой обладал, давя его мозг, уничтожая его своей
ненавистью.
       Я почувствовал его боль, и это заставило меня ударить еще сильнее. За
все те годы, что я провел в ссылке, я бил по нему, требуя, наконец,
расплаты. За то, что он бросил меня на погибель во время чумы, я бил по
барьерам его разума, требуя мщения. За ту автомобильную катастрофу, в
которую он меня вовлек, я бил по нему, стараясь вызвать в его мозгу мучения
в ответ на мои страдания. Контроль его начал ослабевать, и мое давление
усилилось. Я сгибал его волю и постепенно он отступил.
       – Дьявол! Ты – дьявол! – вскричал он в самом конце и накрыл мою
карту ладонью.
       Контакт был прерван, и я стоял, весь дрожа. Я этого добился. Я победил
его в состязании воли. Больше я уже никогда не буду бояться своего
брата-тирана, в каком бы поединке нам не пришлось бы участвовать с глазу на
глаз. Я был сильнее его.
       Я огляделся вокруг и увидел, что сражение идет вовсю. По палубам текла
кровь. Вплотную к нашему борту стоял корабль, зацепившись абордажными
крючьями, и на палубу хлынули войска Каина. А другой корабль пытался
пришвартоваться к нам с другого борта. Стрела из арбалета просвистела над
моей головой. Я вытащил шпагу и кинулся в гущу событий.
       Я не знаю, скольких я убил в тот день. Я потерял им счет после
двенадцати или тринадцати, но их было минимум в два раза больше, в самой
первой стычке. Та сила, которой обладает каждый принц Эмбера и которая
позволила мне поднять Мерседес, сослужила мне в тот день хорошую службу,
когда я убивал одного противника шпагой и одновременно выбрасывал второго
рукой за борт.
       Мы убили всех на борту обоих кораблей, пришвартовавшихся к нашему,
открыли кингстоны и отправили их в Рэмбу, где Рэндом наверняка
поразвлекался, глядя на их останки. В этой битве я потерял половину команды,
а у меня самого было множество ушибов и царапин, но ничего страшного. Мы
пошли на помощь другому нашему кораблю и потопили еще один из рейдеров
Каина. Остатки команды со спасенного корабля перешли на мой, и опять у меня
была полная команда.
       – Крови! – вскричал я. – Крови и мщения в этот день, мои воины, и
вас навечно будут помнить в Эмбере!
       И как один они подняли шпаги и вскричали:
       – Крови!
       И галлоны, нет... реки крови пролились в этот день. Мы уничтожили еще
два рейдера Каина, пополнили команду остатками команд спасенных нами
кораблей. Когда мы направились к шестому кораблю противника, я забрался на
мачту и быстро огляделся вокруг. Силы противника превосходили нас втрое. От
моего флота осталось сорок пять – пятьдесят пять кораблей.
       Мы потопили шестой рейдер, и нам не пришлось плыть к следующим. Они
поплыли к нам. Их мы тоже потопили, но я несколько раз был ранен в этом
сражении, которое опять уничтожило половину моей команды. У меня были ранены
левое плечо и правое бедро, а правая нога болела от глубокого пореза.
       Когда мы посылали два этих рейдера на дно, к нам двинулись следующие
два.
       Мы отступили и соединились с одним из наших кораблей, который только
что вышел победителем из своей битвы. И вновь мы об'единили команды, на сей
раз перейдя на другой корабль, который получил меньше повреждений, чем
флагман, который уже начал крениться и черпать воду.
       Но передохнуть мы не успели. Почти сразу же к нам подошел очередной
рейдер, и солдаты попытались взобраться на нашу палубу.
       Мои люди устали, да и я был не в лучшей форме. К счастью, солдаты Каина
тоже достаточно вымотались. Прежде, чем второй рейдер успел прийти к ним на
помощь, мы перешли на него, убили всю команду и остались, потому что этот
рейдер был в прекрасном состоянии. Мы потопили следующий корабль, и у меня
осталось сорок человек команды, прекрасный корабль, а сам я задыхался.
       Теперь в поле зрения не было никого, кто бы мог прийти к нам на помощь.
Каждый мой корабль вел свой бой по меньшей мере с одним кораблем Каина. К
нам стал приближаться еще один рейдер, но мы просто сбежали.
       Таким образом мы выиграли двадцать минут. Я попытался уйти в Отражение,
но так близко от Эмбера это очень трудно и занимает массу времени. Куда
легче подойти к Эмберу близко, чем уйти оттуда, потому что город этот
является центром всего. Но если бы у меня было еще минут десять, то мне бы
это удалось.
       Но этих минут у меня не было. Когда корабль подплыл ближе, я увидел
вдалеке еще один, плывущий к нам. На его мачте развевался черно-голубой
флаг, внизу были цвета Эмбера и белый единорог. Это был корабль Каина. Он
решил тоже принять участие в моем уничтожении.
       Мы потопили первый корабль и даже не успели открыть его кингстоны,
когда Каин уже напал на нас. Я стоял на окровавленной палубе, вокруг меня
собралось человек двенадцать, а Каин забрался на нос корабля и крикнул мне,
чтобы я сдавался. Я спросил его:
       – Сохранишь ли ты жизнь моим людям при этом?
       – Да. Я сам потеряю нескольких людей, если не соглашусь на твое
предложение, а в этом нет нужды.
       – Даешь слово принца?
       Минуту он обдумывал, а затем кивнул головой.
       – Хорошо. Прикажи своим людям сложить оружие и перейти на мой корабль,
когда мы подойдем.
       Я засунул шпагу в ножны и кивнул головой людям, окружавшим меня,
сказав:
       – Вы бились хорошо и заслужили мою любовь, но мы проиграли.
       Пока я говорил, я тщательно помахал перед ними окровавленными руками, а
потом осторожно вытер их о свой плащ, как бы нехотя.
       – Сложите оружие и знайте, что подвиги этого дня, которые вы
совершили, никогда не будут забыты. И когда-нибудь я возвеличу вас при дворе
Эмбера.
       Мои люди – десять высоких краснокожих и трое маленьких волосатых –
плакали, складывая оружие.
       – Не думайте, что все потеряно в борьбе за город, – сказал я. – Мы
проиграли только одну битву, а сражения развертываются повсюду. Мой брат
Блейз пробивает себе дорогу в Эмбере в эту самую минуту. Каин сдержит свое
слово и пощадит ваши жизни, когда увидит, что я ушел к Блейзу. И мне очень
жаль, что я не могу взять вас с собой.
       И с этими словами я вытащил карту Блейза из колоды, держа ее как можно
ниже перед собой, чтобы не было видно с подплывающего корабля.
       Борт корабля Каина только ударился о наш, когда холодная фигура
потеплела и зашевелилась.
       – Кто? – спросил Блейз.
       – Корвин, – ответил я. – Как у тебя?
       – Мы выиграли сражение, но потеряли очень много людей. Сейчас отдыхаем
перед походом. А как у тебя?
       – Думаю, что уничтожили больше половины флота Каина, но выиграл он.
Сейчас он как раз захватывает мой корабль. Помоги мне уйти.
       Он протянул вперед руку, я дотронулся до нее и очутился рядом с ним.
       – Кажется, это уже начинает входить в привычку, – пробормотал я, а
затем увидел, что он тоже ранен в голову, а на левой руке была повязка.
       – Схватился за конец сабли, – заметил он, проследив направление моего
взгляда. – Немного щиплет.
       Я перевел дыхание и мы пошли к его палатке, где он открыл бутыль с
вином и дал мне хлеба, сыра и немого сушеного мяса. У него все еще был
приличный запас сигарет и я с удовольствием выкурил одну, пока походный врач
перевязывал мне раны.
       В его армии было примерно сто восемьдесят тысяч человек. Когда я стоял
на вершине холма и вечер только начинал спускаться на землю, мне почудилось,
что я смотрю на все лагеря, которые когда-либо проходили перед моим взором,
простирающиеся на мили и века вокруг. Слезы внезапно застлали мне глаза,
когда я подумал о простых людях, не похожих на принцев Эмбера, с короткой
жизнью, превратившихся в пыль в результате огромного количества войн,
ведущихся на самых разнообразных мирах. Я вернулся в палатку Блейза и мы
допили с ним бутыль вина.



       9




       В эту ночь начался ураган. Он не кончился с наступлением зари, которая
посеребрила ладони мира, и продолжался весь день тяжелого похода.
       Это очень расхолаживает – маршировать в дождь, да к тому же еще и в
холодный. Лично я всегда ненавидел грязь, и почему-то всегда получалось так,
как будто мне приходилось идти чуть ли не века именно по грязи!
       Мы пытались найти Отражения, в которых не было бы дождя, но не тут-то
было.
       Мы могли дойти до Эмбера, но дойдем ли мы до него в насквозь промокшей
одежде под грохотание грома и сверкание молний за нашими спинами?
       На следующее утро температура резко упала, и весь мир оказался покрытым
грязным серым небом, с которого валились хлопья снега. При дыхании у меня
изо рта вырывался пар.
       Войска были к этому плохо подготовлены, если, конечно, не считать
маленьких волосатых людей, и мы приказали им двигаться как можно быстрее,
чтобы избежать обморожений. Высокие солдаты с красной кожей страдали. Их мир
был очень теплым миром.
       В тот день на нас напал тигр, полярный медведь и волк. Тигр, которого
убил Блейз, был размером в четырнадцать футов от кончика носа до хвоста.
       Мы шли весь день и часть ночи, и началась оттепель. Блейз подгонял
войска, чтобы как можно скорее вывести их из холодного Отражения. Карта с
изображением Эмбера указывала, что там была уже теплая сухая осень, а мы все
ближе и ближе подходили к реальной Земле.
       К полуночи второго дня нашего похода мы уже испытали снежную бурю,
холодный дождь, теплый дождь и нормальную сухую погоду. Был отдан приказ
устроить лагерь, а потом выставить тройные караулы.
       Если учесть, что наши солдаты были вымотаны до предела, значит, нам
следовало ожидать нападения. Но наше войско действительно настолько устало,
что почти не могло идти дальше.
       Нападение произошло несколькими часами позже, и во главе его стоял
Джулиан, насколько я понял потом, по описанию тех, кто уцелел.
       Удар последовал по самой уязвимой нашей позиции – периферии основного
лагеря. Знай я, что это был Джулиан, я использовал бы его карту, чтобы
подавить его, но я узнал об этом только после.
       Казалось, наши войска начали терять присутствие духа, но они
подчинялись приказу идти вперед.
       Мы потеряли примерно две тысячи человек, когда внезапно наступила зима,
и я пока еще не знал, скольких уничтожил Джулиан.
       На следующий день мы попадали в засаду за засадой. Такое крупное войско
как наше не могло противопоставить ничего серьезного против тех коротких
рейдов, которые Джулиан устраивал на наши фланги. Нам удалось уничтожить
несколько его солдат, но совсем немного, одного на каждые десять наших.
       В полдень мы пересекли долину, идущую параллельно морскому берегу. Лес
Арденна был от нас к северу и слева. Эмбер – точно впереди. Легкий
прохладный бриз был напоен запахами земли и сладкими запахами растений.
Изредка с деревьев падали листья. Эмбер лежал от нас в восьмидесяти милях и
виднелся лишь как небольшое сверкание за горизонтом. В это утро стали
собираться облака, пошел дождь, молнии засверкали с неба. Затем ураган
прекратился так быстро, как и начался. Через некоторое время мы
почувствовали запах дыма.
       Еще через некоторое время мы уже видели его, повсюду вокруг нас он
поднимался вверх. Затем вверх и вниз начали подниматься языки пламени. Они
крадучись подступили к нам, становилось все жарче и в задних рядах уже
началась паника.
       Раздались крики, колонны войск сломали свой строй и кинулись вперед. Мы
побежали.
       Хлопья пепла падали на нас со всех сторон, а дым становился все гуще и
гуще. Мы неслись вперед, и огонь, казалось, подступал к нам все ближе и
ближе. Целые простыни огня застилали небо, с которого непрерывно доносились
раскаты грома, а жаркие волны нахлынули на нас, омывая со всех сторон.
Деревья, мимо которых мы бежали, почернели, листья скрючились, а кустарник
задымился. Насколько хватало глаз, впереди нас не ожидало ничего, кроме
аллеи огня. Мы побежали быстрее, не сомневаясь, что скоро будет еще хуже. И
мы не ошиблись.
       Деревья-великаны начали падать поперек нашего пути. Мы перепрыгивали
их, обходили с другой стороны. Наконец мы обошли их всех.
       Жара стояла удушающая, дышать было тяжело. Олени, волки, лисы неслись
прямо на нас, вместе с нами, не обращая внимания на своих собственных
врагов. А воздух над клубами дыма, казалось, был наполнен криками птиц. Они
пачкали прямо на нас, но мы этого уже не замечали.
       Поджечь этот странный лес, так же легко уязвимый, как Арденнский,
казалось мне святотатством. Но Эрик был принцем Эмбера и скоро будет его
королем. И, может быть, будь я на его месте, я тоже...
       Волосы и брови мои были подпалены, в горле пересохло. Сколько людей нам
будет это стоить? – подумал я.
       Семьдесят миль покрытой лесом равнины лежало между нами и Эмбером, и
около тридцати миль мы уже прошли по лесу.
       – Блейз! – хрипло крикнул я. – Через две три мили отсюда дорога
приведет к развилке. Первая тропа довольно быстро приведет нас к реке Ойзен,
которая впадает в море! Я думаю, это наш единственный шанс! Вся Гарнатская
Долина будет выжжена! Наше единственное спасение – вовремя достичь воды!
       Он кивнул. Мы понеслись вперед с удвоенной силой, но огонь опережал
нас.
       Мы, однако, добрались до развилки, сбивая пламя с наших дымящихся
одежд, вытирая копоть с глаз, выплевывая пепел из пересохших ртов, проводя
руками по волосам, где тлели маленькие угольки.
       – Еще с четверть мили, не больше, – сказал я.
       Несколько раз меня ударяли падающие ветви. Мое лицо и все открытые
участки кожи пульсировали от лихорадочной боли, да и все остальное тело было
не лучше. Мы бежали по горящей траве вниз по склону холма и, добежав до его
подножья и увидев впереди воду, мы побежали еще быстрее, хотя раньше
считали, что это невозможно. Мы бросились в реку с разбега, и ее холодная
прохлада обняла нас.
       Мы с Блейзом старались плыть как можно ближе друг к другу, а течение
подхватывало нас и несло по извилистому руслу Ойзена. Ветви деревьев над
нашими головами были похожи на огненные лучи в соборе. Когда они с треском
ломались и падали, то нам приходилось либо уворачиваться, либо нырять как
можно глубже, чтобы избежать ненужных ожогов. Вода вокруг шипела, по ней
плыли обуглившиеся деревяшки, а головы уцелевших воинов, плывущих за нами,
были похожи на кокосовые орехи.
       Воды были темны и прохладны, наши ожоги начали болеть, мы дрожали и
зубы у нас стучали.
       Горящий лес мы оставили за собой через несколько миль и перед нами
расстлалась плоская низкая долина, ведущая к морю. Это было идеальным местом
для засады лучников Джулиана, решил я. Я сказал об этом Блейзу, он
согласился со мной, но заметил, что не знает, чем тут можно помочь. Я
вынужден был с ним согласиться.
       Лес все еще горел повсюду вокруг нас, и мы плыли по течению.
       Казалось, прошли долгие часы, хотя на самом деле это, конечно, было не
так, прежде чем мои страхи превратились в действительность и на нас
посыпались стрелы.
       Я нырнул и долгое время плыл под водой. Так как я плыл по течению, то
мне удалось преодолеть большое расстояние прежде, чем я снова вынырнул. Но
когда это произошло, вокуг меня опять начали сыпаться стрелы.
       Один бог знает, какая из этих стрел могла бы оказаться для меня
последней, но я не стал ждать, а опять набрал полную грудь воздуха и нырнул.
Рука моя коснулась дна. Я наощипь пробирался сквозь подводные камни.
       Я плыл так долго, как только мог, а затем выплыл у правого берега,
постепенно выдыхая воздух по мере того, как приближался к поверхности.
       Я вынырнул, глубоко вдохнил ртом воздух и нырнул вновь, даже не
посмотрев, в каком месте реки я нахожусь. Я плыл до тех пор, пока мои
легкие, казалось, не начали разрываться, а потом опять вынырнул. На этот раз
мне не повезло. Одна из стрел вонзилась мне в бицепс. Мне удалось нырнуть
вновь и сломать ее у наконечника, когда я достиг дна. Потом я вытащил
острие, продолжая плыть наподобие лягушки, извиваясь всем телом и помогая
себе одной рукой. Когда я в следующий раз вынырну, то буду просто мишенью
для стрелков – это я понимал.
       Поэтому я заставлял себя плыть все дальше и дальше, пока в глазах не
заплясали красные искры, а в голове не помутнело. Наверное, я оставался под
водой минуты три. Когда я вынырнул на этот раз, ничего не произошло, и я
перевел дух, жадно дыша. Я добрался до левого берега реки и уцепился за
прибрежные корни. Потом огляделся вокруг.
       Деревьев здесь почти не было и огонь сюда не дошел. Оба берега казались
пустынными, но и на реке ничего и никого не было видно. Могло ли быть, что я
остался единственным выжившим в этом аду? Это казалось маловероятным. В
конце концов, нас было слишком много, когда мы начинали поход.
       Я был полумертв от усталости и все тело у меня болело и жгло. Каждый
кусочек моей кожи, казалось, был как в огне, но вода была настолько
холодной, что я весь дрожал и, вероятно, был синий от холода. Если я вообще
хотел остаться в живых, мне придется выйти из реки. Но сначала я решил
проплыть под водой еще несколько раз, прежде чем выбраться на берег. Не
знаю, как мне удалось нырнуть и проплыть под водой еще четыре раза, и я
почувствовал, что если я нырну в пятый, то уже не вынырну. Поэтому я
уцепился за прибрежный булыжник, немного передохнул и выполз на сушу.
       Я перекатился на спину и огляделся вокруг. Я не узнавал местности.
Пожар, однако, сюда еще не достиг. Справа от меня рос густой кустарник, и я
пополз к нему, вполз в него и свалился лицом на землю и заснул.
       Когда я проснулся, первой моей мыслью было, что я напрасно это сделал.
У меня не было места, которое бы не болело, да и к тому же меня тошнило. Я
пролежал так несколько часов в полубессознательном состоянии и в конце
концов с трудом дополз до реки, где с жадностью напился. Затем я опять вполз
в кустарник и заснул.
       Когда я пришел в себя во второй раз, мне все еще было плохо, но я
чувствовал себя намного сильнее. Я дошел обратно до реки и с помощью карты
Блейза обнаружил, что он жив.
       – Где ты? – спросил он, когда мы вступили в контакт.
       – Понятия не имею. Мне повезло, что я вообще где-то. По-моему, я
недалеко от моря. Я слышу плеск волн и узнаю запах.
       – Ты рядом с рекой? На каком берегу?
       – На левом, если смотреть по направлению к морю.
       – Тогда оставайся на месте, и я пошлю за тобой. Я собираю войско.
       – Хорошо, – ответил я, остался на месте и заснул.
       Я услышал, как кто-то продирается сквозь кусты и тут же притаился.
Раздвинув несколько веток, я посмотрел вперед. Это были три высоких солдата
с красной кожей.
       Так что я выпрямился, почистил одежду, пригладил рукой волосы, сделал
несколько глубоких вдохов, так как меня чуть покачивало, и выступил вперед.
       – Я здесь, – об'явил я.
       Услышав мой голос, двое из них выхватили шпаги и заняли оборонительную
позицию. Но они быстро оправились, улыбнулись, отдали мне честь и проводили
в лагерь. Он был в двух милях. Я дошел до него, умудрившись не согнуть спины
по дороге.
       Появился Блейз и сообщил мне:
       – У нас уже более трех тысяч.
       Затем он опять позвал военного врача, чтобы тот обо мне позаботился.
       Ночь прошла спокойно, никто на нас не нападал, и всю ночь и весь
следующий день присоединялись к нам остатки нашего войска. Их уже было пять
тысяч. В отдалении виднелся Эмбер.
       Мы спали всю следующую ночь и отправились в путь наутро. К полудню мы
проделали около пятнадцати миль. Мы маршировали вдоль берега, и нигде не
было видно ни признака войск Джулиана.
       Моя боль от ожогов начала проходить. Бедро я почти не чувствовал, но
плечо и рука давали о себе знать, причем иногда было так больно, что
хотелось кричать во все горло.
       Мы продолжали идти вперед и скоро оказались в сорока милях от Эмбера.
Погода оставалась устойчиво хорошей, а лес слева от нас был весь выжжен и
стоял черный, как деготь. Огонь уничтожил почти весь кустарник в долине. а
это было нам на руку. Ни Джулиан, ни кто другой теперь не мог устроить
засады. Мы бы увидели их за милю. До захода солнца мы прошли еще десять миль
и расположились на отдых на берегу.
       На следующий день я вспомнил, что вскоре должна состояться коронация
Эрика, и напомнил об этом Блейзу. Мы почти потеряли счет дням, но,
подсчитав, поняли, что несколько дней у нас еще осталось. Мы сделали
маршбросок до полудня, а потом отдыхали. К этому времени мы находились в
двадцати пяти милях от подножья Колвира. В сумерки это расстояние
сократилось до десяти миль.
       И мы продолжали идти вперед. Только в полночь мы сделали привал. Теперь
я уже чувствовал себя относительно неплохо. Я сделал несколько выпадов
шпагой, и у меня при эом ничего не заболело. На следующий день мне стало еще
лучше.
       Мы дошли до подножья Колвира, где нас встретило все войско Джулиана
вместе с матросами Каина, которые теперь сражались в сухопутных войсках.
       Блейз стоял как на параде, и мы победили их.
       У нас осталось примерно три тысячи солдат, когда мы прикончили все
отряды, которые бросал против нас Джулиан. Сам он, конечно, исчез. Но мы
выиграли. В ту ночь мы праздновали это событие.
       Но я был испуган. И я сказал о том, что боюсь, Блейзу. Три тысячи
солдат против Колвира.
       Я потерял флот, а Блейз потерял более девяноста восьми процентов своего
войска. Я не мог смотреть на это сквозь пальцы.
       Мне это не нравилось.
       Но на следующий день мы начали под'ем. На Колвир шла огромная лестница,
позволяющая людям находиться на ней не более двух в ряд. Однако вскоре она
сузится, и мы вынуждены будем идти гуськом друг за другом.
       Мы шли по лестнице вверх: сначала сто ярдов, потом двести, триста...
Затем с моря подул ураганный ветер, и мы прижались к камню и стали идти
осторожнее. Потом мы недосчитались двух-трех сотен людей.
       Мы продолжали подниматься, и пошел дождь. Путь наверх стал круче,
камень был скользким.
       Поднявшись на четверть высоты Колвира, мы встретили колонну
спускавшихся вооруженных людей. Первый из наступающих обменялся ударами с
нашим авангардом, и двое людей упали мертвыми. Мы выиграли две ступеньки, и
еще один был убит.
       Так продолжалось более часа, и к тому времени мы поднялись на треть
высоты Колвира, а наша линия продолжала укорачиваться, подходя все ближе к
Блейзу и ко мне. Хорощо хоть, что наши большие краснокожие солдаты были
сильнее, чем солдаты Эрика. Раздавалось бряцание оружия, короткий крик, и
человек пролетал мимо нас. Иногда это был краснокожий, иногда лохматый, но
чаще всего он был одет в форму эриковских войск.
       Мы дошли до половины лестницы, сражаясь за каждую ступеньку. Когда мы
дойдем до вершины, перед нами окажется широкая лестница, по отражению
которой я спускался в Рэмбу. Эта лестница приведет нас к Большой Арке,
являющейся восточными воротами в Эмбер. От идущих впереди солдат осталось
человек пятьдесят, потом сорок, тридцать, двадцать, дюжина...
       Мы прошли уже две трети пути и лестница позади нас уходила зигзагами к
подножию Колвира. Восточной лестницей редко пользуются. Она почти для
красоты. В наши первоначальные планы входило пройти по выжженной равнине, а
затем сделать круг, обойти горы с запада и войти в Эмбер сзади. Но огонь и
Джулиан спутали нам все планы. Нам бы никогда не удалось то, что мы
задумали. Теперь нам осталось либо атаковать в лоб, либо отступить. А
отступать мы не собирались.
       Еще три воина Эрика было убито, и мы взобрались еще на три ступеньки.
Затем наш человек, шедший впереди, полетел вниз, и мы потеряли ступеньку.
       Ветер с моря был резок и холоден, и у подножия горы стали собираться
птицы. Сквозь облака выглянуло солнце, так как сейчас Эрик, наверное, не
думал о том, чтобы управлять погодой, когда мы были так близко от него.
       Мы поднялись еще на шесть ступенек и потеряли еще одного человека. Это
было странно, дико и печально... Блейз шел впереди меня, так что скоро
настанет его черед. Затем мой, если он погибнет.
       Впереди нас осталось шестеро наших воинов.
       Десять ступенек...
       Мы медленно двигались вперед, а сзади, насколько хватало глаз, каждая
ступенька была залита кровью. Что-то в этом было аморальное.
       Наш пятый человек убил четверых, прежде чем упал сам, так что мы прошли
еще один короткий поворот лестницы. Вперед и вверх – третий наш человек
дрался со шпагами в каждой руке. Хорошо, что он бился в святой войне за
святое дело, потому что каждый удар он наносил с большим воодушевлением и
внутренней силой. Прежде, чем умереть, он убил трех воинов.
       Следующий не обладал такой верой и не так хорошо владел шпагой. Он был
убит сразу же, и теперь их оставалось всего двое.
       Блейз вытащил свою длинную шпагу, и ее лезвие засверкало на солнце. Он
сказал:
       – Скоро, брат, мы посмотрим, что они смогут сделать против принца
Эмбера.
       – Надеюсь, только одного из них, – ответил я, и он ухмыльнулся.
       Мы прошли три четверти пути, когда наступила очередь Блейза. Он ринулся
вперед, мгновенно убив первого человека, который находился перед ним. Острие
шпаги впилось в горло второго и почти сразу же он ударил ею плашмя по голове
третьего, скидывая его вниз. Несколько мгновений продолжалась его дуэль с
четвертым, но и тут все было кончено. Я тоже держал шпагу наготове,
поднимаясь вслед за ним и глядя на то, что он делает.
       Он был великолепен, даже лучше, чем я его помнил. Он несся вперед как
вихрь и шпага его в его руке была живой в отблесках света. Они падали перед
ним, боже, как они падали! И что бы ни говорили о Блейзе, в тот день он
показал себя как истинный принц и вел себя, как подобает этому рангу. Я стал
думать, сколько он продержится. В левой руке он держал кинжал, используя его
с ярой жестокостью, как только представлялся такой случай. Он потерял этот
кинжал, оставив его в горле одиннадцатой жертвы.
       Я не видел конца той колонне, которая выступила против нас. Я решил,
что скорее всего они доходят до верхней ее площадки. Я надеялся, что моя
очередь не придет. Я почти верил в это.
       Еще три воина пролетели мимо меня, и тут мы дошли до небольшой
лестничной площадки и поворота. Он расчистил площадку и начал под'ем. С
полчаса я наблюдал за ним, а воины, выступавшие против него, все умирали и
умирали. Я слышал шепот восхищения воинов, шедших позади меня. У меня даже
возникла сумасшедшая мысль, что ему удастся пробиться до самого верха. Он
использовал каждый трюк, известный в фехтовании. Он выбивал шпаги плащем,
делал подножки. Он хватал свободной рукой за кисть и выворачивал ее,
скидывал человека с лестницы без борьбы.
       Мы дошли до следующей лестничной площадки. К этому времени на его
рукаве выступила кровь, но он не переставал улыбаться, и солдаты, стоящие
вслед за теми, кого он убивал, были бледны как смерть. Это тоже ему
помогало. И возможно то, что за ним стоял я, готовый в любой момент вступить
в бой вместо него, тоже придавало им страху, действовало на нервы, замедляло
движение. Как я позднее узнал, они слышали о нашей битве на море.
       Блейз поднялся до следующей площадки, расчистил ее и вновь начал
подниматься. Честно говоря, я не думал, что ему удастся зайти так далеко.
Это было почти феноменальное представление о том, как надо владеть шпагой, я
не видел такого с тех пор, как Бенедикт один удерживал проход через
Арденнский Лес против Лунных Всадников из Генеша.
       Однако он начал уставать, это я тоже видел. Если бы был какой-нибудь
способ сменить его ненадолго, дать ему хоть немного отдохнуть... Но такого
способа не было. Поэтому я продолжал идти за ним, со страхом ожидая, что
каждый удар может оказаться для него роковым. Я знал, что он слабеет. К
этому времени мы находились всего в ста футах от вершины.
       Внезапно он стал мне близок. Он был моим братом и он здорово меня
выручил. Не думаю, что он считал себя способным добраться до вершины, но он
продолжал биться... тем самым давая мне шанс завоевать трон для себя.
       Он убил еще троих, и с каждым ударом его шпага двигалась все медленнее
и медленнее. С четвертым он дрался минут пять, прежде чем убил его. Я был
уверен, что следующий его противник окажется и последним. Но этого, однако,
не произошло.
       Пока он вытаскивал шпагу из горла четвертого солдата, я перебросил
шпагу из правой руки в левую, вытащил кинжал и бросил его. По самую рукоять
вошел он в горло следующего солдата.
       Блейз перепрыгнул через две ступеньки и ударом локтя скинул солдата
вниз. Затем он сделал выпад шпагой, вспоров живот следующему. Я кинулся
вперед со шпагой напревес, готовясь заполнить пространство, если с ним
что-нибудь произойдет, но он пока что во мне не нуждался. Как будто к нему
пришло второе дыхание, он с необычайной энергией кинулся вперед и убил еще
двоих. Я крикнул назад, чтобы мне дали еще один кинжал, и мне его передали
по линии.
       Я держал кинжал наготове, ожидая, когда он опять устанет, и кинул его в
очередного его противника. Но в эту минуту солдат как раз кинулся вперед,
так что кинжал ударил его по голове рукоятью, а не вошел в горло. Этого,
однако, было вполне достаточно для Блейза, который тут же убил его ударом
шпаги. Но этим воспользовался следующий солдат. Он кинулся вперед, и хотя
шпага Блейза и вошла ему в живот, он потерял равновесие и они вместе упали в
пропасть.
       Повинуясь скорее рефлексу, почти не соображая, что я делаю, но тем не
менее прекрасно понимая, что решение в доли секунды всегда оправдывает себя,
я выхватил левой рукой из-за пояса колоду карт и швырнул ее Блейзу, который
на секунду как бы завис над пропастью (так быстро среагировали мои мускулы),
и крикнул во все горло:
       – Лови скорее! Скорее же, идиот!
       У меня не было времени увидеть, что произошло дальше, пришлось отражать
атаки и самому нападать. Но колоду он поймал. Это я успел увидеть краешком
глаза.
       И тогда начался последний этап нашего восхождения на Колвир. Чтобы не
терять время, просто скажу, нам удалось это сделать, и, тяжело дыша, я
остановился на верхней площадке, поджидая, пока вокруг меня соберется мое
оставшееся войско.
       Мы построились и начали наступать вперед. Около часа потребовалось нам
на то, чтобы дойти до Большой Арки. Мы прошли ее и вошли в Эмбер.
       Где бы сейчас ни был Эрик, я уверен, он никогда не предполагал, что нам
удастся зайти так далеко.
       И я задумался о том, где сейчас Блейз. Хватило ли у него времени на то,
чтобы выхватить карту и воспользоваться ею, прежде чем он достиг дна
пропасти? Думаю, что этого я никогда не узнаю.
       Мы недооценили противника, недооценили по всем статьям. Сейчас его
войско намного превосходило нас численностью и нам просто не оставалось
ничего другого, как только биться до последнего так долго, как только мы
могли продержаться. Почему я свалял такого дурака и бросил Блейзу свою
колоду? Я знал, что у него не было своей, и поэтому действовал инстинктивно,
по тем рефлексам, которые скорее выработались у меня на Отражении Земли. Но
ведь я мог использовать карты, чтобы скрыться, если меня разобьют вконец.
       Меня разбили вконец.
       Мы дрались до самых сумерек, и к этому времени у меня оставалась всего
горстка воинов.
       Нас окружили на тысячу ярдов внутри самого Эмбера и все же достаточно
далеко от дворца. Мы уже не шли вперед, а защищались и погибали один за
другим. Мы потерпели поражение.
       Льювилла или Дейдра предоставили бы мне убежище. Зачем я сделал это?
       Я убил еще одного солдата и перестал думать о своем поступке.
       Солнце опускалось, начало темнеть. Нас оставалось всего лишь несколько
сотен, и мы не приближались к дворцу ни на шаг. Затем я увидел Эрика и
услышал, как он громко кричит, отдавая какие-то приказы. Если бы я только
мог ближе подойти к нему. Но я этого не мог.
       Может быть, я и сдался бы ему в плен, чтобы пощадить жизнь оставшимся
моим солдатам, которые дрались хорошо и сослужили мне хорошую службу, чем бы
не кончился этот бой. Но сдаваться было некому и никто не требовал от меня
сдачи. Эрик не услышал бы меня, даже если бы я закричал во все горло. Он был
далеко и командовал.
       Так что мы продолжали биться, и у меня оставалась всего лишь сотня
воинов.
       Скажу короче. Они убили всех, кроме меня. На меня же набросили сети и
сбили тупыми стрелами без наконечников.
       В конце концов я упал, и меня начали глушить дубинками по голове и
связали, а дальше начался какой-то кошмар, который все не проходил, чтобы я
ни делал.
       Мы проиграли.
       Пробудился я в темнице, в подземелье, глубоко под Эмбером, сожалея, что
мне удалось дойти до самого конца.
       Тот факт, что я все еще оставался в живых, означал, что Эрик строит в
отношении меня какие-то свои планы. Перед моими глазами возникали видения
колодок, огня и щипцов для пытки. Я предвидел ту деградацию, которая мне
грозит, лежа на сырой соломенной подстилке.
       Как долго я оставался без сознания? Я не знал.
       Я обыскал свою маленькую камеру, пытаясь найти хоть какой– нибудь
предмет, с помощью которого можно было бы покончить с собой, но не смог
найти ничего, что могло бы послужить этой цели.
       Раны мои горели как солнце, и я очень устал.
       Я улегся поудобнее и опять уснул.
       Я проснулся, но ко мне так никто и не пришел. Мне некого было
подкупить, и никто меня не пытал.
       Никто не принес мне также поесть.
       Я лежал там, завернувшись в плащ и вспоминая все, что произошло с тех
пор, как я проснулся в Гринвуде и отказался от укола. Может, для меня было
бы лучше, если бы я этого не делал.
       Я познал отчаяние.
       Скоро Эрик будет коронован в Эмбере. А может, это уже произошло.
       Но сон был прекрасным выходом, а я был таким усталым.
       Впервые за долгое время я получил возможность спать, отдыхать и
позабыть о своих ранах.
       Камера была темна, сыра и в ней пахло.



       10




       Сколько раз я просыпался и вновь засыпал, я не помню. Дважды я находил
воду и мясо на подносе у двери. Оба раза я с'едал все без остатка. Камера
моя была непроницаемо темна и очень холодна. Я ждал. Ждал. Затем за мной
пришли.
       Дверь распахнулась и появился слабый свет. Я моргнул от непривычки, и в
этот момент меня позвали. Коридор снаружи был до отказа набит вооруженными
солдатами, чтобы я не выкинул какого-нибудь фокуса. Я потер рукой щетину на
подбородке и пошел туда, куда меня повели.
       Шли мы долго, и, дойдя до зала со спиральной лестницей, начали
подниматься по ней. Пока мы шли, я не задал ни одного вопроса, и никто
ничего не пытался мне об'– яснить.
       Когда мы дошли до верха, меня провели уже по самому дворцу. Меня
привели в теплую чистую комнату и велели раздеться догола. Я разделся. Потом
я вошел в ванную с горячей водой, от которой шел приятный пар, и подошедший
слуга соскреб всю мою грязь, побрил меня и подстриг.
       Когда я вытерся насухо, мне дали чистые одежды – черные и серебряные.
Я оделся, и на мои плечи накинули плащ с серебряной застежкой в виде розы.
       – Теперь вы готовы, – сказал мне сержант охраны. – Пойдемте сюда.
       Я пошел за ним, а охрана пошла за мной.
       Меня провели в самый конец дворца, где кузнец одел мне наручники и
сковал цепями ноги. Цепи были тяжелыми, чтобы у меня не хватило сил их
порвать. Если бы я начал сопротивляться, я знал, что меня избили бы до
бесчувствия, и результат был бы таким же. У меня не было особого желания
быть избитым до бесчувствия и поэтому я не сопротивлялся. Затем несколько
стражников взяли цепи в руки и меня провели обратно в начало дворца. Я не
глядел по сторонам на все то великолепие, которое меня окружало. Я был
пленником. Возможно, скоро я буду либо мертв, либо безумен. И сейчас я
ничего не мог с этим поделать. Беглый взгляд в окно сказал мне, что теперь
ранний вечер, и я не испытывал никакой ностальгии, когда меня проводили по
залам, где все мы играли детьми.
       По длинному коридору меня провели в столовую дворца. Повсюду стояли
столы, а за ними сидели люди, многих из которых я знал.
       Самые прекрасные костюмы и платья Эмбера горели и переливались на телах
знати, и была музыка при свете факелов, а еда уже стояла на накрытых столах,
хотя никто еще не приступал к пиршеству.
       Я увидел лица, которые узнал, как, например, Флору, но и многих
странных и незнакомых. Я увидел менестреля, лорда Рейна – да, он был
посвящен в рыцари мной – которого я не видел много веков. Когда мой взгляд
упал на него, он отвернулся.
       Меня довели до большого стола в центре зала и усадили. Охрана стала
позади меня, прикрепив цепи к кольцам, нарочно для этой цели совсем недавно
вделанным в пол. Кресло во главе моего стола еще не было занято.
       Я не знал женщину, сидевшую справа от меня, но слева сидел Джулиан. Я
не обратил на него внимания, а уставился на блондинистую особу.
       – Добрый вечер, – сказал я. – По-моему, нас не представили друг
другу. Меня зовут Корвин.
       Она поглядела на сидящего справа от нее мужчину, как бы за поддержкой,
но этот большой рыжий мужчина с кучей прыщей на лице отвернулся и сделал
вид, что оживленно беседует с женщиной, сидящей справа от него.
       Она выдавила из себя слабое подобие улыбки:
       – Меня зовут Кармель. Как поживаете, принц Корвин?
       – Какое прекрасное у вас имя. А у меня все в порядке. Скажите, как так
получилось, что такая хорошая приятная девушка вдруг очутилась здесь?
       Она быстро сделала глоток воды.
       – Корвин, – Джулиан сказал громче, чем это было нужно. – Я думаю,
что леди, к которой ты пристаешь, считает тебя несносным.
       – Да? По-моему, она не сказала тебе ни слова за весь вечер.
       И он не покраснел, он стал белым, как мел..
       – Достаточно. Я не намерен терпеть от тебя этого больше.
       Тогда я потянулся и намеренно побренчал своими цепями. Кроме того
эффекта, который это произвело, я узнал, сколько свободного пространства
находится в моем распоряжении. Недостаточно, конечно. Эрик был достаточно
осторожен.
       – Подойди поближе и прошепчи мне свои возражения на ушко, братец, –
сказал я.
       Но он этого почему-то не сделал.
       Я был последним, усевшимся за стол, и поэтому я знал, что скоро время
тому, что должно произойти. И я не ошибся. Зазвучали шесть труб, и вошел
Эрик.
       Все встали. Кроме меня. Стража была вынуждена стащить меня со стула и
поддерживать с помощью цепей в стоячем положении.
       Эрик улыбнулся и спустился по лестнице справа от меня. Я с трудом
различал его собственные цвета под горностаевой мантией, в которую он
завернулся. Он встал во главе стола, остановился возле своего стула. Подошел
слуга, вставший позади него, и виночерпии принялись разливать вино по
бокалам.
       Когда бокалы были наполнены, он поднял свой.
       – Пусть вечно будете все вы обитать в Эмбере, – сказал он, – в
вечном городе.
       И все подняли бокалы. Кроме меня.
       – Возьми бокал, – сказал Джулиан.
       – Подай его мне, – попросил я.
       Он этого не сделал, но посмотрел на меня долгим взглядом. Тогда я
быстро взял бокал в руки и поднял его. Между нами было сотни две людей, но
мой голос разнесся по всему залу. И Эрик не отрывал от меня взгляда, пока я
произносил свой тост.
       – За Эрика, который сидит в самом конце зала!
       Никто не попытался ударить меня, в то время как Джулиан выплеснул
содержимое своего бокала на пол. Остальные последовали его примеру, но мне
удалось выпить свой почти до конца, прежде чем его выбили у меня из рук.
       Когда Эрик сел, дворяне последовал его примеру, а меня отпустили, и я
упал на свое место.
       Начали подавать блюда, а так как я был голоден, то ел больше остальных
и с большим удовольствием.
       Музыка не умолкала ни на секунду, и трапеза продолжалась часа два. За
все это время никто не сказал мне ни единого слова, и сам я больше ни к кому
не обращался. Но мое присутствие ощущалось всеми, и наш стол был поэтому
заметно тише остальных.
       Каин сидел далеко от меня. По правую руку от Эрика. Я решил, что
Джулиан далеко не в фаворе. Ни Рэндома, ни Дейдры не было. В зале находилось
много других дворян, которых я знал и многих из которых я считал своими
друзьями, но ни один из них не кивнул мне в ответ, случайно встретившись со
мной взглядом.
       Я понял, что для того, чтобы Эрик стал королем Эмбера, оставалась
маленькая простая формальность.
       Вскоре так и случилось. После обеда речей не было. Просто Эрик встал
из-за стола. Опять торжественно зазвучали трубы, другая музыка замолкла.
       Затем составилась процессия, ведущая к тронному залу Эмбера. Я знал,
что за этим последует.
       Эрик встал перед троном и все склонили перед ним головы. Кроме меня. Но
об этом не стоит говорить, потому что все равно меня пригнули так, что я
встал на колени.
       Сегодняшний день был днем его коронации.
       Наступило молчание. Затем Каин внес подушку, на которой лежала корона.
Корона Эмбера. Он преклонил колена и застыл в этом положении, протягивая ее.
       Затем рывком цепей меня подняли на ноги и потащили вперед. Я понял, что
должно произойти. До меня это дошло в мгновение ока, и я стал бороться. Но
силой и ударами меня вновь поставили на колени у самых ступенек трона.
       Звучала мягкая музыка – это были "Зеленые Рукава" – и за моей спиной
Джулиан сказал:
       – Смотрите на коронование нового короля Эмбера!
       Затем он прошептал мне:
       – Возьми корону и протяни ее Эрику. Он коронует сам себя.
       Я посмотрел на корону Эмбера, лежащую на алой подушке, которую держал
Каин. Она была сделана из серебра с семью высокими пиками, на каждом из
которых сверкал драгоценный камень. Она была украшена изумрудами, и по
бокам, у каждого виска, был вделан рубин.
       Я не шевелился, думая о тех временах, когда я видел под короной лицо
нашего Отца.
       – Нет, – просто сказал я и почувствовал, как меня ударили по лицу.
       – Возьми ее и протяни Эрику, – повторил он.
       Я попытался ударить его, но цепи были надежно натянуты. Мне снова дали
пощечину.
       – Ну хорошо, – сказал я в конце концов и потянулся к короне.
       Несколько секунд я держал ее в своих руках, а затем быстро надел ее
себе на голову и провозгласил:
       – Я короную себя, Корвина, в короли Эмбера!
       Корону немедленно сняли и положили на подушку. Меня несколько раз
сильно ударили по спине. По всему залу прокатился шепоток.
       – А теперь возьми ее и попробуй еще раз. – сказал Джулиан. – Протяни
ее Эрику.
       Последовал еще удар.
       – Хорошо, – я почувствовал, что по моей спине течет что-то мокрое и
липкое.
       На этот раз я швырнул корону изо всех сил, надеясь выбить Эрику один
глаз.
       Он поймал ее правой рукой и улыбнулся мне, кк будто заставил меня
сделать то, что было ему нужно.
       – Спасибо. А теперь слушайте меня все присутствующие и те, кто слышит
меня в Отражениях. В этот день я принимаю корону и трон. Я беру в свою руку
скипетр королевства Эмбера. Я честно завоевал этот трон, и я беру его и
сажусь на него по праву моей крови.
       – Лжец! – воскликнул я, и тут же чья-то рука зажала мне рот.
       – Я короную себя, Эрика Первого, королем Эмбера.
       – Долго живи, король! – прокричали дворяне три раза.
       Затем Эрик наклонился и прошептал мне на ухо:
       – Твои глаза видели самое прекрасное зрелище за всю твою жизнь...
Стража! Уберите Корвина, и пусть ему выжгут глаза! И пусть он запомнит все
великолепие этого дня как последнее, что он видел. Затем киньте его в самую
глубокую темницу, самое далекое подземелье Эмбера, и пусть его имя будет
забыто!
       Я плюнул в него, и меня избили.
       Я сопротивлялся на каждом шагу, пока меня выводили из зала. Никто не
смотрел на меня, когда меня выводили, и последнее, что я помню, это фигуру
Эрика, сидящую на троне, раздающую улыбки и милости окружавшим ее дворянам.
       То, что он приказал, было со мной сделано, и, как божья милость, я
потерял сознание еще до конца.



       11




       Я не имел ни малейшего представления, сколько времени прошло с тех пор,
как я очнулся от страшной боли в голове. Возможно, именно тогда я произнес
свое проклятие, а, может, и при казни. Не помню. Но я знал, что никогда Эрик
не будет спокойно сидеть на троне, потому что проклятия принца Эмбера,
произнесенное в полной ярости, всегда сбываются.
       Слез у меня не было, и это было самым страшным. Спустя вечность ко мне
пришел сон.
       Когда я пробудился, боль все еще оставалась. Я поднялся на ноги. Шагами
я попытался установить размеры своей тюрьмы. На полу была дыра для уборной,
в углу лежал соломенный матрац. Под дверью была небольшая щель, а за щелью
поднос, на котором лежал затхлый кусок хлеба и стояла бутылка воды. Я поел и
попил, но это не прибавило мне сил. У меня так сильно болела голова, и в
душе моей не было покоя.
       Я спал столько, сколько мог, и еще больше, и никто не приходил
навестить меня. Я просыпался, шел на противоположный конец камеры, находил
на ощупь поднос с едой и ел. если находил его. Я все время старался спать.
       После того, как я проснулся на восьмой день, боль в моих глазницах
ушла. Я ненавидел моего брата, который был королем Эмбера. Лучше бы он убил
меня.
       Я много думал о том, как реагировали остальные на такое мое наказание,
но ничего не мог придумать. Когда же мрак придет и в сам Эмбер, я знал, что
Эрик горько пожалеет о том, что он со мной сделал. Это я твердо знал, и
только это утешало меня.
       Так начались мои дни во тьме, и я не мог измерить их течение. Даже если
бы у меня были глаза, я не смог бы отличить день от ночи в этом мрачном
подземелье. Время шло своим путем, не обращая на меня внимания. Иногда меня
бил озноб, когда я задумывался над этим, и я весь дрожал. Провел ли я здесь
много месяцев? Или часов? Или недель? А может быть, лет? Я позабыл все, что
касалось времени.
       Я спал, ходил (я уже точно знал, куда ставить ногу и где надо
повернуть) и думал о том, что сделал в своей жизни и что не успел. Иногда я
сидел, скрестив ноги, ровно и глубоко дыша, опустошая ум, находясь в таком
состоянии так долго, как это у меня получалось. Эрик был умен. Слепец не
может управлять Отражениями.
       Моя борода выросла до груди и волосы тоже стали длинными. Сначала я все
время был голоден, но вскоре аппетит у меня пропал. Иногда я вставал слишком
резко, и у меня кружилась голова. Я все еще мог видеть, но только в своих
кошмарных снах, и тем мне становилось горше, когда я просыпался. Однако,
позже, я почти начал забывать события, которые привели к моей слепоте. Я
смотрел на них со стороны, как будто они произошли не со мной, а с
посторонним мне человеком.
       Я очень много потерял в весе. Я мог представить сам себя, изможденного
и худого. Я не мог даже плакать, хотя я чувствовал несколько раз, что мне
хочется это сделать. Что-то было не в порядке с моими слезными протоками.
Это было страшно – что человека можно довести до такого состояния.
       Затем, однажды, в дверь тихо-тихо поскреблись. Я не обратил на это
никакого внимания. Снова раздался тот же звук, и вновь я не отреагировал.
       Затем я услышал, как мое имя прошептали вопросительным тоном. Я пересек
камеру.
       – Да? – ответил я.
       – Это я, Рейн, – ответили за дверью. – Как вы там?
       На это я рассмеялся.
       – Прекрасно! Ох, лучше не придумаешь. Бифштексы с шампанским каждую
ночь и куча девушек! Боже! Ну и вопросы ты задаешь!
       – Простите, что я ничего не могу сделать для вас, – ответил он, и я
почувствовал боль в его голосе.
       – Знаю, – ответил я.
       – Если бы я мог, а бы сделал все.
       – И это я знаю.
       – Я тут кое-что принес. Возьмите.
       Маленькое окошко внизу двери скрипнуло, открываясь.
       – Что здесь?
       – Чистая одежда, еда, две бутылки вина, сигареты и много коробков
спичек.
       Голос мой сел от волнения, в горле пересохло.
       – Спасибо, добрый Рейн. Как тебе удалось все это?
       – Я знаю стражника, который стоит на часах в эту смену. Он будет
молчать. Он слишком многим мне обязан.
       – Смотри, как бы ему не пришло в голову заплатить все долги сразу
простым доносом, – предостерег я. – Так что, хотя я и очень тебе
благодарен, лучше больше так не делай. Можно не говорить, что все, могущее
тебя выдать, я уничтожу.
       – Как бы я хотел, чтобы все случилось наоборот, Корвин.
       – Присоединяюсь к этому мнению. Спасибо, что подумал обо мне, когда
это запрещено было делать.
       – Ну, это как раз было легко.
       – Сколько времени я пробыл здесь?
       – Четыре месяца и десять дней.
       – Что нового в Эмбере?
       – Эрик правит, вот и все.
       – Где Джулиан?
       – Отослан обратно с войсками в Арденнский Лес.
       – Почему?
       – Что-то странное проникает к нам из Отражений все последнее время.
       – Вот как? Понятно. А что Каин?
       – Он все еще в Эмбере, ублажает себя как может. В основном пьет и
развлекается с женщинами.
       – А Жерер?
       – Он – адмирал всего флота.
       Я вздохнул в некотором роде с облегчением. Признаться, я боялся, что
то, что он ушел во время битвы в южные воды, навлечет на него немилость
Эрика.
       – А что стало с Рэндомом?
       – Он пленник, но в собственных апартаментах.
       – Что? Его взяли в плен?
       – Да. Из Лабиринта в Рэмбе он появился с арбалетом прямо здесь и успел
ранить Эрика прежде, чем его схватили. Его не убили, так как он женат на
дворянке из Рэмбы, а Эрик хочет сделать предложение Мойре стать его
королевой. Это слухи, конечно. Вы ведь ей очень нравились, это правда?
       – В какой-то степени. Откуда ты знаешь?
       – Я присутствовал, когда читали приговор Рэндому. Мне удалось
поговорить с ним несколько минут. Леди Виаль, которая заявила, что она его
жена, попросила разрешения присоединиться к нему в тюрьме. Эрик все еще не
уверен, что ей на это ответить.
       Я подумал о слепой девушке, которую никогда не встречал, и удивился
всему происходящему.
       – Как давно это все случилось?
       – Тридцать четыре дня тому назад. И именно тогда появился Рэндом.
Неделей позже Виаль подала прошение.
       – Она, должно быть, странная женщина, если любит Рэндома.
       – Я тоже так считаю. Никогда даже представить себе не мог более
неподходящей пары.
       – Если увидишь его снова, передай ему мой привет и мои сожаления.
       – Хорошо.
       – Как поживают мои сестры?
       – Дейдра и Льювилла остались в Рэмбе. Леди Флоримель наслаждается
милостями Эрика и одна из первых дам нашего двора. Я не знаю, где Фиона.
       – А что-нибудь было слышно о Блейзе? Хотя я уверен, что он погиб.
       – Наверное, погиб. Хотя тело его так и никогда и не было обнаружено.
       – А Бенедикт?
       – О нем так ничего и не было слышно.
       – Брандт?
       – Тоже ничего.
       – Ну, значит, будем считать, что я спросил обо всех родственниках. А
ты написал новые баллады?
       – Нет. Я все еще работаю над "Осадой Эмбера", но в любом случае это
будет подпольная литература, даже если мне удастся ее написать.
       Я протянул руку через крошечное отверстие внизу двери.
       – Я хочу пожать тебе руку, – сказал я и почувствовал, как его рука
коснулась моей. – Спасибо тебе за все, что ты сделал. Но больше не надо.
Глупо рисковать гневом Эрика.
       Он сжал мою руку, что-то пробормотал и ушел.
       Я нашел его пакет с пищей и набил желудок мясом – самой сытной пищей,
которая там была. Мясо я заедал огромными количествами хлеба, и только тут
понял, что почти забыл, какой вкусной может быть пища. Затем меня стало
клонить в сон, и я уснул. Не думаю, что спал я очень долго, и, проснувшись,
я открыл бутылку вина.
       В моем ослабленном состоянии мне много не надо было, чтобы захмелеть. Я
закурил сигарету, уселся на матрац, облокотился о стену и расслабился.
       Я помнил Рейна совсем мальчиком. К тому времени я был уже взрослым, а
он был кандидатом на место придворного шута. Тощий умный паренек. Люди
издевались над ним слишком много, включая и меня. Но я писал музыку, сочинял
баллады, а он достал себе где-то лютню и научился на ней играть. Скоро мы
уже пели на два голоса, и спустя совсем немного времени я полюбил его, и мы
стали работать вместе, создавая произведения искусства. Он был неуклюж,
почти бездарен, но я чувствовал в глубине души раскаяние за то, как
обращался с ним раньше, поэтому я фальшиво хвалил его, когда только мог, да
и к тому же научил его владеть шпагой. Я никогда не жалел об этом, да и он,
по-моему, тоже. Через некоторое время он стал придворным менестрелем Эмбера.
Все это время я называл его своим пажом, и, когда началась война против
Темных Сил из Отражения Вейрмонкен, я сделал его своим сквайром, и мы
воевали вместе. Я посвятил его в рыцари на поле сражения при Джонс Фолс, и
он заслужил это посвящение. После этого он продолжал писать и сочинять
музыку, пока не превзошел даже меня. Цвет его одежд был малиновый, а слова
– золотыми. Я любил его как двух-трех своих друзей в Эмбере. Правда, я
никогда не думал, что он пойдет на такой риск ради меня.
       Я сделал еще несколько глотков вина и закурил вторую сигарету в его
честь, чтобы отпраздновать это событие. Он был хорошим человеком. Я подумал,
долго ли он продержится при этом дворе?
       Окурки (и через некоторое время пустые бутылки) я выкинул в дыру
уборной. Я не хотел, чтобы кто-нибудь случайно увидел, что я "развлекаюсь",
если вдруг неожиданно нагрянет обыск. Я с'ел все, что он мне принес, и я
почувствовал себя сытым и удовлетворенным впервые за все время заточения. Я
оставил последнюю бутылку вина про запас, на тот случай, когда мне захочется
напиться и все позабыть хоть на время.
       После этого время продолжало тянуться так же, как и раньше, и я опять
втянулся в круг своих прежних действий. Я надеялся, что Эрик просто не может
измерить тех сил, которыми мы все обладали. Он был королем в Эмбере, это
верно, но он не знал всего. Пока не знал. Не так, как знал все Отец. У меня
был один шанс на миллион, который мог сработать в мою пользу. Такой
ничтожный и все же существующий, что он не позволил мне сойти с ума тогда,
когда весь я был одно сплошное отчаяние.
       Хотя, может быть, я сошел с ума на некоторое время, не знаю. Многие те
дни сейчас, когда я стою у самого Хаоса, для меня как пустые прочерки. Бог
знает, что со мной происходило в те дни, а мне даже не хочется об этом
думать.
       Бедные доктора, не существует ни одного из вас, который мог бы лечить
нашу семью.
       Я лежал в своей камере и ходил по ней в одурманивающей темноте. Я стал
очень чуток к звукам. Я слышал шуршание крысинных лапок по соломе,
отдаленные стоны других узников, эхо от шагов стражников, приносящих пищу.
По таким звукам я научился с точностью распознавать расстояние и
направление. Думаю, я стал более восприимчив и чуток к запахам, но об этом я
старался не думать.
       Кроме естественного тошнотворного и тлетворного запахов камеры, здесь
был еще и запах гниющей плоти, я мог бы в этом поклясться. Одно время я
задумывался над этим. Если бы я умер, интересно, сколько времени прошло бы с
тех пор, как мою бы смерть заметили? Сколько кусков хлеба и бутылок с водой
уберут обратно, не обратив на это внимания, пока стражнику не придет на ум
проверить, жив ли еще узник? Ответ на этот вопрос мог быть для меня очень
важен.
       Запах смерти и разложения держался в камере очень долгое время. Я вновь
попытался думать о времени, когда решил, что пахло так не меньше недели.
       Хоть я и сдерживался изо всех сил, сопротивляясь искушению так долго,
как мог, в конце концов у меня осталась одна пачка сигарет. Я вскрыл ее и
закурил. У меня был блок Салема, и я выкурил одиннадцать пачек. Это двести
двадцать сигарет. Когда-то я засекал время, сколько уходит на одну сигарету,
и у меня получилось семь минут. Значит, в общей сложности получалось 1540
минут чистого курения, или 25 часов 40 минут. Я был уверен, что перерыв
между сигаретами составлял по меньшей мере час, скорее полтора. Скажем,
полтора. Теперь прикинем: на сон у меня уходит от шести до восьми часов в
день. Значит, 16-18 часов я бодрствовал, и, значит, за день я выкуривал
10-12 сигарет. А значит, со времени визита Рейна прошло около трех недель.
Он сказал мне, что со дня коронации прошло четыре месяца и десять дней, и,
следовательно, уже будет пять месяцев.
       Я берег свою последнюю пачку, как мать ребенка, наслаждаясь каждой
сигаретой, как любовью женщины. Когда сигареты кончились, у меня даже
наступила депрессия. Затем опять прошло очень много времени. Я все время
думал об Эрике. Как обстояли у него дела теперь, когда он стал королем?
Какие проблемы сейчас перед ним стояли? Чего он хотел? Почему он ни разу не
спустился вниз, чтобы помучить меня? Может ли случиться такое, что меня
действительно забудут в Эмбере, хотя и по королевскому велению? Никогда,
решил я.
       А как другие мои братья? Почему ни один из них не установил со мной
связь? Ведь так легко было вытащить мою карту и прервать приговор Эрика.
Однако этого никто не сделал.
       Я долгое время думал о Мойре, последней женщине, которую я любил. Что
она делала? Думала ли обо мне? Наверно нет. Может, она была сейчас
любовницей Эрика или его королевой? Говорила ли она с ним когда-нибудь обо
мне? Тоже, наверное, нет. А как мои сестры? Забудь их. Все они ведьмы.
       Я уже был слепым раньше. И случилось это при вспышке пороха на
Отражении Земли. Но это продолжалось всего месяц, и потом мое зрение
вернулось ко мне. Эрик же, когда отдавал свой приказ, имел в виду постоянную
слепоту. Я все еще потел и дрожал, и иногда просыпался с криком, когда
вспоминал картину раскаленного железа, спускающегося ко мне, висящего перед
моими глазами, дотрагивающегося до них!... Я застонал и продолжал мерить
свою камеру шагами.
       Я абсолютно ничего не мог сделать. И это было самое ужасное из всего,
что со мной произошло. Я был так же беспомощен, как человеческий зародыш в
утробе матери. Родиться вновь с прежним зрением и возможностью удовлетворить
свою ярость – за это я бы продал душу. Даже если бы зрение вернулось ко мне
на час, но чтобы у меня в руке вновь была шпага для решительной дуэли с моим
братом.
       Я лег на матрац и заснул. Когда я проснулся, у двери стояла пища, и я
поел, а потом вновь принялся мерить камеру шагами. Мои ногти на руках и
ногах отросли до безобразия. Борода опустилась ниже пояса, а волосы все
время попадали в глаза. Я чувствовал себя грязным, и все мое тело чесалось
непрерывно. Я не знал даже, бегают ли по мне вши.
       То, что принца Эмбера возможно было довести до такого состояния,
вызвало в моей душе ужасную бурю гнева. Я привык о нас думать, как о
несокрушимых и вечных созданиях, чистых, холодных, жестких, как
отшлифованный бриллиант, таких как были наши изображения на картах. Как
выяснилось, это было не так. По крайней мере, мы были такими же, как и
остальные люди, разве что с большим запасом прочности.
       Я играл сам с собой в уме, я рассказывал сам себе всевозможные истории,
я вспоминал самые приятные минуты своей жизни, а их было немало. Я вспоминал
волю: ветер, дождь, снег, летнее тепло и холодные весенние ветерки. На
Отражении Земли у меня был свой небольшой самолет, и я наслаждался чувством
полета. Я вспоминал сверкающую панораму цвета и расстояния, кажущиеся сверху
миниатюрными города, широкий голубой разлет неба. Я вспоминал женщин,
которых любил, вечеринки, военные учения и битвы, и когда все мои
воспоминания подобного рода кончались и мне не о чем было больше думать,
только тогда начинал я вновь думать об Эмбере.
       Однажды, когда я думал о нем, мои слезные протоки неожиданно начали
вновь функционировать, и я заплакал. После непередаваемого количества
ушедшего времени, заполненного провалами, темнотой и сном, я услышал шаги,
замершие у двери моей камеры, и я услышал, как в замке поворачивается ключ.
       Прошло так много времени с последнего визита ко мне Рейна, что я уже
забыл и вкус сигарет, и запах вина. Я не мог точно знать, сколько времени
прошло, но чувствовал, что очень много.
       В коридоре было двое людей. Я мог слышать это по их шагам даже до того,
как услышал их голоса.
       Один голос я узнал. Дверь распахнулась, и Джулиан произнес мое имя. Я
не ответил ему сразу, и он повторил:
       – Корвин? Поди сюда.
       Так как особого выбора у меня не было, я выпрямился и подошел к нему. Я
остановился, поняв, что нахожусь совсем рядом.
       – Чего ты хочешь? – спросил я.
       – Пойдем со мной, – и он взял меня за руку.
       Мы пошли по коридору, и он шел молча, и будь я проклят, если бы
заговорил первым или задал бы ему какой-нибудь вопрос.
       Судя по звукам наших шагов, мы вошли в большой зал. Вскоре после этого
он повел меня наверх по лестнице. Все вверх и вверх, и в конечном итоге мы
оказались в самом дворце.
       Меня привели в комнату и усадили на стул. Парикмахер залязгал
ножницами, подрезая мою бороду и волосы. Я не узнал его голоса, когда он
спросил, предпочитаю я просто подстричь бороду или побриться.
       – Брей, – ответил я, а маникюрша принялась работать над моими ногтями
на руках и ногах.
       Затем меня вымыли и, после ванной, помогли облачиться в свежие одежды.
Они свободно висели на мне. Я ведь здорово похудел, но совершенно забыл об
этом. Зтем меня провели в другое помещение, в котором звучала музыка, вкусно
пахло, слышались звуки голосов и веселый смех. Я узнал эту комнату: столовая
замка.
       Голоса стали звучать как будто тише, когда Джулиан ввел и усадил меня.
       Я сидел, когда прозвучали звуки труб, при которых меня силой заставили
подняться. Я услышал, как был провозглашен тост:
       – За Эрика Первого, короля Эмбера! Долго живи, король!
       Я не стал за это пить, но этого, казалось, никто не заметил. Тост
произнес голос Каина, откуда-то из глубины зала.
       Я ел столько, сколько в меня могло вместиться, потому что это была
лучшая трапеза, которую мне предложили с того самого дня Коронации. Из
застольных бесед я понял, что сегодня как раз исполняется годовщина того
дня, а это означало, что я провел в подземелье целый год.
       Никто не разговаривал со мной, и я ни к кому не обращался. Я
присутствовал всего лишь как дух. Чтобы унизить меня, чтобы показать пример
моим братьям, вот для чего, несомненно, был приведен я сюда. И каждому было
велено забыть меня.
       Пиршинство продолжалось далеко за полночь. Кто-то все время подливал
мне вина, чтобы было по крайней мере утешительно, и я сидел, чуть развалясь,
и слушал музыку, под которую танцевали.
       К этому времени столы убрали, а меня усадили в уголок.
       Я напился как сапожник, и наутро меня полутащили, полунесли обратно до
камеры, когда все уже закончилось и помещение начали убирать. Единственное,
о чем я жалел, что напился все же не до такой степени, чтобы вытошнить на
пол или на чей-нибудь нарядный костюм.
       Так закончился для меня первый год тьмы.



       12




       Я не наскучу вам ненужными повторами. Второй год моего заточения был
таким же, как и первый, и с тем же финалом. В этот второй год Рейн ходил ко
мне дважды, принося по полной корзине вкусной еды и целые ворохи новостей.
Оба раза я запрещал ему приходить ко мне снова. В третий год он спускался ко
мне шесть раз, через каждый месяц, и каждый раз я говорил ему, чтобы он
этого больше не делал, с'едал все, что он приносил, и выслушивал новости.
       Что-то плохое происходило в Эмбере. Странные ЧУДОВИЩА шли из Отражений,
устраивали над всеми насилия, пытались проникнуть дальше. Их, конечно,
уничтожали. Эрик все еще пытался понять, почему все так могло произойти. Я
не упомянул своего проклятия, хотя значительно позже убедился, что был прав
в своем предположении.
       Рэндом, как и я, все еще был пленником. Его жена ВСЕ-ТАКИ
присоединилась к нему. Положение остальных моих братьев и сестер осталось
неизменным. С этим подошел я к третьей годовщине коронации, и это заставило
меня вновь начать жить. Это...
       Это! Однажды мне показалось, что это произошло, и такие чувства
вспыхнули у меня в груди, что я немедленно открыл бутылку вина, принесенного
Рейном, и распечатал последнюю пачку сигарет, которые хранил про запас.
       Я курил сигареты, прихлебывал вино и наслаждался чувством, что все-таки
я победил Эрика. Если бы он обнаружил, что произошло, я уверен, это было бы
для меня смертельно. Но я знал, что он ничего даже не подозревает.
       Поэтому я радовался, курил, пил и веселился в свете того, что
произошло.
       Да, в СВЕТЕ. Справа от себя я обнаружил какие-то полосы света.
       Попробуйте вспомнить: я проснулся в госпитале и узнал, что оправился
слишком быстро. Ясно?
       Я вылечиваюсь быстрее, чем другие. Все лорды и леди Эмбера имеют это
свойство в большей или меньшей степени. Я выжил в чуму, я выжил в походе на
Москву...
       Я регенерирую быстрее и лучше, чем кто бы то ни был из всех, кого я
знал. Наполеон когда-то обратил на это свое внимание. Так же, как и генерал
Мак-Артур. С нервными тканями это заняло у меня немного больше, вот и все.
       Зрение возвращалось ко мне – вот что это значило – это чудесное пятно
справа от меня.
       Я вырастил себе новые глаза – сказали мне мои пальцы. У меня заняло
это более двух лет, но я сделал это. Это был тот самый один шанс из
миллиона, о котором я упоминал раньше, та самая способность, которой хорошо
не владел даже Эрик, потому что силы членов семьи проявляются разными
путями. Я был полностью парализован в результате перелома позвоночника во
время франко-прусской войны. Через два года все прошло. У меня была надежда
– дикая, я это признаю, – что у меня получится то, что получилось, что мне
удастся вырастить новые глаза, не смотря на то, что глазные орбиты были
выжжены. И я оказался прав. Зрение медленно возвращалось ко мне, глаза
казались нетронутыми.
       Сколько же времени осталось до следующей годовщины коронации Эрика? Я
перестал мерить камеру шагами, и сердце мое забилось сильнее. Как только
кто-нибудь заметит, что у меня вновь есть глаза, я тут же лишусь их вновь.
Следовательно, мне надо убежать из тюрьмы, пока не минет трех лет. Как?
       До сих пор я не придавал большого значения побегу и не думал о нем,
потому что если бы я и нашел способ выбраться из камеры, мне никогда не
удалось бы уйти из Эмбера и даже из дворца – без глаз, без помощи, которой
мне не от кого ожидать. Теперь же...
       Дверь в мою камеру была большой, тяжелой и обита медью, с крохотным
зарешеченным квадратом на уровне пяти футов для того, чтобы можно было
смотреть, жив я или умер, если , конечно, кому-нибудь было до этого дело.
Если бы даже удалось высадить эту решетку, сразу было видно, что я не мог
высунуть руку настолько, чтобы добраться до замка. В нижнем же конце двери
были маленькие воротца, через которые подавалась пища. Больше в этой двери
ничего не было. Петли были либо снаружи, либо между дверью и косяком, в этом
я не был уверен. В любом случае, я не мог до них добраться. Ни окон, ни
других дверей не было.
       Я был все еще как слепой, потому что слабый свет проникал ко мне только
через это зарешеченное оконце. К тому же я знал, что зрение еще не вернулось
ко мне полностью. До этого еще было далеко. Да и с полным зрением в моей
камере было непроницаемо темно. Я знал это, так как хорошо знал темницы
Эмбера.
       Я закурил сигарету и вновь стал ходить по камере, думая о тех вещах,
которые имелись в моем распоряжении, с точки зрения приспособления для
побега. У меня была своя одежда, спальный матрац и сколько угодно мокрой,
затхлой соломы. У меня также были спички, но я быстро отверг мысль о поджоге
соломы и устройстве пожара. Я сомневался, и не без основания, что если я это
сделаю, кто-нибудь придет спасать меня. Скорее всего, стражник подойдет к
двери и посмеется, если вообще соизволит подойти. У меня также была ложка,
которую я украл на прошлом банкете. Я хотел сначала стянуть нож, но Джулиан
поймал меня на месте преступления и выхватил его из моих рук. Он, однако, не
знал, что это была уже моя вторая попытка. У меня в ботинок уже была
запихнута ложка. Так на что она могла мне пригодиться? Я слышал рассказы об
узниках, которые прокапывали себе подземные ходы из камер самыми нелепыми
предметами, такими, как, например, поясная пряжка, которой я не имел, и тому
подобное. Но у меня не было времени на подвиги графа Монте-Кристо. Я должен
был убежать в течение нескольких месяцев, иначе мои новые глаза мне были не
нужны.
       Дверь в основном была сделана из дуба. Она была обтянута четырьмя
металлическими полосами. Одна полоса шла по самому верху, другая – по низу,
над воротцами, в которые просовывали пищу, а две остальные шли
перпендикулярно сверху вниз, проходя по обе стороны зарешеченного квадрата
– оконца в фут размером. Дверь открывалась наружу, это я знал, и замок ее
был слева от меня. Память услужливо подсказала мне, что толщина ее была два
дюйма, и я помнил, в каком месте находится замок, что я подтвердил опытным
путем, налегая на дверь и чувствуя ее напряжение в нужном месте. Я знал, что
дверь эта была также задвинута на крепкие засовы снаружи, но об этом можно
было подумать и позже. Может быть, мне удастся выдвинуть засов, просунув
ручку ложки вверх, между краем двери и косяком.
       Я придвинул матрац и встал на него на колени, ручкой ложки очертив
квадрат в том месте, где находился замок. Я работал до тех пор, пока рука у
меня не стала отваливаться от усталости, наверное, несколько часов. Затем я
потрогал пальцами поверхность дерева. Я добился немногого, но ведь это было
только начало. Я взял ложку в левую руку и продолжал работать, пока только
мог.
       Я все время жил надеждой, что скоро появится Рейн, я был уверен, что
мне удастся уговорить его отдать мне кинжал, если я буду достаточно
настойчив. Однако он все не появлялся. Я работал день за днем, не покладая
рук, пока не вгрызся в дерево на полдюйма. Каждый раз, когда я слышал шаги
стражника, я убирал матрац на прежнее место в дальний угол и ложился на него
к двери спиной. Когда он проходил, я возобновлял работу. Затем мне пришлось
прервать работу, как мне не хотелось этого делать. Хоть я и заворачивал руки
в разорванную ткань одежды, они все равно покрылись пузырями, которые
полопались, и в конце концов я стер их до крови. Пришлось сделать перерыв,
пока раны не зажили. Я решил посвятить это время отдыха составлению планов
на будущее, после того, как мне удастся мой побег.
       Когда я прорублю дверь, я подниму засов. Шум от его падения, конечно,
привлечет стражников. Но к тому времени меня не будет в камере. Пара хороших
ударов, и тот квадрат, который я выпиливал, упадет наружу вместе с замком –
пусть он там остается. Тогда дверь откроется, и я буду лицом к лицу со
стражником. Он будет вооружен, а я буду безоружен. Мне придется его убить.
       Может, он будет очень самонадеян, зная, что я слеп. С другой стороны,
он будет немного бояться, вспоминая ту битву, когда я вошел в Эмбер. В любом
случае он умрет. И тогда я буду вооружен. Я схватил себя левой рукой за
правый бицепс и напряг мускулы. Боже! Я весь высох! Как бы там ни было, во
мне текла кровь принцев Эмбера, и я чувствовал, что даже в таком состоянии я
могу убить любого обычного человека. Может быть, я и тешил самого себя, но
мне придется испытать это на деле.
       Затем, если мне это удастся, то ничто не остановит меня со шпагой в
руке от того, чтобы добраться до Лабиринта. Я пройду Лабиринт, а добравшись
до центра, перемещусь в любое Отражение, которое найду нужным. Там я залечу
раны и соберусь с силами, и в следующий раз не поступлю так опрометчиво и не
буду торопиться. Если это даже займет у меня сто лет, я все подготовлю как
следует, на сто процентов, прежде чем напасть на Эмбер снова. Ведь, в конце
концов, формально я был здесь королем. Разве я не короновал сам себя в
присутствии всех, прежде чем это успел сделать Эрик? Этой линии я и буду
держаться, идя в бой за трон! Если бы только не было невозможным уйти в
Отражение прямо из Эмбера! Тогда мне не пришлось бы возиться с Лабиринтом.
Но мой Эмбер – центр всего, и из него не так-то просто уйти.
       Через месяц мои руки полностью зажили, и от грубой работы на них начали
образовываться жесткие мозоли. Работая, я услышал шаги стражника и быстро
унес свой матрац в дальний конец камеры и улегся на него. Раздался слабый
скрип, и моя пища была просунута мне под дверь. Затем опять раздались шаги,
на этот раз удаляющиеся.
       Я вернулся к двери. Я знал, что будет на этом подносе, не глядя: ломоть
плесневелого хлеба, кружка воды и кусок сыра, если мне повезет. Я устроил
матрац поудобнее, стал на колени и ощупал пальцами сделанное мной отверстие.
Я уже выдолбил больше половины. Затем я услышал смешок.
       Я повернулся, и мне не нужно было мое зрение, чтобы знать, что в моей
камере присутствовал еще кто-то. Слева, у стены, стоял человек и ухмылялся.
       – Кто это? – спросил я, и мой голос звучал странно. Я понял, что это
первые слова, которые я произнес за долгое-долгое время.
       – Беглец, – произнес он, – хочет удрать.
       И опять послышался смешок.
       – Как вы сюда попали?
       – Прошел.
       – Но откуда? Как? – я зажег спичку, и мне стало больно глазам, но я
не погасил ее.
       Это был человек небольшого роста. Можно сказать, крошечный. Меньше пяти
футов роста и с горбом. Борода и волосы у него были такие же длинные, как у
меня. Единственной отличительной чертой сквозь всю эту массу волос,
закрывающих почти все лицо, был большой крючковатый нос, да еще почти черные
глаза, сейчас странно блестевшие при свете спички.
       – Дворкин! – сказал я.
       – Это мое имя, – снова ухмыльнулся он. – А твое?
       – Неужели вы не узнаете меня, Дворкин? – я зажег еще одну спичку и
поднес ее к своему лицу. – Посмотрите внимательнее. Забудьте волосы и
бороду. Добавьте сотню фунтов к моему телу. Вы ведь нарисовали меня со
всевозможными деталями на нескольких колодах игральных карт.
       – Корвин, – сказал он после недолгого раздумья. – Я тебя помню. Да,
помню.
       – Я думал, что вас давно нет в живых.
       – А я жив. Вот видишь? – и с этими словами он сделал передо мной
пируэт. – А как твой отец? Давно ты его видел? Это он засадил меня сюда.
       – Оберона больше нет. В Эмбере правит мой брат Эрик, и я – его узник.
       – Тогда я главнее тебя, потому что я узник самого Оберона.
       – Вот как? Никто из нас не знал, что Отец заключил вас в темницу.
       Я услышал как он заплакал.
       – Да, он мне не доверял.
       – Почему?
       – Я рассказал ему, что придумал способ уничтожить Эмбер. Я описал ему
ной способ, и он запер меня здесь.
       – Это было не очень хорошо с его стороны.
       – Знаю, но он предоставил мне прекрасные комнаты и кучу всякого
материала для моей работы. Только через некоторое время он перестал навещать
меня. Обычно он приводил с собой людей, которые показывали мне чернильные
пятна и заставляли меня рассказывать о них всякие истории. Это было просто
здорово. но однажды я рассказал историю, которая мне не понравилась, и
человек превратился в лягушку. Король был очень сердит, когда я отказался
превратить его обратно, но прошло так много времени с тех пор, как я хоть с
кем-то разговаривал, что я даже согласился бы сейчас снова превратить его
обратно в человека, если, конечно, король еще этого хочет. Однажды...
       – Как вы попали сюда, в мою камеру?
       – Но я ведь уже сказал тебе: просто прошел.
       – Сквозь стену?
       – Ну конечно, нет. Сквозь Отражение стены.
       – Никто не может ходить по Отражениям в Эмбере. В Эмбере нет
Отражений.
       – Видишь ли... я сжульничал, – признался он.
       – Как?
       – Я нарисовал новую Карту и прошел сквозь нее, чтобы посмотреть, что
новенького с этой стороны стены. Ох, ты!... Я только что вспомнил! Ведь я не
могу попасть без нее обратно. Придется нарисовать новую. У тебя есть
что-нибудь перекусить? И чем можно рисовать? И на чем рисуют?
       – Возьмите кусок хлеба, – сказал я ему, протягивая свой скудный обед
и кусок сыра за компанию.
       – Спасибо тебе, Корвин.
       И он накинулся на хлеб и сыр, как будто не ел целую вечность, а потом
выпил всю мою воду.
       – А теперь, если ты дашь мне перо и кусок пергамента, я вернусь к
себе. Я хочу успеть дочитать одну книгу. Приятно было поговорить с тобой.
Жаль, что так вышло с Эриком. Может быть, я еще наведаюсь к тебе, и мы еще
поговорим. Если ты увидишь своего отца, пожалуйста, передай ему, чтобы он не
сердился на меня за то, что я превратил его человека в...
       – У меня нет ни пера, ни пергамента, – ответил я.
       – Боже, – сказал он. – Ну, это уже совсем не цивилизованно.
       – Знаю. Но с другой стороны, Эрика и нельзя назвать цивилизованным
человеком.
       – Ну, хорошо, а что у тебя есть? Моя комната нравится мне как-то
больше, чем это место. По крайней мере, там светлее.
       – Вы пообедали со мной, а сейчас я хочу попросить вас об услуге. Если
вы выполните мою просьбу, я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы
примирить вас с отцом.
       – А чего тебе надо?
       – Я долгое время наслаждался вашим искусством, и есть картина, которую
мне всегда хотелось иметь именно в вашем исполнении. Помните ли вы маяк на
Кабре?
       – Ну конечно. Я был там много раз. Я знаю его хранителя Жупена.
Бывало, я часто играл с ним в шахматы.
       – Больше всего на свете, почти всю жизнь, я мечтал увидеть один из тех
магических набросков этой серой башни, нарисованных вашей рукой.
       – Очень простой рисунок, и довольно приятный, не могу не согласиться.
В прошлом я действительно несколько раз делал наброски этого места, но
как-то никогда не доводил их до конца. Слишком много было другой работы. Но
если хочешь, я тебе нарисую то, что помню, а потом передам.
       – Нет. Мне бы хотелось что-нибудь более постоянное, чтобы я все время
мог держать этот рисунок перед глазами в своей камере, чтобы он утешал меня
и всех других узников, которых посадят сюда после меня.
       – Вполне понимаю, но на чем же мне нарисовать?
       – У меня здесь есть стило, – сказал я (к этому времени ручка ложки
здорово поистерлась и заострилась), – и мне бы хотелось, чтобы вы
нарисовали эту картину на дальней стене, чтобы я мог глядеть на нее, когда
прилягу отдохнуть.
       Он довольно долго молчал, наконец заметил:
       – Здесь очень плохое освещение.
       – У меня есть несколько коробков спичек, и я буду зажигать их по одной
и держать перед вами. Если не хватит спичек, можно будет спалить солому.
       – Не могу сказать, чтобы это были идеальные рабочие условия...
       – Знаю, и заранее прошу прощения за это, великий Дворкин, но они
лучшие из тех, которые я могу предложить. Картина, написанная вашей рукой
мастера, осветит мое жалкое существование и согреет меня здесь в темнице.
       Он опять ухмыльнулся.
       – Хорошо. Но ты должен мне обещать, что посветишь мне потом, чтобы я
мог нарисовать картину и попасть к себе домой.
       – Обещаю, – ответил я и сунул руку в карман.
       У меня было три полных коробка и часть четвертого. Я сунул ложку ему в
руку и подвел к стене.
       – Появилось ли у вас чувство инструмента?
       – Да это ведь заостренная ложка, верно?
       – Верно. Я зажгу вам спичку, как только вы скажете, что готовы. Вам
придется рисоваь быстро, потому что мой запас спичек ограничен. Половину
спичек я израсходую на рисунок маяка, а вторую половину – на то, что
подскажет вам ваше воображение.
       – Хорошо.
       Я зажег спичку, и он начал вычерчивать линии по сырой серой стене.
       Первым делом он очертил большой прямоугольник, как раму для своего
наброска. Затем, в результате нескольких быстрых четких штрихов, начал
вырисовывать маяк. Это было просто удивительно, но этот старый нелепый
человек сохранил все свое прежнее искусство.
       Когда каждая спичка догорала до половины, я плевал на большой и
указательный пальцы левой руки и брался уже за сгоревший конец, чтобы ни
одна секунда драгоценного времени не пропала даром.
       Когда первый коробок кончился, он уже дорисовал башню и работал над
морем и небом. Я вдохновлял его, издавая восхищенные возгласы с каждым
движением его руки.
       – Великолепно, просто великолепно, – сказал я, когда он почти
закончил.
       Затем он заставил меня потратить еще одну спичку, потому что он забыл
подписаться под картиной. К этому времени моя вторая коробка спичек почти
иссякла.
       – А сейчас давайте восхищаться этой картиной вместе, – сказал он.
       – Если вы хотите вернуться к себе, то вам придется оставить это
восхищение лично мне. У нас слишком мало спичек, чтобы заниматься критикой.
       Он немного поворчал, но все же подошел к другой стене и начал рисовать,
как только я зажег спичку. Он быстро набросал крошечный кабинет, стол, череп
на столе, стены, заставленные книгами до самого потолка.
       – Теперь хорошо, – удовлетворенно пробурчал он.
       В это время третья коробка моих спичек кончилась, и я начал остатки
четвертой. Пришлось потратить еще шесть спичек, пока он что-то исправлял в
своей картине и подписывался.
       Он сконцентрировался на картине, когда я зажег следующую спичку, у меня
осталось всего две, а затем сделал шаг вперед и исчез.
       Этой спичкой я обжегся, так что даже выронил ее из рук. Она упала на
сырую солому и, зашипев, погасла.
       Я стоял, весь дрожа, полный каких-то смешанных чувств, а затем я вновь
услышал его голос и почувствовал его присутствие рядом с собой.
       – Знаешь, что мне только что пришло в голову? – спросил он. – А как
ты будешь любоваться моей картиной, когда здесь так темно?
       – О, я вижу в темноте. Мы с ней жили так долго вместе, что стали
друзьями.
       – А, понимаю. Мне просто стало любопытно. Посвети-ка мне, чтобы я
снова мог попасть к себе.
       – Хорошо, – сказал я, беря в руки свою предпоследнюю спичку. – Но в
следующий раз, если захотите навестить меня, то приходите со своими
спичками, потому что мне светить будет нечем. Спички кончились.
       – Хорошо.
       Я зажег спичку, он уставился на свой рисунок, подошел к нему и еще раз
исчез.
       Я быстро повернулся и посмотрел на маяк Кабры, прежде чем спичка
погасла. Да, в этом рисунке чувствовалась сила. Та самая сила. Сослужит ли
моя последняя спичка мне верную службу?
       Я был уверен, что нет. Мне нужно было долго концентрироваться, чтобы
использовать Карту как способ побега. Что я мог поджечь? Солома была слишком
сырой и могла не загореться. Это будет просто ужасно – иметь выход, дорогу
к свободе здесь, со мной, и не быть в состоянии им воспользоваться. Мне
нужен был огонь, который продержался бы совсем недолго.
       Мой матрац!
       Это был льняной тюфяк, набитый соломой. Эта солома, наверняка, будет
суше, да и лен неплохо горит.
       Я расчистил пол перед собой до самого камня. Затем поискал вокруг себя
заостренную ложку, чтобы вспороть матрац. Тут я выругался. Дворкин унес ее.
Изо всех сил я принялся раздирать матрац. Наконец послышался треск
разрываемого материала, и я вытащил из середины сухую солому. Я сложил ее
небольшой кучкой, а рядом положил материю в качестве дополнительного
топлива, если оно понадобиться.
       – Чем меньше дыма, тем лучше, – подумал я. – Он только привлечет
внимание, если вдруг мимо пройдет стражник. Однако это было маловероятно,
потому что пищу мне уже принесли, а кормили меня здесь один раз в день.
       Я зажег последнюю спичку, потом использовал ее на то, чтобы заставить
разгореться спичечный коробок, в котором она лежала. Когда коробок
загорелся, я положил его на солому.
       У меня почти ничего не вышло. Солома оказалась более мокрой, чем я
предполагал, хотя я и достал ее из самой середины матраца. Но в конце концов
появился маленький огонек. Для этого мне пришлось сжечь два своих пустых
коробка, и я был рад, что догадался не выбрасить их.
       Когда я кинул в огонь третий пустой коробок, я выпрямился, держа солому
в руках на полотне, и посмотрел на картину.
       Стена осветилась. Когда пламя поднялось выше, я сконцентрировался на
башне и начал вспоминать ее. Мне показалось, что я услышал крик чаек. Подуло
свежим, напоенным солоноватым морским запахом, бризом, и, по мере того, как
я смотрел, место это становилось все реальнее и реальнее.
       Я бросил загоревшееся полотно на пол, и пламя стихло на минуту, а затем
разгорелось с новой силой. Все это время я ни на миг не отрывал глаз от
рисунка.
       Волшебная сила все еще была здесь, в руках великого Дворкина, потому
что вскоре маяк начал казаться мне таким же реальным, как и камера. Затем он
стал единственной реальностью, а камера – всего лишь Отражением за моей
спиной. Я услышал плеск волн, почувствовал тепло солнца. Я сделал шаг
вперед, но нога моя коснулась не огня.
       Я стоял на песчаном скалистом уступе маленького острова под названием
Кабра, на котором располагался большой серый маяк, освещавший водный путь по
ночам для кораблей Эмбера. Эмбер находился сорока милями дальше, за моим
левым плечом.
       Я больше не был узником.



       13




       Я пошел к маяку и взобрался по каменным ступеням, ведущим к двери его
западного входа. Дверь была высокой, широкой и водонепроницаемой. К тому же
она была заперта. Позади меня, ярдах в трехстах, находилась небольшая бухта.
В ней были привязаны две лодки. Одна – обычная, весельная, другая – легкий
парусник с каютой. Они мягко покачивались на волнах, и на них светило яркое
красивое солнце. Я остановился ненадолго и посмотрел на них. Прошло так
много времени с тех пор, как я видел что-нибудь подобное, что эта обычная
картина показалась мне фантастической, и я с трудом подавил рыдание, готовое
вырваться у меня из груди. Я отвернулся и постучал в дверь.
       После того, как, по моим расчетам, прошло много времени, я снова
постучал.
       В конце концов я услышал изнутри какуюто возню, а потом дверь
распахнулась, заскрипев на ржавых петлях.
       Жупен – хранитель маяка – смотрел на меня, как бы изучая, налитыми
кровью глазами, и изо рта у него пахло виски. Он был около пяти с половиной
футов росту, но такой сгорбленный, что напоминал мне Дворкина. Борода у него
была такой же длины, как у меня, поэтому, естественно, казалась длиней, и
она была пепельно-серого цвета, если не считать нескольких желтых пятен у
самых пересохших губ. Кожа у него была такая же пористая, как у кожуры
апельсина, а ветер и солнце так обветрили ее и обожгли, что она напоминала
приятный цвет старинной мебели красного дерева. Как и большинство людей,
которые плохо слышат, он говорил громким голосом.
       – Кто вы? Что вам нужно? – спросил он.
       Если я был настолько неузнаваем в своем теперешнем состоянии, то я
решил, что не будет никакого вреда, если я сохраню свое инкогнито как можно
дольше.
       – Я – путешественник с юга, и совсем недавно потерпел
кораблекрушение, – сказал я. – Много дней меня носило по волнам; мне
повезло, и я ухватился за большой кусок дерева, и меня вынесло сюда, на этот
берег. Я проспал на берегу все утро. Совсем недавно я пришел в сознание и
нашел в себе достаточно сил, чтобы встать и подойти к этому маяку.
       Он сделал шаг вперед и взял меня за руку. Второй рукой он обнял меня за
плечи.
       – Входи, входи же. И обопрись на меня. Ну, ничего, ничего, все
обойдется. Пойдем со мной.
       Он привел меня в свои комнаты, в которых, на удивление, царил страшный
беспорядок. Они были завалены старыми книгами и всевозможными навигационными
приборами. Он сам не очень-то твердо держался на ногах, поэтому я старался
наваливаться на него не очень сильно, только достаточно для того, чтобы
поддержать его в убеждении, что я полностью истощен. С этой же целью я с
трудом оперся о косяк двери. Он подвел меня к своей койке, предложил мне
прилечь и ушел запереть дверь и приготовить мне что-нибудь поесть.
       Я снял ботинки, но ноги у меня были настолько грязные, что я опять их
одел. Если бы я действительно долго плавал в море, я никогда не был бы таким
грязным. Мне не хотелось, чтобы он так быстро уличил меня во лжи, поэтому я
натянул на себя одеяло и с удовольствием откинулся на постели.
       Жупен быстро вернулся с кружкой воды и кружкой пива, большим куском
говядины и толстым куском хлеба, положенными на деревянный поднос. Одним
взмахом руки он скинул с маленького столика все, что на нем лежало, а потом
ногой подвинул его к кровати. Потом он поставил на него поднос и велел мне
угощаться.
       Я не заставил себя упрашивать. Я набил себя до самого горла. Я пожирал
пищу. Я с'ел все, что только попалось мне на глаза. Я выпил обе кружки.
Затем я почувствовал, что смертельно устал. Жупен кивнул головой, когда
увидел, что у меня смыкаются веки, и сказал, чтобы я спал. Я сразу уснул.
       Когда я проснулся, наступила ночь, и я почувствовал себя значительно
лучше, чем за много-много недель. Я встал, прошел по помещению и вышел
наружу. Было холодновато, но небо было кристалльно чистым, и на нем,
казалось, горели миллионы звезд. На вершине башни вспыхнул огонь, бросив
отсветы мне в спину, потом потух, потом снова вспыхнул, а затем потух. Вода
была холодной, но я должен был привести себя в порядок. Я тщательно вымылся,
постирал одежду и выжал ее. Я занимался этим около часа. Затем я вернулся на
маяк, повесил одежду на спинку старого стула, чтобы она высохла, забрался
под одеяло и опять уснул.
       Наутро, когда я проснулся, Жупен уже был на ногах. Он приготовил мне
огромный завтрак, и я поступил с ним так же, как и с ужином. Затем я одолжил
у него бритву, серкало, ножницы и, как сумел, побрился и подстриг себе
волосы. Потом я опять выкупался, и когда я одел на себя свою чистую, крепкую
от соли одежду, я почти почувствовал себя человеком.
       Когда я вернулся с моря, Жупен уставился на меня и сказал:
       – Что-то ты кажешься мне знакомым, парень.
       Я пожал плечами.
       – Расскажи мне о своем кораблекрушении.
       Я рассказал. Да, но как! С какими подробностями! Я не упустил даже того
трагического момента, когда с треском сломалась и рухнула на палубу
грот-мачта. Он потрепал меня по плечу и налил виски. Потом он дал закурить
мне сигарету и держал огонь, пока она не загорелась.
       – Отдыхай здесь спокойно, – сказал он мне. – Я свезу тебя на берег,
когда захочешь, или посигналю проходящему кораблю, если он будет тебе
знаком.
       Я воспользовался его гостеприимством. Пока не мог поступить иначе. Я ел
его пищу и пил его виски, и взял у него чистую рубашку, которая была ему
слишком велика. Она принадлежала его другу, который утонул в море.
       Я оставался с ним три месяца и постепенно набрался сил. Я, конечно,
помогал ему, чем мог – следил по ночам за маяком, когда он бывал слишком
пьян, убирал все комнаты в доме, даже выкрасил две из них и заменил оконные
переплеты – и вместе с ним смотрел на море, когда бывали штормы.
       Как я выяснил, он совсем не интересовался политикой. Ему было
безразлично, кто правил в Эмбере. Насколько он судил, все мы, все до
единого, были разгильдяи. Пока он мог обслуживать свой маяк, есть хорошую
пищу и пить вкусное вино, а также составлять морские карты так, чтобы ему
никто не мешал, ему было просто наплевать, что при этом происходит на
берегу. Он нравился мне все больше и больше, а так как я тоже кое-что знал о
старых морских картах, мы проводили много вечеров, внося в них исправления.
Много лет тому назад я отпавился в путешествие на корабле далеко на север, и
я составил для него новую карту, основанную на том, что я лично помнил. Это,
казалось, доставило ему огромное удовольствие, так же, как и мое описание
тех вод.
       – Кори (так я ему назвался), мне бы хотелось отплыть с тобой вдвоем
когда-нибудь, – сказал он. – Я сначала не понял, что ты был капитаном
корабля.
       – Кто знает, – ответил я. – Ведь ты тоже когда-то был капитаном,
верно?
       – Откуда ты знаешь?
       – Все эти навигационные приборы, которые здесь собраны, и твоя любовь
к составлению карт, к тому же ты ведешь себя, как человек, привыкший
повелевать, – ответил я.
       – Да, – улыбнулся он, – это так. Когдато я командовал кораблем на
протяжении лет ста. Но это было так давно... Давай лучше выпьем.
       Я сделал маленький глоток и отставил рюмку в сторону. Я прибавил в весе
фунтов сорок за те месяцы, что провел у него, и я боялся, что он узнает
меня. Может, он выдаст меня Эрику, может, нет. Я думал, что нет. Но мне не
хотелось рисковать.
       Иногда, сидя у огня маяка, я размышлял:
       "Надолго ли я еще останусь здесь?"
       – Ненадолго, – решил я, добавляя в лампу несколько капель жира, –
нет, недалго. Я знал, что приближается время, когда мне предстоит
отправиться в путь и вновь идти по Отражениям. Затем, однажды, я
почувствовал давление, мягкое, вопросительное. Но я не знал, кто это мог
быть.
       В ту же секунду я остановился как вкопанный, закрыл глаза и заставил
себя ни о чем не думать. Прошло, по меньшей мере, пять минут, пока это
вопросительное давление не прошло. Тогда я принялся ходить и размышлять, и
тут улыбнулся, глядя, КАК я хожу. Я подсознательно ходил по тому небольшому
расстоянию, которое мне позволяла моя камера там, в Эмбере.
       Кто-то только что попытался связаться со мной через мою Карту. Был ли
это Эрик? Стало ли ему наконец известно, что я бежал, и не он ли пытается
таким образом обнаружить меня? Я не был уверен. Я чувствовал, что он теперь
боится ментального контакта со мной. Тогда Джулиан? Или Жерар? Каин? Кто бы
это ни был, я закрылся от него полностью, это я знал. И я откажусь от такого
контакта с любым членом моей семьи. Может, я и пропущу таким образом
какие-нибудь важные новости или чью-нибудь дружескую, нужную мне помощь, но
я не мог рисковать. Попытка контакта и моя блокировка оставили от себя
странное действие: я задрожал от холода. Меня затрясло. Я думал об этом весь
день и решил, что пришла пора мне пускаться в путь. Мало было для меня
хорошего в том, что я оставался так близко от Эмбера – ведь я был еще очень
уязвим. Я оправился вполне достаточно для того, чтобы идти по Отражениям,
чтобы найти то место, куда мне следовало прийти, если я хотел, чтобы Эмбер
когда-нибудь был моим. Пока я жил с Жупеном, размеренная жизнь внесла покой
в мою душу. Мне будет тяжело расстаться с ним – я успел полюбить его.
       И все же вечером, после нашей традиционной партии в шахматы, я сказал
ему о намерении продолжать свой путь. Он налил нам виски и поднял рюмку,
сказав:
       – Счастливого пути, Корвин. Надеюсь, что мы увидимся когда-нибудь.
       Я не стал его спрашивать ни о чем, когда он назвал мое настоящее имя, и
он улыбнулся, поняв, что я ничем не выдал удивления.
       – Мне было хорошо здесь с тобой, Жупен. Если мне удастя то, что я
задумал, я не забуду, что ты сделал для меня.
       – Мне ничего не нужно, – покачал он головой. – Я счастлив тем, что
имею, делаю то, что я делаю. Я радуюсь, обслуживая этот дурацкий маяк. Это
– моя жизнь. И если тебе удастся то, что ты задумал, нет, не говори мне об
этом, пожалуйста! Я ничего не хочу знать! Я просто буду надеяться, что ты
иногда заглянешь ко мне на огонек сыграть партию-другую в шахматы.
       – Обязательно, – пообещал я.
       – Если хочешь, утром можешь взять "Бабочку".
       "Бабочка" – это его парусное судно.
       – Прежде чем ты уйдешь, я хочу предложить тебе взять мою подзорную
трубу, взобраться на башню и посмотреть назад, на Гарнатскую Долину.
       – Что я там могу увидеть?
       – Об этом тебе лучше судить самому, без помошников, – пожал он
плечами.
       – Хорошо, я сделаю это, – кивнул я.
       Затем мы много пили, пока не почувствовали себя совершенно расковано, а
затем принялись устраиваться на ночлег. Мне будет недоставать старика
Жупена. За исключением Рейна, он был единственным другом, которого я нашел
при своем возвращении. Засыпая, я подумал о долине, которая стала простыней
огня в тот день, когда мы проходили ее с войском. Что необычного могло там
происходить сейчас, четыре года спустя?
       Мне снились тревожные сны об оборотнях и шабашах. Я спал, и над моей
головой всходила полная луна.
       Когда я поднялся, только-только начало светать. Жупен еще спал, и я был
рад, потому что мне не хотелось устраивать никаких особых прощаний, и у меня
было странное чувство того, что я вижу его в последний раз.
       Я взобрался на башню, в комнату, где горел огонь маяка, захватив с
собой подзорную трубу. Я подошел к окну, выходящему на берег, и стал
смотреть в нее на долину. Над лесом висел туман. Это был холодный, мокрый
туман, который, казалось, прилипал к вершинам низкорослых деревьев. Деревья
были черными, и ветви их переплетались вместе, как скрюченные пальцы
паралитиков. Среди них мелькали какие-то непонятные черные животные, и по
внешнему виду я понял, что это были не птицы. Может быть, летучие мыши?
Какое-то злобное присутствие чувствовалось в этом лесу, и неожиданно я
понял, что это.
       Все это я сделал своим проклятьем. Я переродил мирную Гарнатскую Долину
в то, что она сейчас собой представляет; это был символ моей ненависти к
Эрику и всем тем, кто сражался за него, позволил ему захватить власть,
выжечь мне глаза каленым железом. Мне не нравилось, как выглядит этот лес, и
когда я на него смотрел, я понял, как воплотилась в жизнь моя ненависть. Я
знал, потому что это все было частью меня.
       Я создал новый ход в реальный мир. Гарнат сейчас был тропинкой сквозь
Отражения, мрачные и суровые. Только злое, дурное могло идти по этой
тропинке. Это и был источник тех ЧУДОВИЩ, о которых говорил Рейн, чудовищ,
которые беспокоили Эрика. Хорошо, в определенном смысле конечно, если эта
борьба отвлечет его от всего остального. Но когда я опустил подзорную трубу,
я никак не мог избавиться от чувства, что я сделал что-то плохое. В то время
я еще не знал, что когданибудь увижу свет.
       Но сейчас, когда зрение ко мне вернулось и я вновь на свободе, я понял,
что выпустил из бутылки Джинна, которого очень тяжело будет загнать обратно.
Даже сейчас, без трубы, я видел, как каки-то странные формы двигались в этом
выжженом лесу. Я сделал то. что никто и никогда до меня не делал со времени
правления Оберона: открыл новый путь в Эмбер. И я открыл его только для
плохого. Придет день, когдакороль Эмбера, кем бы он ни был, будет стоять
лицом к лицу с проблемой, как закрыть этот путь. Я знал все, глядя туда,
вдаль, все понимая, потому что это было моим созданием, продуктом моей боли,
гнева, ненависти. Если я когда-нибудь выиграю битву за Эмбер, то мне
придется разбираться с делом рук своих, а это всегда нелегко. Я вздохнул.
       Ну что ж, пусть быдет так, – решил я. – А тем временем Эрику будет
чем заняться, чтобы не скучать.
       Я быстро перекусил, снарядил "Бабочку", натянул паруса, оттолкнулся от
берега и сел за руль. Жупен обычно вставал в этот час. Но, может быть, он
тоже не любил долгих прощаний.
       Я направил лодку к ближайшей земле, такой же сияющей, как Эмбер, –
месту почти бессмертному, но которое больше не существует, практически не
существует. Это место пожрал Хаос много веков назад, но где-то от него
должно остаться Отражение. Мне оставалось только найти его, узнать и сделать
опять своим, как это было в давние времена. Затем, когда за мной будут
стоять войска, я сделаю еще одну вещь, которой не знал Эмбер. Я еще не знал,
как это сделаю, но обещал себе, что в день моего возвращения в бессмертный
город, повсюду будут полыхать выстрелы пушек. Когда я отплыл в Отражение,
белая птица моей судьбы прилетела и уселась на мое правое плечо, и я написал
записку, привязал к ноге птицы и послал ее в путь. В записке было написано:
"Я ИДУ", и стояла моя подпись.
       Я не успокоюсь, пока не отомщу и трон не окажется моим, и тогда, милый
принц, прощайте все те, кто стоит мржду мной и моей целью.
       Солнце висело низко, над моим левым плечом, а ветры надували паруса и
несли меня вперед. Я выругался, а потом засмеялся.
       Я был свободен, и я бежал, но пока мне удавалось все. И у меня появился
тот шанс, о котором я мечтал.
       Черная птица моей судьбы прилетела и уселась мне на левое плечо, и я
написал записку, привязал к ноге птицы и послал ее на запад.
       В записке было написано: "ЭРИК, Я ВЕРНУСЬ".
       И стояла подпись: "КОРВИН – ПОВЕЛИТЕЛЬ ЭМБЕРА".
       Демон-ветер нес меня к востоку от солнца.




–––––––––––––––––––––––––––––––-

Ружья Авалона


       1



       Сойдя на берег, я сказал:
       – Прощай, "Бабочка".
       Парусник медленно развернулся и поплыл в глубину вод. Я знал, что он
вернется в бухточку Кабры, потому что маяк находился недалеко от
отражения, на котором я высадился.
       Обернувшись, я посмотрел на темную линию деревьев, понимая, что мне
предстоит долгий путь. Я пошел вперед, производя нужные изменения. В
молчаливом лесу царил предрассветный холодок, и это было здорово.
       Я еще не добрал в весе фунтов пятьдесят, изредка у меня рябило в
глазах, но постепенно я обретал прежнюю форму. Сумасшедший Дворкин помог
мне бежать из темницы Эмбера, пьянчужка Жупен окончательно поставил меня
на ноги, и теперь я хотел найти подобие отражения, которого больше не
существовало. Избрав тропинку, я продолжал идти вперед.
       Через некоторое время я остановился у высокого дерева, которое и
должно было стоять на этом самом месте, засунул руку в большое дупло,
вытащил свою серебряную шпагу и пристегнул ее к поясу. То, что она
осталась в Эмбере, не имело ровным счетом никакого значения. Сейчас она
была здесь, потому что лес находился на отражении.
       Я шел в течении нескольких часов, оставляя невидимое солнце за левым
плечом, затем немного передохнул и снова пустился в путь. Мне было приятно
смотреть на опавшие листья, камни, пни, зеленеющие деревья, траву, темную
землю. Я с наслаждением впитывал в себя маленькие запахи жизни,
прислушивался к жужжащим, звенящим и чирикающим звукам вокруг. Боже! Как я
восторгался своими глазами! Чувства, которые я испытывал после четырех лет
полной тьмы, невозможно было передать словами. А ощущать свободу...
       Полы моего старенького рваного плаща раздувались и хлопали под
порывами ветра. Должно быть, я выглядел сейчас лет на пятьдесят: худой,
если не тощий и с морщинистым лицом. Разве кто-нибудь сможет меня узнать?
       Я шел, меняя отражение за отражением, но так и не попал куда хотел.
Наверное я стал излишне сентиментален. Вот что произошло...
       На обочине дороги я увидел семь человек: одного живого и шесть
мертвых. Трупы лежали в самых разнообразных позах, и из многочисленных
отсеченных конечностей кровь давно перестала течь. Оставшийся в живых
находился в полусидячем положении и опирался на покрытый мхом ствол
гигантского дуба, держа шпагу поперек колен. Его серые глаза были открыты
и подернуты поволокой, костлявые пальцы судорожно сжаты, глубокая рваная
рана в боку сильно кровоточила. Доспехов на нем, в отличие от некоторых
мертвецов, не было. Дышал он медленно и, насупив мохнатые брови, не
отрывал взгляда от ворон, которые выклевывали глаза трупам. Меня он,
казалось, не заметил.
       Я поднял капюшон плаща и опустил голову, пряча лицо. Потом сделал
несколько шагов вперед. Когда-то я знал этого человека, а может,
такого-же, как он, хотя с тех пор прошло много лет.
       Когда я приблизился, он чуть поднял шпагу, направив острие мне в
грудь.
       – Я – друг, – сказал я. – Хотите глоток воды?
       Какое-то мгновение он колебался, затем кивнул.
       – Да.
       Я протянул ему открытую фляжку; он выпил, закашлялся и снова
приложился к горлышку.
       – Благодарю вас, сэр, – произнес он, отдышавшись. – Жаль, у вас нет
ничего покрепче. Черт бы побрал эту царапину!
       – Есть и покрепче. А вам можно?
       Вместо ответа он протянул руку и я дал ему другую фляжку. После
первого глотка водки, которую пьет Жупен, он закашлялся секунд на
двадцать, не меньше, а затем улыбнулся левой стороной рта и доверительно
мне подмигнул.
       – Сразу полегчало. Не возражаете, если я смочу этой штукой свой бок?
Жаль, конечно, хорошего напитка, но...
       – Забирайте все, если надо. Но ведь у вас трясутся руки. Хотите,
помогу?
       Он кивнул, и я расстегнул его кожаную куртку, не обращая внимания на
многочисленные царапины на руках, груди и плечах, а затем срезал кинжалом
рубашку, прилипшую к ране. Рана выглядела достаточно неприятно и тянулась
по всему животу, доходя до верхней части бедра. Стянув ее края руками, я
вытер кровь шейным платком.
       – Начали, – сказал я. – Сожмите зубы и отвернитесь.
       Когда я начал лить водку на открытую рану, тело его судорожно
дернулось, потом задрожало мелкой дрожью. Но он так и не вскрикнул. Я был
уверен, что он смолчит. Сложив платок в несколько раз, я положил его на
рану и туго перевязал полосой, которую оторвал от полы плаща.
       – Хотите еще выпить? – спросил я.
       – Воды. И мне необходимо хоть немного поспать.
       Он сделал несколько глотков и голова его склонилась на грудь. Я
соорудил ему некоторое подобие подушки, накрыл плащами мертвецов, сел
рядом и стал наблюдать за красивыми черными птичками.


       Он меня не узнал. Неудивительно. Если бы я ему открылся, он, возможно
вспомнил бы меня – ведь мы были знакомы, хотя никогда не встречались.
       Я отправился в далекое путешествие на поиски отражения, которое
когда-то хорошо знал. Правда, оно было уничтожено, но я мог воссоздать
его, поскольку Эмбер отбрасывает бесконечное количество отражений и любой
человек королевской крови может управлять ими, как ему заблагорассудится.
В моих жилах текла королевская кровь. Если вам больше нравится, можете
называть отражения параллельными мирами, альтернативными вселенными или
плодом воображения расстроенного мозга. Лично я – впрочем, как и все мои
братья и сестры – называю их отражениями. Таким образом, можно сказать,
что каждый из нас выбирает нужную ему вероятность и создает собственный
мир. И хватит об этом.
       На паруснике, а затем пешком я отправился в Авалон.
       Я жил там много веков назад. Это долгая, сложная, удивительная и
болезненно-мучительная история, и, может, я расскажу ее потом, если
останусь в живых и успею закончить свое повествование.
       Я подходил все ближе и ближе к Авалону, когда увидел раненого рыцаря
и шесть трупов. Я, конечно, мог пройти мимо и на другом участке дороги
встретится с рыцарем, убившим шестерых бандитов и не получившим не
царапины, или, наоборот, с шестью целыми и невредимыми бандитами, которые
весело смеялись бы, стоя над трупом рыцаря. Впрочем, многие скажут, что
это не имеет значения, так как я перечисляю лишь вероятности, каждая из
которых существует на одном из отражений.
       Окажись на моем месте любой из членов нашей семьи – пожалуй, за
исключением Жерара и Бенедикта, – он прошел бы мимо, не останавливаясь, ни
на секунду не задумавшись. А я в последнее время стал настоящим мямлей.
Раньше я таким не был. Возможно, пребывание на отражении земля смягчило
мой характер, а может, длительное заключение в темнице Эмбера заставило
по-иному относится к человеческим страданиям. Не знаю. Знаю только, что не
смог остаться равнодушным, встретившись с тяжело раненым человеком,
двойник которого был когда-то моим другом. Но если бы я прошептал ему на
ухо свое имя, то скорее всего услышал бы в ответ проклятья и наверняка
приобрел смертельного врага.
       Что ж, долги надо отдавать. Я помогу ему, чем смогу, а затем пойду
своей дорогой. Вряд ли я задержусь здесь надолго, и мне будет приятно
оставить о себе добрую память.
       Через несколько часов он проснулся.
       – Привет, – сказал я, вынимая пробку из фляжки с водой. – Хотите
пить?
       Он протянул руку и, напившись, облегченно вздохнул.
       – Спасибо. А теперь прошу простить меня за плохие манеры, ведь я не
успел представиться. Но...
       – Я вас знаю, – перебил я. – Меня зовут Кори.
       Он вопросительно поднял бровь, словно на языке у него вертелся
вопрос: "Кори, кто?", Но промолчал, понимающе кивнув.
       – Очень рад, сэр Кори, – обратился он ко мне, как к равному. –
Примите мою глубокую благодарность за все, что вы сделали.
       – Лучшей благодарностью для меня является то, что вам стало легче, –
не ударил я в грязь лицом. – Хотите перекусить?
       – Да, если можно.
       – Могу предложить вяленое мясо и хлеб, правда черствый. И большую
головку сыра. Кушайте на здоровье.
       Он не заставил себя долго упрашивать.
       – А вы не составите мне компанию, сэр Кори?
       – Я пообедал, пока вы спали. – Я многозначительно посмотрел на
мертвых бандитов. Он улыбнулся. – ...Неужели вы справились с ними в
одиночку? – спросил я. – Он кивнул. – Великолепно! Так что же мне с вами
делать?
       Он попытался заглянуть мне в глаза, но у него ничего не вышло.
       – Не понимаю, что вы хотите этим сказать.
       – Куда вы идете?
       – Мои друзья живут примерно в пяти лигах к северу. Встреча с
бандитами лишила меня возможности добраться до них. Сильно сомневаюсь, что
найдется на свете человек, который смог бы взвалить меня на спину и
пронести пять лиг. Это и дьяволу не под силу! Если бы я выпрямился во весь
рост, вы бы поняли, что я имею в виду, сэр Кори.
       Я молча встал, вытащил шпагу и одним ударом свалил молодое деревце
примерно двух дюймов толщины. Затем я срубил у него ветки и укоротил до
нужной длины. Сделав то же самое со вторым деревцем, я соорудил некое
подобие носилок, используя ремни и плащи мертвецов.
       – Удары вашей шпаги смертельны, сэр Кори. К тому же она, кажется,
серебряная.
       – Вы в состоянии совершить небольшое путешествие? – спросил я.
       Грубо говоря, пять лиг – примерно пятнадцать миль.
       – А что будет с покойниками?
       – Может, вы хотите предать их земле согласно христианскому обычаю?
Черт с ними! Природа позаботится о том, что ей принадлежит. Нам пора
уходить. Трупы уже начали смердеть.
       – Хорошо бы их чем-нибудь прикрыть. Они честно бились и заслуживают
уважения.
       Я вздохнул:
       – Будь по-вашему, если это поможет вам спокойно спать. Лопаты у меня
нет, так что придется завалить их камнями. Не обессудьте, но могила будет
общей.
       – Конечно, – сказал он. – И спасибо вам большое.
       Я уложил шесть тел рядом, одно подле другого. Раненый рыцарь что-то
забормотал себе под нос – похоже молитву.
       Камней повсюду валялось великое множество, поэтому я работал быстро,
выбирая самые большие, чтобы долго не возится. В этом и заключалась моя
ошибка. Один из камней весил фунтов четыреста, и я не стал катить его, а
просто поднял и поставил на место.
       Я услышал изумленный возглас, который говорил о том, что рыцарь
прекрасно понял, сколько весит этот камень.
       Я выругался про себя. Потом – вслух!
       – Вот черт, чуть было не надорвался!
       Я стал выбирать камни поменьше и, завалив тела, выпрямился.
       – Все. Теперь вы готовы?
       – Да.
       Я поднял его на руки и положил на носилки. Когда я укладывал его, он
изо всех сил стиснул зубы.
       – В какую сторону надо идти? – спросил я.
       – В обратную. Свернете налево и дойдете до развилки. Потом свернете
направо. А как же вы меня...
       Не говоря не слова я взял носилки, как мать берет перепеленатого
ребенка, и пошел по дороге.
       – Кори? – сказал он.
       – Что?
       – Вы один из самых сильных людей, которых я когда-либо встречал, и
мне кажется, я должен вас знать.
       Чуть помедлив, я небрежно заметил:
       – Стараюсь все время поддерживать форму. Живу на свежем воздухе,
занимаюсь физическим трудом...
       – И голос ваш кажется мне знакомым...
       Он приподнялся, пытаясь рассмотреть мое лицо, и я решил как можно
скорее переменить тему разговора.
       – Куда мы идем?
       – В крепость, которая принадлежит Ганелону.
       – Этому сутяге! – воскликнул я, чуть не выронив носилки.
       – Хоть я и не понимаю значения произнесенного вами слова, – заявил
он, – ваш тон говорит о том, что оно оскорбительно. Если это действительно
так, я вынужден требовать сатисфакции...
       – Минуточку, – перебил я. – У меня такое ощущение, что мы говорим о
двух разных людях с одинаковым именем. Приношу свои извинения.
       Сквозь ткань носилок я почувствовал, как напрягшееся тело
расслабилось и обмякло.
       – Несомненно, так оно и есть.
       Я продолжал идти по дороге и вскоре свернул налево. Он заснул, даже
захрапел, и тогда я ускорил шаг, а потом перешел на бег. В голову мне
пришла мысль о том, что у шестерых бандитов, чуть было не отправивших
рыцаря на тот свет, имеются товарищи, которые могут устроить засаду и
напасть на меня, выскочив из-за какого-нибудь куста.
       Когда мой подопечный заворочался и вздохнул, я вновь перешел с бега
на обычный шаг. К этому времени я уже прошел развилку дороги и свернул
направо.
       – Кажется, я спал, – заявил рыцарь.
       – ...и храпели, – добавил я.
       – Сколько мы прошли?
       – Около двух лиг.
       – И вы не устали?
       – Немного устал, – признался я. – Но отдыха пока не требуется.
       – О боже! – воскликнул он. – Признаться, я рад, что мы с вами не
враги. Послушайте, а вы уверены, что вы не дьявол?
       – Конечно, дьявол, – ответил я. – Разве вы не чувствуете запах серы?
И мое левое копыто сейчас отвалится от усталости.
       Он и в самом деле несколько раз потянул носом воздух, прежде чем
усмехнуться шутке, что меня задело.
       Вообще-то, по моим подсчетам, мы прошли уже больше четырех лиг, и я
надеялся, что он опять заснет, и все расстояния у него в голове
перепутаются. Руки мои налились свинцовой тяжестью.
       – Почему бандиты на вас напали? – спросил я.
       – Они были хранителями Круга. Одержимыми. И давно перестали походить
на людей. Нам надо молиться богу, сэр Кори, чтобы души их нашли покой.
       – Хранителями Круга? Какого Круга?
       – Черного Круга, места беззакония, в котором обитают мерзкие твари. –
Он глубоко вздохнул. – Источника всех несчастий на нашей земле.
       – Эта земля не кажется особенно несчастной, – заметил я.
       – У Ганелона сильное княжество, и он может дать отпор любому врагу.
Но Круг расширяется, и я чувствую, что недалек день решительной битвы.
       – Ваши речи возбудили мое любопытство.
       – Сэр Кори, если вы до сих пор ничего не знали, постарайтесь забыть
то, что я рассказал. Обойдите Черный Круг стороной и идите своей дорогой.
И хотя я дорого бы дал, чтобы вы сражались в наших рядах, я не смею ни о
чем вас просить, потому что никто не может предугадать, чем закончится
битва.
       Дорога стала подниматься в гору, и внезапно сквозь просвет деревьев я
увидел знакомую мне до боли картину. От неожиданности я застыл на месте.
       – В чем дело? – спросил рыцарь, повернув голову. Затем,
присмотревшись, он облегченно вздохнул. – Оказывается, мы шли гораздо
быстрее, чем я думал. Это – замок Ганелона.
       Невольно я стал думать о Ганелоне, хотя это не доставило мне
удовольствия. Он был предателем и убийцей, которого я выставил из Авалона
и бросил на другом отражении и в другом времени – примерно так поступил со
мной брат Эрик. Жаль, если Ганелон окажется именно здесь. Это было
невероятно, но возможно. Он был обычным смертным, а я отправил его в
изгнание более шести веков назад, но по времени этого отражения могло
пройти всего несколько лет. Время – одна из функций отражений, и даже
Дворкин не знал всех его особенностей. А может, он-то как раз и знал, и
знание это свело его с ума. Как бы то не было, я не верил, что речь шла о
моем бывшем помощнике, товарище и старом недруге, потому что он никогда не
стал бы сопротивляться беззаконию, напротив, творил бы его, управляя
самыми мерзкими из всех тварей.
       Я подумал о человеке, которого нес на руках и который тоже жил в
Авалоне более шестисот лет назад. Время совпадало.
       Мне совсем не хотелось встречаться с Ганелоном и быть узнанным. Он
ничего не знал об отражениях и считал меня черным магом, который пощадил
его жизнь, но обрек на жалкое существование. И кто знает: предложи я ему
выбор, он мог бы предпочесть смерть изгнанию.
       Тем не менее раненый рыцарь нуждался в уходе и крыше над головой, и
поэтому я продолжал идти вперед.
       Все же интересно...
       Он меня вспомнил, хотя, конечно не узнал. Может, ему пришлось иметь
дело с моим двойником, который правил в этой стране, так похожей на
Авалон? А как меня примут, когда поймут, кто я такой?
       Солнце начало заходить. Подул прохладный ветерок. Мой подопечный
храпел вовсю, и я вновь перешел на бег. Мне вовсе не улыбалось встретиться
ночью в лесу с неизвестными тварями из какого-то Круга. Я бежал, наступая
на удлиняющиеся тени, и старался не думать о погоне, засаде и прочих
ненужных вещах. Мысли в моей голове окончательно перепутались, у меня
появилось странное предчувствие, и внезапно я услышал за своей спиной
мягкий топот: "Топ, топ, топ".
       Я положил носилки на землю, повернулся и вытащил шпагу из ножен.
       Две кошки.
       По внешнему виду – сиамские, но каждая – величиной с тигра. Твердый
взгляд ярко желтых глаз без зрачков.
       Когда я встал к ним лицом, они уселись и уставились на меня, не
мигая. Нас разделяло шагов тридцать. Кошка, сидевшая слева, открыла пасть,
и я поднял шпагу. "Интересно, зарычит она или замурлыкает?" – почему-то
подумал я.
       Но кошка заговорила:
       – Человек. Смертный.
       – И все еще живой, – сказала вторая кошка голосом первой.
       – Убьем его, – заявила первая.
       – А что делать с тем, кто его охраняет? Вид этой шпаги мне не
нравится.
       – Он смертный?
       – Подойдите и узнаете, – спокойно ответил я.
       – Он тощий и старый.
       – Но он нес тяжелую ношу быстро и не отдыхая. Давай зайдем с двух
сторон.
       Как только они встали, я бросился вперед, и правая кошка тут же
прыгнула на меня. Моя шпага расколола ей череп, прошла до лопаток. Я
быстро повернулся, и в это время вторая кошка проскользнула к носилкам. Я
рубанул сплеча.
       Удар пришелся по спине, и клинок вошел в тело, как в масло, разрубив
кошку пополам. Раздался дикий визг, напоминающий многократно усиленный
скрип мела по доске. Мохнатое тело вспыхнуло ярким пламенем. Первая кошка
тоже горела.
       Но та, которую я разрубил, еще была жива. Она посмотрела на меня,
встретилась со мной взглядом и не опустила сверкающих глаз.
       – Я умираю последней смертью, – сказала она, – а значит, я знаю тебя,
открыватель пути. Почему ты убиваешь нас?
       А затем голова ее загорелась.
       Я отвернулся, вытер клинок о траву и вложил шпагу в ножны. Потом
поднял носилки и, не обращая внимания на град сыпавшихся вопросов, пошел
вперед.
       Кажется, ситуация стала прояснятся.
       До сих пор я вижу во сне охваченную пламенем голову кошки и
просыпаюсь в дрожи и в поту, а ночь кажется мне темной и полной видений,
которые я никак не могу различить.
       Замок Ганелона окружал глубокий ров. Подъемный мост с четырьмя
башенками по углам был поднят и прикреплен к толстой крепостной стене, за
которой высились другие башни. Казалось, они достигали до неба и щекотали
животики низким тучным облакам, затмевающим ранние звезды и отбрасывающим
тени на высокий холм, на котором стоял замок. Ветер донес до меня неясный
шум голосов.
       Я остановился напротив моста, опустил носилки, сложил ладони рупором
и крикнул:
       – Э-гей! Ганелон! Два путника заплутали в ночи!
       Послышалось звяканье металла о камень, и я почувствовал, что меня
рассматривают. Я тоже поднял голову и прищурился, стараясь хоть что-нибудь
разглядеть, но ничего не увидел. Все-таки зрение не вернулось ко мне
полностью.
       – Кто там? – спросил громкий гулкий голос.
       – Ланс, тяжело раненый, которого я, Кори из Кабры, принес в замок.
       Я услышал, как часовой передал мои слова по цепочке. Спустя некоторое
время пришел ответ:
       – Отойдите в сторону! Сейчас мы опустим мост! Вы можете войти!
       Послышался тяжелый скрип, и деревянная конструкция легла на землю
рядом со мной. Я поднял носилки и пересек ров.
       Вот и весь сказ о том, как я принес сэра Ланселота дю Лака в замок
Ганелона, которому я верил, как брату. Иными словами не верил вовсе.
       Я очутился в толпе и, присмотревшись, понял, что окружен солдатами.
Враждебности они, однако, не проявляли, скорее наоборот – на лицах у
многих участливое выражение. Меня провели в большой двор, освещенный
множеством факелов. Повсюду лежали спальные мешки. Пахло потом, дымом,
лошадьми и готовящейся пищей. Похоже, здесь расположилась на ночлег
небольшая действующая армия.
       Люди подходили к нам, о чем-то спрашивали, но я не успел ничего
ответить, потому что сквозь толпу протолкались двое стражников,
вооруженных до зубов, и один из них обратился ко мне, слегка дотронувшись
до плеча:
       – Пойдемте с нами.
       Они встали у меня по бокам, и солдаты расступились давая нам дорогу.
Сзади послышался скрип поднимающегося моста. Мы вошли в замок, сложенный
из черного камня.
       Миновав большой зал и комнату похожую на приемную мы стали
подниматься по лестнице и на втором этаже остановились перед тяжелой
дубовой дверью. Стражник постучал.
       – Войдите, – произнес голос, который, к великому моему сожалению был
мне знаком. Мы вошли.
       Ганелон сидел за большим столом у широкого окна выходящего во двор.
На нем были черные брюки поверх черных сапог, черная рубашка и черная
кожаная куртка. На широком поясе висел кинжал с рукоятью в форме копыта.
Короткая шпага лежала на столе. У Ганелона были рыжие с проседью волосы и
борода. Его черные, как эбеновое дерево, глаза блестели.
       Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на двух стражников,
которые внесли в комнату носилки.
       – Положите его на мою кровать, – сказал он и добавил, не поворачивая
головы: – Родрик, займись им.
       Родрик, его врач, был старичком, который, как мне показалось, не мог
причинить пациенту особого вреда. Это меня утешило. В конце концов, я не
для того тащил Ланса пятнадцать миль, чтобы он истек кровью.
       Затем Ганелон обратился ко мне:
       – Где вы его нашли?
       – В пяти лигах к югу.
       – Кто вы такой?
       – Меня зовут Кори, – ответил я.
       Он пристально посмотрел на меня и чуть улыбнулся в густые усы. Губы у
него были тонкими и напоминали извивающихся червей.
       – На чьей вы стороне? – спросил он.
       – Не понимаю, что вы имеете в виду.
       Я слегка наклонился, чтобы спина моя выглядела сгорбленной. Говорил я
медленно, тихо и слегка заикаясь. Моя борода была длиннее, чем у Ганелона,
а забившаяся в нее дорожная пыль создавала впечатление седины. Я не
сомневался, что выгляжу как пожилой человек.
       – Я спрашиваю, почему вы ему помогли?
       – Человек человеку – брат.
       – Вы иностранец?
       Я кивнул.
       – Что же, вы – мой гость. Оставайтесь в моем замке сколько пожелаете.
       – Спасибо. Но, наверное я завтра уйду.
       – Как вам будет угодно. А сейчас давайте выпьем по стаканчику вина, и
вы расскажете, при каких обстоятельствах нашли Ланса.
       Ганелон слушал, не перебивая, не отрывая от меня взгляда. Я всегда
считал, что выражение "Сверлить глазами" – глупое, но в этот вечер изменил
свое мнение. Он не просто сверлил, он пронзал меня глазами, словно
кинжалами. Интересно, какие выводы он сделал, о чем догадался?
       Внезапно я почувствовал, как на меня наваливается усталость. Язык мой
стал заплетаться. Нервное напряжение, стакан вина, теплая комната
сказались на мне не лучшим образом, и неожиданно у меня создалось
впечатление, что я стою в углу и наблюдаю за самим собой. Видимо,
длительные нагрузки были мне пока что не под силу. Я заметил, что руки мои
дрожат.
       – Простите, – услышал я собственный голос. – Мне необходимо немного
отдохнуть...
       – Ну конечно! – сказал Ганелон. – Поговорим завтра. А сейчас идите
спать и спите спокойно.
       Он позвал охранника и приказал отвести меня в свободную комнату.
Должно быть, я все время спотыкался, потому что ясно помню, как мне
поддерживали за локоть.
       В ту ночь я спал как убитый. Сон мой был без сновидений, и проспал
четырнадцать часов кряду.
       Когда я проснулся, у меня ломило все тело. Я тщательно помылся. На
высоком столике стояла лохань с водой, а рядом лежали мыло и полотенце,
предусмотрительно оставленные в комнате. Мне никак не удавалось избавиться
от ощущения, что горло мое забито пылью, а глаза песком.
       Я сел в кресло и задумался. В прежние времена я мог пронести Ланса
пять лиг и глазом не моргнуть. В прежние времена я сражался целый день на
горе Колвир, а затем вошел в Эмбер.
       Но прежние времена прошли. Внезапно я понял, что выгляжу со стороны
самой настоящей развалиной. С этим нельзя было мириться. Силы возвращались
ко мне слишком медленно, я должен был набрать вес, причем как можно
скорее.
       Неделя – другая жизни на свежем воздухе, физические нагрузки помогут
мне обрести прежнюю форму. Похоже, Ганелон меня не узнал. Вот и прекрасно.
Воспользуюсь его гостеприимством.
       Приняв это решение, я вышел из комнаты и отправился на поиски кухни,
где съел обильный завтрак. Правда, уже наступило время ленча, но я
предпочитаю называть вещи своими именами. Мне сильно хотелось курить, и я
злорадно подумал о том, что мои запасы табака иссякли. Судьба была за то,
чтобы я встал на ноги как можно скорее.
       Стоял прохладный ясный день. Я вышел из замка и долгое время наблюдал
за солдатами, проводившими военные учения.
       В дальнем конце двора стояли мишени, прикрепленные к мешкам соломы.
Лучники, надевшие кольца на большие пальцы рук, упражнялись в стрельбе,
пуская стрелы в восточном стиле, держась за тетиву на тремя (к чему я
привык), а двумя пальцами. Я стал думать об этом отражении, на котором
очутился случайно. Шпажисты использовали обе стороны и острие оружия,
демонстрируя разнообразные приемы ведения боя. Всего во дворе упражнялось
человек восемьсот, а остальные, видимо, располагались в замке. Они
отличались один от другого телосложением, цветом волос и глаз и говорили
на разных языках, среди которых преобладал авалонский, он же – эмберский.
       Пока я стоял, размышляя, один из учебных боев закончился. Солдат
поднял руку, опустил шпагу, отер пот со лба и сделал шаг назад. Его
противник, казалось, вообще не устал. Мне предоставился шанс заняться
физическими упражнениями, которые я сам себе прописал.
       Я подошел к солдату, улыбнулся и сказал:
       – Я – Кори из Кабры. Мне понравилось, как вы фехтуете. – Обернувшись,
я обратился к победителю, темноволосому гиганту, который, ухмыляясь,
смотрел на своего отдыхающего товарища. – Не возражаете, если я
поупражняюсь с вами, пока ваш друг отдыхает?
       Продолжая ухмыляться, он покачал головой и указал пальцем на свои рот
и ухо. Я попытался заговорить с ним на нескольких других языках, но
безуспешно. Тогда я прибегнул к языку жестов, и быстро понял, чего я хочу.
       Побежденный солдат протянул мне шпагу, и по его глазам я понял, что
он очень ею гордится. Шпага была короткой и значительно тяжелее, чем
Грейсвандир. (Так называется моя шпага, имени которой я до сих пор не
упоминал. Впрочем, это совсем другая история, и, может, я расскажу ее, а
может нет, нет, прежде чем вы узнаете, почему я оказался сейчас в царстве
хаоса. Но если я еще раз упомяну Грейсвандир, вы по крайней мере поймете,
о чем идет речь.)
       Я несколько раз взмахнул шпагой, чтобы привыкнуть к ней, отбросил
плащ в сторону и встал в позицию.
       Атака последовала мгновенно. Я отпарировал и перешел в наступление.
Он отклонил корпус в сторону и сделал прямой выпад. Я отбил. Через пять
минут я понял, что он был прекрасным фехтовальщиком. Естественно, не таким
хорошим, как я. Дважды он просил меня прервать поединок и повторить
неизвестные ему приемы. Схватывал он на лету. Минут через пятнадцать он
начал улыбаться, наверняка считая, что долго я не продержусь. Видимо,
четверти часа ему вполне хватало, чтобы сломить любого противника, если
тот, конечно, не сдавался раньше. Через двадцать минут на лице его
появилось недоуменное выражение. Я не был похож на человека, который может
так долго выстоять. Но ведь не один смертный не подозревает об истинной
силе принца Эмбера.
       Через двадцать минут он взмок от пота, но продолжал нападать. Мой
брат Рэндом иногда выглядит, как пятнадцатилетний задохлик, и действует,
как астматик, но однажды мы с ним устроили поединок на шпагах и бились в
течении двадцати шести часов, чтобы выяснить, кто сдастся первым. (Если
вам интересно, первым сдался я. На следующий день у меня было назначено
свидание, и я не хотел приходить на него выжатым, как лимон.) Хотя для
такого представления силенок у меня было маловато, я знал, что спокойно
могу измотать своего противника. В конце концов, он был обычным человеком.
       Через полчаса дыхание у него участилось, атаки замедлились. Еще
немного, и он сообразил бы, что я валяю дурака, и поэтому я поднял руку,
опустил шпагу и сделал шаг назад. Он тут же бросился меня обнимать. Я не
понял, что он сказал, но его удовольствие было очевидным. Я тоже был
доволен.
       Правда, я сильно расстроился, почувствовав, что устал. К тому же у
меня закружилась голова. Тем не менее тренировка была мне необходима. Я
поклялся, что загоняю себя до полусмерти, наемся до отвала, высплюсь и на
следующий день начну все сначала.
       Поэтому я подошел к лучникам, одолжил лук и выпустил сотню стрел в
"Трехпалом" стиле. Процент попадания у меня был не самым низким. Некоторое
время я наблюдал за битвой всадников, вооруженных копьями, булавами и
щитами, затем подошел к группе людей, отрабатывающих приемы ведения боя
без оружия.
       Я вошел в круг, победил трех солдат, одного за другим и почувствовал,
что больше ни на что не способен. Я тяжело дышал, с меня ручьем тек пот.
Присев на скамейку, стоявшую в тени, я стал думать о Лансе, о Ганелоне и
об ужине. Минут через десять я с трудом поднялся, пошел в свою комнату и
принял ванну. К этому времени я был голоден, как волк, и поэтому
отправился на поиски обеда и последних новостей.
       Я не успел сделать и двух шагов по коридору, как стражник – тот
самый, который вчера вечером поддерживал меня за локоть, – подошел ко мне
и сказал:
       – Милорд Ганелон просит вас отобедать с ним в его покоях после того,
как зазвонит колокол.
       Я поблагодарил его, заверил, что прийду, вернулся к себе и растянулся
на постели. Колокол зазвонил через несколько минут. Я встал и вышел из
комнаты.
       Мускулы у меня разболелись на на шутку, я был весь в синяках и
царапинах. Что ж, тем труднее будет меня узнать. На мой стук дверь открыл
мальчик, который тут же подбежал к другому пареньку и стал помогать ему
накрывать на стол, стоявший у камина.
       На Ганелоне были зеленая рубашка, зеленые брюки, зеленые сапоги и
зеленый пояс, и сидел хозяин замка на стуле с высокой спинкой.
       – Сэр Кори, мне доложили о том, как вы провели сегодняшний день, –
сказал он, крепко пожав мне руку. – Теперь я перестал удивляться, что вы
пронесли Ланса пять лиг. Глядя на вас, не скажешь, что вы настоящий
мужчина... Только поймите меня правильно, не обижайтесь, пожалуйста.
       Я усмехнулся.
       – Я не обижаюсь.
       Он усадил меня за стол и протянул стакан белого вина, слишком
сладкого, на мой вкус.
       – Вы кажетесь мне таким немощным, хотя несли Ланса на руках, не
отдыхая, убили двух мерзких тварей и сложили надгробие из больших камней.
Ланс мне рассказывал...
       – Как он себя чувствует? – спросил я.
       – Пришлось приставить к нему охрану, чтобы лежал смирно. Представьте,
эта гора мускулов решила пойти прогуляться! Клянусь богом, он не встанет с
постели раньше чем через неделю!
       – Значит ему лучше.
       Ганелон кивнул.
       – За его здоровье.
       – За это я выпью с удовольствием.
       Мы выпили.
       Помолчав он сказал:
       – Если бы в моей армии было больше таких людей, как вы и Ланс, дело
приняло бы другой оборот.
       – О чем вы говорите?
       – О Черном Круге. Неужели вы ничего не знаете?
       – Нет. Ланс лишь упомянул о его существовании.
       Один из мальчиков поджаривал огромный кусок говядины на малом огне.
Поворачивая вертел, он поливал мясо вином, и когда до меня доходил вкусный
запах, в моем животе начинало урчать, а Ганелон ухмылялся в усы. Второй
мальчик отправился на кухню за хлебом.
       Долгое время Ганелон молчал. Он пил уже второй бокал вина, а никак не
мог справиться с первым.
       – Вы когда-нибудь слышали об Авалоне? – неожиданно спросил он.
       – Да, – ответил я. – Давным-давно читал мне стихи один странствующий
бард, и я их запомнил: "На берегу реки благословенной сидели мы, и,
вспомнив Авалон, заплакали. В руках остались сломанные шпаги, щиты
развесили мы на деревьях. Разрушены серебряные башни, утоплены в потоках
крови. Так сколько миль до Авалона? И все, и ни одной. Разрушены
серебряные башни."
       – Авалон разрушен? – спросил он.
       – Лично я считаю, что бард был сумасшедшим. Сам я не знаю никакого
Авалона.
       Наступило молчание. Ганелон отвернулся и заговорил лишь через
несколько минут. Голос его неуловимо изменился.
       – Авалон существует. Я жил там много лет назад. Трудно поверить, что
он разрушен.
       – А почему вы сейчас живете здесь? – спросил я.
       – Меня изгнал из Авалона злой колдун, повелитель Эмбера – Корвин. Он
отправил меня в эту страну сквозь тьму и безумие, обрек на мучительные
страдания и верную смерть. Боже, как я страдал! Сколько раз был близок к
смерти! Я все время пытался найти дорогу домой, но никто не знал, как
попасть в Авалон. Я говорил с волшебниками и даже с одной пленной тварью
из Круга, прежде чем мы ее убили. Безуспешно. Как сказал бард, "Авалон и
вблизи, и вдали", – перефразировал он мои стихи. – Вы не помните имя этого
барда?
       – К сожалению, нет.
       – А где находится Кабра?
       – Далеко на востоке. Это – островное королевство.
       – Можно ли навербовать там солдат? Я хорошо заплачу.
       Я покачал головой.
       – Кабра – маленький остров с небольшим отрядом милиции, которая
поддерживает порядок. Я уже не говорю о том, что путешествие в оба конца –
по суше и по морю – займет несколько месяцев. У нас нет ни войска, ни
наемников, и наш народ не отличается воинственностью.
       – Глядя на вас этого на скажешь. – Он бросил на меня быстрый взгляд.
       Я сделал глоток вина.
       – Я работал военным инструктором и обучал королевскую стражу.
       – Не откажетесь поработать у меня в той же должности?
       – Я останусь на несколько недель и помогу, чем могу.
       Ганелон кивнул, чуть раздвинув губы в мимолетной улыбке.
       – Вы принесли мне печальную весть. Но если чудесный Авалон разрушен,
значит, тот, кто отправил меня в изгнание, погиб. – Он залпом выпил бокал
вина. – Оказывается, демоны тоже смертны. Это меня утешает. Значит, и у
нас есть шанс победить.
       – Прошу прощения, – сказал я, – решив сыграть ва-банк, чтобы отвести
от себя подозрения. – Если вы говорите о Корвине из Эмбера, то он погиб.
       Бокал выпал у него из рук и разбился.
       – Вы знаете Корвина? – воскликнул он.
       – Нет, но я знаю о нем. Несколько лет назад я встретил одного из его
братьев, человека по имени Бранд. Он рассказал мне об Эмбере и о битве, в
которой Корвин и Блейз сражались во главе огромного войска против
узурпатора Эрика, захватившего власть. Блейз упал с горы Колвир, а Корвина
взяли в плен. После коронации Эрика Корвину выжгли глаза, затем бросили в
самую мрачную темницу Эмбера, где он сейчас и сидит, если, конечно, не
умер.
       Лицо Ганелона стало белым как мел.
       – Имена, которые вы назвали... Бранд, Блейз, Эрик, – повторил он. – В
те дни, которые никогда уже не вернутся, Корвин рассказывал об этих людях.
Скажите, вы давно разговаривали с Брандом?
       – Года четыре назад.
       – Корвин заслужил лучшей доли.
       – Несмотря на то, что он поступил с вами безжалостно?
       – Что мне вам ответить? – Ганелон вздохнул. – Я много размышлял и не
могу сказать, что у него не было причин отправить меня в изгнание. Он был
человеком веселым и сильным, сильнее, чем вы или Ланс. Я не люблю Корвина,
но моя ненависть к нему тоже угасла. Лучше бы Эрик его убил.
       Второй мальчик вернулся с корзинкой хлеба. Поваренок, готовивший
мясо, снял его с вертела и положил на блюдо в центре стола.
       Ганелон кивнул.
       – Приступим, – сказал он, придвигаясь к столу.
       Я не заставил себя упрашивать. Во время еды мы почти не
разговаривали.


       Наевшись до отвала, я запил обильную трапезу бокалом все того же
сладкого вина и начал зевать. После третьего зевка Ганелон не выдержал.
       – Черт побери, Кори! Прекратите! Это заразительно! – с трудом
удержавшись от зевка, он встал со стула. – Пойдемте, подышим свежим
воздухом.
       Мы поднялись не крепостную стену и стали неторопливо прогуливаться.
При виде нас часовые вытягивались, отдавая честь, и Ганелон отвечал
каждому. У невысокой зубчатой башенки мы решили отдохнуть и уселись прямо
на каменный пол, вдыхая ночной воздух и глядя, как звезды одна за другой
появляются на быстро темнеющем небе. Сидеть на каменной стене было
холодно. Мне показалось, что где-то далеко-далеко шумит морской прибой.
Снизу до нас донесся крик ночной птицы. Ганелон вытащил из-за пояса кисет,
достал трубку, набил ее табаком и закурил. Его лицо, на мгновение
освещенное светом спички, можно было назвать сатанинским, если бы не
опущенные углы губ и печаль на глазах. Считается, что дьявола злобная
усмешка, у Ганелона же она была угрюмой.
       Запахло табачным дымом. Прошло несколько минут, прежде чем мой
спутник нарушил молчание.
       – Я помню Авалон. – Голос у него был тихий, невнятный. – Я там
родился и вырос в самой обычной семье, но особой добродетелью никогда не
отличался. Я получил наследство, промотал его и сам не заметил, как стал
обычным разбойником с большой дороги. Сначала я грабил путников в
одиночку, затем вступил в шайку и, когда понял, что я умнее и сильнее
других бандитов, стал их предводителем. За голову каждого из нас была
назначена цена. За мою – самая большая.
       Вспоминая свое прошлое, он заговорил быстрее, чеканя каждое слово:
       – Да, я помню Авалон. Помню его серебряные башни, отбрасывающие
длинные тени, и прохладные воды, в которых звезды сверкали по ночам, как
костры. Я помню траву и деревья, вечно зеленые, словно весной. Молодость,
любовь, красота... Все это я познал в Авалоне. Гордые иноходцы,
благородный металл, мягкие губы, темный эль. Честь...
       Он покачал головой.
       – Когда началась война, правитель пообещал полное прощение всем
разбойникам, которые выступят вместе с ним против инсургентов. Этим
правителем был Корвин. Я присоединился к нему, стал офицером, а позже –
членом его штаба. Мы выиграли много сражений, подавили восстание. Затем
Корвин вернулся во дворец, а я стал его генералом. Хорошие были годы.
Правда, изредка происходили столкновения на границе, но мы всегда выходили
победителями. Корвин доверял мне, зная, что я не подведу. Но однажды он
пожаловал герцогство мелкопоместному дворянчику, на дочери которого решил
жениться. Этого герцогства добивался я, и Корвин неоднократно намекал, что
когда-нибудь оно будет моим. Я был в бешенстве, и когда меня отправили на
южную границу, где всегда были какие-нибудь нелады, я его предал. Армия
моя была разбита и враг вошел в государство. Тогда Корвин сам взялся за
оружие. Захватчики ворвались большими силами, и я надеялся, что они
одержат победу, но Корвин, благодаря своей лисьей хитрости, разбил их
наголову. Я бежал, но был схвачен и приведен во дворец. Я проклял Корвина,
плюнул ему в лицо. Я отказался преклонить перед ним колени. Я ненавидел
землю, по которой он ходил. Впрочем, перед лицом неизбежной смерти любой
осужденный должен вести себя как мужчина. Корвин сказал, что помилует меня
за прошлые заслуги, а я крикнул, что он может засунуть свое помилование
псу под хвост. Неожиданно я понял, что надо мной издеваются. Корвин
приказал освободить меня и подошел ко мне почти вплотную. Я знал, что он
необычайно силен, но все равно попытался оказать сопротивление.
Безуспешно. Он ударил меня всего один раз, и я упал без сознания. Очнулся
я, крепко привязанный к луке седла. Корвин о чем-то спрашивал, но я не
стал отвечать ни на один из его вопросов. Мы скакали мимо удивительных,
странных земель – некоторые из них не привидятся в кошмарном сне, – и
тогда я понял, что Корвин обладает волшебной силой. Когда мы остановились,
он объявил, что эта страна – место моей ссылки, а затем повернул коня и
ускакал прочь.
       Ганелон умолк, запыхтел погасшей трубкой, разжег ее и продолжал свой
рассказ:
       – Я часто оказывался на краю гибели, терпел побои, спасался от диких
зверей, получал множество синяков и царапин. Корвин бросил меня в самой
ужасной части государства. Но однажды мне повезло. Вооруженный рыцарь в
доспехах приказал мне убраться с дороги. Мне было все равно: продолжать
жить, как я жил, или умереть, поэтому я обозвал его вислоухим сыном шлюхи
и послал к дьяволу. Он бросился на меня, но я схватил его за копье, вышиб
из седла и сделал улыбку под подбородком его собственным кинжалом. Таким
образом я добыл себе коня и оружие. Затем я решил отомстить своим
обидчикам и взялся за старое ремесло: стал разбойником с большой дороги. Я
вновь набрал шайку, которая росла не по дням, а по часам и вскоре
насчитывала несколько сот человек. Как правило, мы занимали какой-нибудь
небольшой городок и грабили его. Местная милиция тряслась от страха при
одном упоминании моего имени. Хорошая была жизнь, но, конечно, ее нельзя
сравнивать с той, что я вел в Авалоне. Мы были грозой придорожных
гостиниц, а путешественники накладывали полные штаны, заслышав стук копыт
наших коней. Против нас высылали большие отряды солдат, но мы либо
избегали столкновений, либо нападали на них из засады и уничтожали их
полностью. Затем неизвестно откуда появился Черный Круг.
       Ганелон еще яростнее запыхтел трубкой и уставился вдаль невидящими
глазами.
       – Он появился далеко на западе. Мне говорили, что сначала на земле
возникла большая, словно жабья, проплешина, в центре которой лежал мертвый
ребенок. Несчастную девочку обнаружил отец, скончавшийся через несколько
дней в страшных муках. Это место немедленно было объявлено проклятым.
Прошло всего несколько месяцев, и оно сильно разрослось, образовав круг
диаметром пол-лиги. Трава в круге не погибла, но почернела и сверкала, как
металлическая, а деревья искривились и листья их тоже почернели. Стволы
скрипели и раскачивались даже в безветренную погоду, а в ветвях танцевали
и прыгали летучие мыши. В сумерках внутри Круга начинали двигаться
странные тени и загорались огни небольших костров. Он продолжал
расширяться, и жители окрестных деревень поспешили покинуть давно обжитые
места. Но некоторые из них все же решили остаться. Говорят, они заключили
договор с темными силами. А Круг продолжал расти и людей в нем оставалось
все больше и больше. Я разговаривал с ними, убивал их, и у меня сложилось
впечатление, что они омертвели. В их голосах не слышалось интонаций, лица
стали похожими на маски. Эти нелюди выходили из Круга группами, убивая
беспощадно, оскверняя храмы, сжигая все на своем пути, занимаясь мерзкими
непристойностями. Но они никогда не крали предметов из серебра. Через
несколько месяцев к ним присоединились другие твари, вроде тех кошек,
которых вы убили. Затем Круг замедлил рост, почти прекратил его, как будто
достиг предела. Но зато из него полезла всякая нечисть, уничтожавшая
окрестности. Когда страна была опустошена, Круг увеличился до ее размеров.
И вновь начался его рост. Старый король Утер, который долго за мной
гонялся, позабыл о моей шайке и все силы бросил на охрану и патрулирование
Круга. Честно говоря, мне тоже не улыбалось в один прекрасный день
проснуться в объятиях какого-нибудь вампира, и я решил отправиться на
разведку. Со мной вызвались идти пятьдесят пять добровольцев – малодушным
мне приказывать не хотелось. Мы пересекли границу Круга, углубились в него
и вскоре увидели нелюдей, которые сжигали живьем козла на каменном алтаре.
Мы перебили всех, кроме одного, а этого последнего привязали к алтарю и
допросили на месте. Он сказал, что Круг будет расширяться, пока не
поглотит всю землю до океана, а затем сольется с Кругом на другой стороне
планеты. Он предложил нам объединить усилия, если мы хотим сохранить наши
шкуры. Затем один из моих людей не выдержал и заколол его. Он умер, в этом
я могу поклясться – достаточно мертвецов я повидал на своем веку. Его
теплая кровь стекала на каменный алтарь, и неожиданно он рассмеялся.
Громче этого смеха я еще не слыхал. Мертвое недышащее тело уселось на
землю, вспыхнуло ярким пламенем и стало меняться, превращаясь в козлиное,
только очень больших размеров, а из уст козла раздался голос: "Бегите,
смертные! Но вам никогда не удастся покинуть Круг!". И можете мне
поверить, мы побежали. Небо почернело от летучих мышей и прочей нечисти,
которую я даже не берусь описать. Сзади слышался стук копыт. Мы неслись во
весь опор, отражая нападение кошек – с ними вы уже познакомились, –
летучих змей и страшных скачущих и прыгающих зверей. У самой границы Круга
один из патрулей Утера увидел нас и бросился на помощь. Из пятидесяти
людей, поехавших со мной, назад вернулось шестнадцать. А патруль потерял
тридцать солдат. Когда они увидели, кто я, тут же отвели во дворец. Тот
самый, в котором мы сейчас находимся – когда-то здесь жил Утер. Я
рассказал ему все без утайки, и он поступил так же, как в свое время
Корвин: предложил мне и моим людям полное прощение, если мы поможем ему в
борьбе с хранителями Круга. Я конечно, согласился, ведь мне было ясно, что
Круг необходимо уничтожить. В ту ночь я заболел и три дня лежал без
сознания в горячечном бреду. Я ослаб, как мальчишка, и мои товарищи
чувствовали себя не лучше. Трое умерли. Затем я вернулся к своим людям и
передал им предложения короля Утера. Никто не отказался. Патрули были
усилены, но мы ничего не добились. Все последующие годы Круг продолжал
увеличиваться в размерах, а стычки с его хранителями происходили
повсеместно. Утер доверял мне и сделал своим генералом, совсем как Корвин.
Постепенно стычки переросли в сражения, и мы проиграли несколько битв.
Часть наших патрулей была захвачена в плен. Однажды ночью на нас напала
огромная орда нечисти. Никогда еще не приходилось нам сражаться с таким
большим войском. Утер, вопреки моему совету, – ведь он был стар и немощен,
– решил принять участие в битве и погиб. Страна лишилась своего короля. Я
хотел, чтобы трон занял Ланселот, мой помощник, человек смелый и
благородный... Странно... Я знал в Авалоне одного Ланселота, как две капли
воды похожего на этого, но когда мы встретились, он сказал, что видит меня
впервые... Очень странно. Как бы то не было, Ланселот отказался занять
место короля Утера, и тогда меня сделали правителем. Мне ненавистно
положение, в которое я попал, но у меня нет выхода. Вот уже три года, как
я сдерживаю натиск Круга. Внутренний голос твердит мне, что я должен
бежать отсюда как можно дальше. В конце концов, что я должен этим
проклятым людишкам? Какое мне дело, будет Круг расширяться или нет? Я могу
переплыть море, поселиться в тихом, спокойном месте, куда Круг не дойдет,
пока я жив, и забыть обо всех этих ужасах. Черт побери! Я не желаю брать
на себя ответственность за судьбы мира! Не мне пришлось сделать это!
       – Почему? – спросил я, и голос мой прозвучал необычно для меня
самого.
       Ответа не последовало.
       Он выколотил трубку. Набил ее. Зажег. Попыхтел.
       Молчание затянулось
       – Трудно сказать, – задумчиво произнес он спустя несколько минут. – Я
бы убил человека ударом ножа в спину за пару сапог, чтобы не отморозить
себе ноги. Однажды я так и сделал, так что знаю, о чем говорю. Но
сейчас... Опасность грозит всем нам, и я единственный, кто может с ней
справиться! Проклятье! В один прекрасный день все мы погибнем! Но я не
могу бежать! Я буду сопротивляться, пока хватит сил!
       Тело мое онемело от холода, но свежий ночной ветерок прогнал сон, и
мысль работала ясно.
       – Разве Ланс не может вас заменить?
       – Конечно, может. Он прекрасный воин. Но есть и другая причина, по
которой я должен здесь остаться. Мне кажется, что козел-оборотень, кем бы
он не был, немного меня боится. Он сказал, что я никогда не выйду живым из
Круга, а я остался жив. Я тяжело болел, но поправился. И он знает, что я
сражаюсь с хранителями и прочей нечистью. Мы выиграли ту битву, в которой
погиб Утер, и я встретился с оборотнем еще раз, правда в другом обличье.
Он узнал меня. И, может, благодаря тому, что я остаюсь, Круг не
расширяется так быстро, как раньше.
       – В каком обличье?
       Он походил на человека, но у него были козлиные рога и маленькие
красные глазки. Он сидел на пегом коне. Некоторое время мы бились друг с
другом, но, на мое счастье, волна сражения нас разъединила. Он здорово
меня теснил. Когда мы скрестили шпаги, я вновь услышал его голос, который
я никогда не забуду. Он сказал, что я глупец и что мне нечего даже
надеяться на победу. Но наутро поле битвы осталось за нами, и мы убили
множество тварей, а остальных забрали обратно в Круг. Всадник на пегом
скрылся, и я больше не разу его не видел. С тех пор на нас не нападали
большими силами, но если я исчезну, другая армия тварей – а она существует
– ринется из Круга на наши земли, уничтожая все на своем пути. Оборотень
мгновенно узнает, что я уехал, так же как он узнал, что Ланс везет мне
данные о расположении войск в Круге. А теперь он наверняка знает о вас и
задумывается, кто вы такой? О вашей силе нельзя не задуматься. Нет, я
останусь и буду биться до последнего. Это мой долг. И не спрашивайте
почему. Я только надеюсь, что когда придет мой час, я пойму, откуда и
зачем появился этот Черный Круг.
       Внезапно над моей головой раздался какой-то шум. Я быстро отклонил
корпус в сторону, чтобы избежать сам не знаю какой опасности. Лишнее
движение. Это было всего-навсего птица. Белая птица. Она опустилась на мое
левое плечо и замерла, издавая тихие звуки. К ноге птицы была привязана
записка. Я отвязал ее, прочитал, смял в руке. Затем начал изучать
горизонты, невидимые моему собеседнику.
       – В чем дело, сэр Кори? – вскричал Ганелон.
       Записка, которую я послал сам себе, написанная моей рукой и
принесенная птицей моей судьбы, могла попасть только в то место, где я
должен был остаться надолго. Я никогда не думал, что мне придется здесь
остаться. Но я не мог спорить со своей судьбой.
       – В чем дело? – повторил Ганелон. – Что у вас в руке? Письмо?
       Я кивнул и протянул ему записку. У меня просто не было выхода, ведь
Ганелон видел, что я прочел ее.
       В записке было сказано:
       "Я иду".
       И стояла моя подпись.
       Ганелон раскурил трубку и при ее свете прочитал написанные мною две
строчки.
       – Он жив?! И придет сюда?! – воскликнул он.
       – Видимо, да.
       – Странно... – пробормотал он. – Не понимаю.
       – Похоже, он обещает вам помощь, – сказал я, незаметно отпуская
птицу, которая два раза вскрикнула, сделала круг над башней и исчезла.
       Ганелон покачал головой.
       – И все же не понимаю.
       – Зачем смотреть дареному коню в зубы? – спросил я. – Если он придет,
вы только выиграете.
       – Верно, – согласился он. – Может, ему удастся уничтожить Круг.
       – А может это шутка, причем жестокая.
       Он опять покачал головой.
       – Вряд ли. Это не в его духе. Интересно, чего он хочет?
       – Может быть, завтра все выяснится, – сказал я. – Утро вечера
мудренее.
       – Мне только и остается, что лечь спать. – Ганелон подавил зевок.
       Мы встали, спустились с крепостной стены и пожелали друг другу
спокойной ночи. Я пошел к себе в комнату, лег в постель и уснул, едва
коснувшись головой подушки.




       2



       Утро. Ломит все тело. Болят мускулы.
       Кто-то оставил в моей комнате новый коричневый плащ. Слава богу, не
черный. Мне совсем не хотелось, чтобы Ганелон вспомнил цвет моих одежд,
когда я обрету прежнюю форму. С целях конспирации я не стал также сбривать
бороду – он знал меня куда в менее волосатом состоянии. Разговаривая с
ним, я старательно изменял свой голос, и Грейсвандир упрятал далеко под
кровать.
       Всю следующую неделю я занимался самоистязанием, упражняясь каждый
день почти до изнеможения. Боль в мускулах почти прошла, я прибавил в весе
фунтов пятнадцать и постепенно стал чувствовать себя здоровым человеком.
       Страна, в которую я попал, называлась Лорен, и ее звали точно так же.
Если б я любил приврать, то обязательно сочинил бы стихи о том, как мы
встретились в долине за замком, где она собирала цветы, а я прогуливался,
дыша свежим воздухом. Чушь.
       Таких женщин, как она, вежливо называют "Походными подругами". Я
встретил ее вечером, когда руки мои, казалось, отваливались от усталости
после упражнений с булавой и саблей. Лорен стояла в сторонке, поджидая
очередного солдата, назначившего ей свидание. В этот день я впервые
обратил на нее внимание. Она улыбнулась, я ответил ей улыбкой, подмигнул и
пошел отдыхать. На следующее утро я опять ее увидел и, проходя мимо,
сказал: "Привет". Вот и все.
       Но она все время попадалась мне на глаза. В конце второй недели,
когда у меня ничего больше не болело, а весил я сто восемьдесят фунтов,
мне захотелось провести с ней вечер. Я, конечно, уже знал, кто она такая,
и меня это нисколько не волновало. Но той ночью мы не занимались тем, ради
чего встретились. Не получилось.
       Сначала мы разговаривали, а затем произошло непредвиденное.
       В ее волосах цвета ржавчины проглядывала седина. Тем не менее я был
уверен, что ей нет и тридцати. Ярко-голубые глаза. Чуть вздернутый
подбородок. Белые ровные зубы, улыбающийся рот. Говорила она, немного
гнусавя, волосы у нее были слишком длинными, большое количество косметики
скрывало следы усталости на лице, кричащее платье туго обтягивало
начинающую полнеть фигуру. Но Лорен мне нравилась, хотя я не могу сказать,
что испытывал к ней в тот вечер какие-либо чувства. Ведь я пригласил ее
совсем для другого.
       Нам пришлось пойти ко мне, больше было некуда. Теперь я стал
капитаном и, пользуясь привилегиями своего ранга, заказал обед в комнату и
попросил принести лишнюю бутылку вина.
       – Люди вас боятся, – сказала она. – Говорят, вы никогда не устаете.
       – Устаю, – признался я. – Можешь мне поверить.
       – Ну конечно! – она встряхнула кудряшками и многозначительно
улыбнулась. – Все мы устаем, верно?
       – Сколько вам лет?
       – А тебе?
       – Джентльмен никогда не задает подобных вопросов.
       – Леди тоже.
       – Когда вы впервые здесь появились, мы решили, что вам за пятьдесят.
       – А сейчас?
       – Никто не знает. Сорок пять? Сорок?
       – Нет, – ответил я.
       – И я думаю, что меньше. Это ваша борода всех обманула.
       – Бороды часто лгут.
       – С каждым днем вы выглядите все лучше и лучше. Сильнее...
       – С каждым днем я чувствую себя все лучше и лучше...
       – Сэр Кори из Кабры, – сказала Лорен. – Какая она, Кабра? Где
находится? Вы возьмете меня с собой на Кабру, если я очень попрошу?
       – Могу соврать, что возьму.
       – Соврите. Все равно будет приятно.
       – Хорошо. Я возьму тебя на Кабру. Отвратительный остров.
       – Вы действительно такой необыкновенный, как говорят?
       – Боюсь, что нет. А ты?
       – Наверное, тоже нет. Мне раздеваться?
       – Не надо. Сначала поболтаем. Выпей бокал вина.
       – Большое спасибо... За ваше здоровье.
       – И за твое.
       – Где вы научились так здорово драться на шпагах?
       – У меня были прекрасные учителя.
       – ...И вы пронесли Ланса целых пять лиг, убили двух тварей...
       – Каждый новый рассказчик преувеличивает. Эдак я стану настоящим
героем.
       – Но я наблюдала за вами. Вы очень сильный и ловкий. Недаром Ганелон
заключил с вами договор, правда не знаю какой. Ганелон своего не упустит.
У меня было много друзей, и я всегда смотрела, как они фехтуют. Вы могли
бы изрезать их на мелкие кусочки. Люди говорят, вы хороший учитель. Они
вас любят, хоть и боятся.
       – Почему боятся? Потому что я сильный? Но сильных людей много. Или
потому, что я хорошо фехтую?
       – Все считают, что вы – сверхъестественное существо.
       Я рассмеялся.
       – Не беспокойся, я всего лишь второй шпажист в мире. Прости, может
быть, третий. Но я учусь.
       – Кто лучше?
       – Возможно, Эрик из Эмбера.
       – Кто он?
       – Сверхъестественное существо.
       – И он лучший?
       – Нет.
       – Тогда кто же?
       – Бенедикт из Эмбера.
       – А он тоже сверхъестественное существо?
       – Да, если жив.
       – Странный вы какой-то, – сказала она. – Не могу понять, почему.
Скажите, а вы – сверхъестественное существо?
       – Хочешь еще вина?
       – Я опьянею.
       – Вот и прекрасно.
       Я наполнил бокалы.
       – Мы все погибнем, – сказала она.
       – Рано или поздно.
       – Я имею в виду Черный Круг. Он нас уничтожит.
       – Почему ты так думаешь?
       – Мы слишком слабы.
       – В таком случае зачем ты здесь остаешься?
       – Мне некуда идти. Я ведь просила вас взять меня на Кабру.
       – И ты согласилась провести со мной ночь в надежде, что я исполню
твою просьбу?
       – Нет. Я хотела узнать, кто вы такой.
       – Я – атлет, нарушивший режим тренировки. Ты родилась в этих краях?
       – Да. В лесной деревушке.
       – Почему ты занимаешься своим ремеслом?
       – Что здесь такого? Это лучше, чем каждый день торчать по колено в
навозе.
       – Разве у тебя никогда не было постоянного мужчины?
       – Был. Он умер. Это он... обнаружил Круг.
       – Мне очень жаль. Прости.
       – А мне нет. Он всегда напивался, если ему удавалось занять денег или
что-нибудь украсть, а потом приходил домой и избивал меня. Я рада, что
встретила Ганелона.
       – Значит, ты уверена, что Круг невозможно уничтожить?
       – Да.
       – Может быть, ты права. Хотя лично я так не думаю.
       Она пожала плечами.
       – Хотите остаться и воевать с темными силами?
       – Да.
       – Впервые слышу прямой ответ на этот вопрос. Наши ребята ни в чем не
уверены. Интересно. Я хотела бы посмотреть на ваш поединок с
козлом-оборотнем.
       – Почему?
       – Потому что он их предводитель, и если вы его убьете, у нас появится
шанс. Вдруг вам удастся его убить?
       – Мне придется его убить.
       – По какой-нибудь особой причине?
       – Да.
       – Личного характера?
       – Да.
       – Желаю удачи.
       – Спасибо.
       Лорен допила вино, и я тут же наполнил ее бокал.
       – Я знаю, что он – сверхъестественное существо, – сказала она.
       – Давай переменим тему разговора.
       – Ладно. Но могу я попросить вас об одном одолжении?
       – О каком?
       – Наденьте завтра доспехи, возьмите копье, сядьте на хорошего коня и
задайте взбучку кавалерийскому офицеру по имени Гарольд.
       – Зачем?
       – Он избил меня на прошлой неделе, совсем как мой муж, Джарл. Вы
сможете его проучить?
       – Да.
       – И выполните мою просьбу?
       – Почему бы нет? Считай, я его проучил.
       – Я люблю вас, – сказала она.
       – Глупости.
       Ну и пусть. Вы мне очень нравитесь.
       – Это другое дело. Я...
       Холодный ветерок пробежал по моей спине, позвоночник онемел. Я
напрягся и начал сопротивляться, стараясь полностью отключиться, выкинуть
все мысли из головы.
       Кто-то меня искал. Один из членов нашей семьи воспользовался моей
картой и пытался со мной связаться. Ошибиться я не мог. Если это был Эрик,
он оказался куда храбрее, чем я думал, ведь при последнем контакте я чуть
не сжег его мозг. От Рэндома вестей ждать не приходилось, разве что его
выпустили из тюрьмы, в чем я сильно сомневался. Джулиан и Каин могли
убираться ко всем чертям. Блейз скорее всего погиб. Бенедикт тоже.
Оставались Жерар, Бранд и наши сестры, а кроме Жерара, я ни с кем не хотел
разговаривать. Поэтому я сопротивлялся, и довольно успешно. Минут через
пять меня оставили в покое. Я дрожал как осиновый лист, и по спине моей
ручьями тек пот. Лорен бросила на меня странный взгляд.
       – Что случилось? – спросила она. – Вроде бы вы не пьяный, и я тоже.
       – Припадок. У меня часто бывают припадки. После болезни, которую
подцепил на островах.
       – Я видела лицо, – сказала Лорен. – Может, на полу, а может – просто
перед глазами. Это было лицо старика. Воротник его камзола был зеленым,
борода седой, и он был очень похож на вас.
       Вот тут я не выдержал и влепил ей пощечину.
       – Ты лжешь! Ты не могла...
       – Я говорю правду! Не бейте меня! Я не понимаю в чем дело! Кто это
был?
       – Думаю, мой отец. О боги, как это странно...
       – Но что случилось? – повторила она.
       – Я ведь уже ответил. Иногда у меня бывают припадки, и людям кажется,
что они видят лицо моего отца на стене замка или на полу. Ты не
беспокойся. Это не заразно.
       – Глупости, – сказала она. – Вы лжете.
       – Сам знаю, что лгу. Забудь, что ты видела.
       – Почему?
       – Потому что я тебе нравлюсь. Разве ты забыла? И потому, что завтра я
собираюсь проучить Гарольда.
       – Это верно.
       Внезапно меня опять затрясло, и она быстро накинула на меня одеяло и
протянула бокал с вином. Я выпил с удовольствием. Лорен прильнула ко мне,
положив голову на мое плечо, а я обнял ее за талию. За окном завывал ветер
и слышался дробный стук капель дождя. Начинался шторм. В какое-то
мгновение мне показалось, что кто-то постучал в ставни. Лорен всхлипнула.
       – Какая страшная ночь, – сказала она.
       – Ты права. Закрой дверь на засов.
       Пока она орудовала у двери, я передвинул кресло, чтобы сидеть лицом к
окну. Затем вытащил Грейсвандир из-под кровати, отложил ножны в сторону и
загасил все свечи, кроме одной, стоявшей на столике справа от меня.
Усевшись поудобнее, я положил шпагу на колени.
       Лорен села рядом со мной.
       – Что будем делать? – спросила она.
       – Ждать.
       – Чего?
       – Сам не знаю. В такую ночь всякое может случиться.
       Она вздрогнула и прижалась ко мне.
       – Я думаю, тебе лучше уйти, – сказал я.
       – Знаю. Но мне страшно. Вы ведь сможете защитить меня, если я
останусь?
       Я покачал головой.
       – Я не уверен, что сумею защитить самого себя.
       Она дотронулась до Грейсвандир.
       – Какая прекрасная шпага. Никогда такой на видела.
       – Другой такой и нет.
       При каждом моем движении отблески света играли на клинке, и он то
казался забрызганным оранжевой нечеловеческой кровью, то становился
холодным и белым, как снег или грудь женщины.
       Я подумал о Лорен, которая видела моего отца, когда со мной пытались
войти в контакт. Выдумать она не могла: описание было слишком точным.
       – Какая ты странная, – сказал я.
       Свеча мигнула четыре или пять раз, прежде чем она заговорила.
       – Я немного ясновидящая. Моя мать знала больше, чем я, а бабушка была
колдуньей. Мне до нее далеко. Я ведь почти ничего не умею и много лет
ничем таким не занималась. К тому же я всегда теряю больше, чем получаю.
       Она вздохнула.
       – Что ты хочешь этим сказать? – спросил я.
       – Я наколдовала себе мужа, и мне страшно вспомнить, каким он
оказался. Если бы я не произнесла тогда заклинаний, все было бы
по-другому. Потом мне захотелось иметь красивую дочку и...
       Лорен умолкла на полуслове, и я понял, что она плачет.
       – В чем дело? Не понимаю.
       – Я думала, вы знаете, – сказала она.
       – Что именно?
       – Моя маленькая девочка стала первой жертвой Круга. Я думала, вы
знаете, – повторила она.
       – Прости, я не хотел...
       – Лучше бы у меня не было этой силы. Я никогда больше ею не
пользовалась, но она не оставляет меня в покое. Я вижу вещие сны,
предзнаменования и, зная все наперед, ничего не могу изменить. Как бы я
хотела, чтобы она покинула меня и ушла к другому!
       – Так не бывает, Лорен. Ты хочешь невозможного.
       – Вы уверены?
       – Да. Таких, как ты, много.
       – Вы ведь тоже обладаете какой-то силой?
       – Да.
       – Значит, чувствуете, что там, за окном, кто-то есть?
       – Да.
       – И я чувствую. Как вы думаете, что ему надо?
       – Он ищет меня.
       – Зачем?
       – Чтобы испытать мою силу. Он не может не задумываться, какую
опасность я для него представляю.
       – Рогатый?
       – Вряд ли.
       – Почему?
       – Если я действительно тот, кого он должен бояться, с его стороны
будет глупо искать меня в стане врага. Скорее он пошлет одного из своих
слуг. Может, дух моего отца пытался меня предупредить... Трудно сказать.
Если его слуга поймет, кто я такой, рогатый успеет подготовиться к битве.
Если его слуга меня убьет, рогатому не о чем будет беспокоиться. Если я
убью его слугу, рогатому станет известна моя сила. В любом случае он
останется в выигрыше. Зачем же ему рисковать собственной шкурой?
       Мы ждали, глядя на причудливые тени в углах, а фитиль догорающей
свечи отсчитывал минуты.
       Лорен первая нарушила молчание.
       – Вы сказали, слуга рогатого может понять, кто вы такой. Кто вы
такой?
       – Человек из дальних стран, который случайно здесь оказался.
       – И рогатый вас знает?
       – Думаю, да.
       Она отпрянула от меня.
       – Не бойся, – сказал я. – Я не причиню тебе вреда.
       – Я боюсь, и ты причинишь мне вред! – воскликнула она. – Я вижу! Но я
хочу тебя. Почему я хочу тебя?
       – Не знаю, – ответил я.
       – Там кто-то есть! – голос ее стал истеричным, сорвался на крик. –
близко, совсем близко! Слушай! Слушай!
       – Заткнись! – резко сказал я, почувствовав холод и покалывание в
области шеи. – Пойди спрячься под кровать.
       – Я боюсь темноты.
       – Уходи немедленно, или я применю силу. Ты мешаешь.
       Она молча повиновалась. Несмотря на ураган, я услышал свист
рассекаемого воздуха и скрежет карниза, на который опустилось что-то
тяжелое.
       Я увидел горящий взгляд красных глаз и быстро отвернулся. Существо
осматривало меня с головы до ног.
       Рост его превышал шесть футов, по обеим сторонам черепа росли большие
ветвистые рога. Обнаженное пепельно-серого цвета тело было бесполым.
Распростертые крылья сливались с ночной мглой.
       В правой руке демон держал короткую шпагу из тяжелого черного
металла, клинок которой был испещрен рунами. Левой рукой он вцепился в
решетку окна.
       – Входи, если хочешь, но потом пеняй не себя, – громко сказал я и
направил острие Грейсвандир ему в грудь.
       Демон фыркнул. Он фыркал и хихикал, неподвижно стоя на карнизе, затем
вновь попытался встретиться со мной взглядом. Если бы мы посмотрели друг
другу в глаза, он узнал бы меня, как та кошка, которую я убил, направляясь
в замок Ганелона.
       Демон заговорил, и голос его звучал как фагот, только не играющий, а
произносящий слова.
       – Ты – не он. Ты слабее и старше. Но... Эта шпага... Она может
принадлежать ему. Кто ты?
       – А ты?
       – Я – Страйгалдвир. Не шути с этим именем, или я пожру твои печень и
сердце.
       – Не шутить с этим именем? Я и выговорить-то его не смогу, язык можно
сломать. А от моего цирроза у тебя будет несварение желудка. Убирайся.
       – Кто ты? – повторил демон.
       – Мисли, гамми, гра-адилл, Страйгалдвир, – сказал я, и он подпрыгнул,
как будто в зад ему всадили заряд дроби.
       – Ты хочешь изгнать меня таким простым заклинанием? Я не из каких-то
там низших существ.
       – Однако по тебе не видно, чтобы ты был от этого заклинания в особом
восторге.
       – Кто ты? – вновь спросил он.
       – Не твое дело, Чарли. Птичка, птичка, лети к себе домой...
       – Четыре раза должен я спросить и четыре раза не получить ответа,
прежде чем мне позволено будет войти и убить тебя. Кто ты?
       – Нет, – ответил я, поднимаясь с кресла. – Входи и гори ярким
пламенем!
       Тогда он сломал решетку окна, и ветер, ворвавшийся вместе с ним в
комнату, загасил свечу.
       Я бросился вперед, Грейсвандир скрестилась с его рунной шпагой,
посыпались искры. Я сделал шаг в сторону. Мои глаза привыкли к темноте, и
я видел не хуже Страйгалдвира. Мы кружили по комнате, и ледяной ветер
кружил вместе с нами, а холодные капли дождя изредка падали мне на лицо.
Когда я первый раз ранил демона, он не произнес ни слова, хотя крошечные
огоньки заплясали по краям раны через всю грудь. Затем я рассек ему
мускулы предплечья, и на этот раз он закричал, осыпая меня проклятьями:
       – Сегодня я высосу мозг из твоих костей! Я высушу их, натяну на них
струны! И когда я стану играть, твоя душа познает вечные муки!
       – Как красиво ты горишь, – сказал я.
       На мгновение он замешкался, и я тут же воспользовался предоставленной
мне возможностью. Отбив черный клинок в сторону, я сделал прямой выпад.
Шпага пронзила тело насквозь и вышла под левой лопаткой.
       Демон взвыл, но остался на ногах. Грейсвандир вырвало из моей руки.
Он стоял, глядя на шпагу, торчавшую у него из груди, и на пламя,
пожиравшее его плоть, а затем сделал шаг вперед. Я подхватил небольшой
стул и, держа его на вытянутых руках, попятился.
       – Я не храню сердце там, где оно находится у людей, – воскликнул
Страйгалдвир, кидаясь на меня, но я отпарировал удар стулом, и его ножкой
выбил демону правый глаз. Затем я схватил его за кисть правой руки, резко
вывернул и что было сил ударил по локтю ребром ладони. Раздался треск
ломающихся костей, и рунная шпага отлетела в сторону. Демон не остался в
долгу и тоже ударил меня по голове левой рукой. Я упал, а он кинулся за
шпагой, но я схватил его за лодыжку, дернул, и Страйгалдвир растянулся на
полу. Я навалился на него, обхватив шею руками. Он попытался выцарапать
мне глаза, но я отвернул голову и прижал подбородок к груди.
       Руки мои медленно, но верно сдавливали его горло. Он снова стал
искать моего взгляда, и на этот раз я не отвел глаз. Он узнал меня и
вздрогнул, увидев, что я это понял.
       – Вы! – с трудом произнесли его синеющие губы, а потом руки мои
сомкнулись, и красные глаза демона остекленели.
       Я поднялся на ноги, наступил на труп и рывком вытащил Грейсвандир из
раны. Как только шпага оказалась в моей руке, серое тело вспыхнуло ярким
пламенем и продолжало гореть до тех пор, пока на полу не осталось ничего,
кроме грязного пятна.
       Потом ко мне подошла Лорен, и я обнял ее за плечи, а она попросила
меня проводить ее домой и остаться с ней спать. Я выполнил ее просьбу, но
в ту ночь у нас ничего не было. Мы просто лежали, и она плакала мне в
плечо, пока не уснула. Вот так я встретил Лорен.


       Ланс, Ганелон и я остановили коней на высоком холме. Полуденное
солнце пригревало нам спины. Мы смотрели вниз, и то, что я видел,
подтверждало все мои подозрения.
       Искореженный лес был точно таким же, как в Гарнатской долине к югу от
Эмбера.
       О, отец мой, что я натворил?! – воскликнул я в душе своей, глядя на
Черный Круг, простиравшийся до горизонта.
       Не поднимая забрала, я смотрел на выжженную пустынную местность.
Пахло гнилью. Я не поднимал забрала уже две недели, а шлем надел на
следующее утро после битвы с демоном, прежде чем исполнил данное мною
обещание и задал взбучку Гарольду. Я решил скрыть лицо, потому что боялся
быть узнанным. Меня считали чудаком, но чин капитана давал мне право на
эксцентричность.
       Я весил уже четырнадцать стонов и чувствовал себя прежним Корвином.
Если мне удастся помочь людям на этом отражении, значит, еще не все
потеряно, и может быть, я смогу исправить свою ошибку.
       – Значит, вот он какой, Черный Круг, – сказал я. – А где армия
рогатого?
       – Думаю, дальше к северу, – ответил Ланс. – Но увидим мы ее не
раньше, чем наступит ночь.
       Мы скакали уже в течении двух дней. Сегодня утром солдаты одного из
патрулей сообщили нам, что войско противника проводит какие-то учения, а с
рассветом исчезает в искореженном лесу.
       – Далеко нам ехать? – поинтересовался я.
       – Лиги три-четыре.
       – Может, сначала перекусим?
       – Конечно, – ответил Ганелон. – Я тоже проголодался, а время у нас
есть.
       Мы спешились и принялись уплетать вяленое мясо, запивая водой из
фляжек.
       – Никак не пойму смысла той записки, – задумчиво произнес Ганелон,
удовлетворенно рыгнув, погладив себя по животу и закурив трубку. – Поможет
он нам или нет? И если поможет, почему он до сих пор не появился? День
решающей битвы близок.
       – Забудьте о нем, – посоветовал я. – Наверное, он просто пошутил.
       – Не могу я забыть, черт побери! Тут дело нечисто!
       – О чем ты говоришь? – спросил Ланс, и я понял, что Ганелон ничего
ему не рассказал.
       – Мой старый повелитель, милорд Корвин, прислал с почтовой птицей
записку, в которой сказано, что он идет. А я сижу и гадаю, в чем тут дело.
       – Корвин?! – вскричал Ланс, и я затаил дыхание. – Корвин из Эмбера?
       – Да. И еще из Авалона.
       – Забудь о его письме.
       – Почему?
       – Это человек без чести и совести. Его обещания ничего не стоят.
       – Ты его знаешь?
       – Я знаю о нем. Он правил Лорен задолго до того, как я появился на
свет. Разве ты на слышал легенды о демонах-повелителях? Корвин разорил
страну, а затем, испугавшись восстания, отрекся от короны и позорно бежал.
       Это было неправдой!
       Или нет?
       Эмбер отбрасывает бесконечное количество отражений, и Авалон тоже их
отбрасывал, благодаря моему в нем присутствию. А значит, несовершенные
отражения Корвина неуклюже копировали мои поступки и образ жизни в тех
странах, куда моя нога никогда не ступала.
       – Я никогда не верил легендам, – сказал Ганелон. – Неужели Лорен
правил тот самый человек, которого я знал? Интересно.
       – Вряд ли, – вмешался я в разговор, чтобы мое молчание не вызвало
подозрений. – Если с тех пор прошло так много времени, он либо стал
дряхлым старцем, либо умер.
       – Корвин был волшебником, – заметил Ланс.
       – Тот, кого я знал, вне всякого сомнения, был волшебником. – Ганелон
вздохнул. – Он изгнал меня из своего королевства, а вернуться я не смог.
Нет такой дороги, которая вела бы в Авалон.
       – Тебя изгнали? – спросил Ланс. Ты никогда мне об этом не
рассказывал. Как это произошло?
       – Не твое дело, – отрезал Ганелон, и Ланс умолк.
       Я вытащил кисет и трубку – позавчера я наконец обзавелся глиняной
трубкой, – и Ланс последовал моему примеру. Некоторое время мы сидели и
молча курили.
       – Как бы то ни было, он поступил правильно, – пробормотал Ганелон,
нарушив затянувшуюся паузу. – И давайте забудем о Корвине и его письме.
       Забыть мы, конечно, не забыли. Но на эту тему больше не
разговаривали.
       Погода стояла прекрасная, и если бы Черный Круг не маячил перед
нашими глазами, можно было бы греться на солнышке и ни о чем не думать.
Внезапно я почувствовал близость к двум своим спутникам. Мне захотелось
сказать им что-нибудь очень хорошее, но в голову лезли какие-то дурацкие
мысли.
       Ганелон вывел меня из затруднительного положения, заговорив о деле.
       – Вы продолжаете настаивать, чтобы мы напали первыми? – спросил он.
       – Да, – ответил я. – Предпочитаю вести войну на чужой территории.
       – Беда в том, что это действительно чужая территория, – сказал он. –
мы даже не знаем, какими силами располагает противник внутри Круга.
       – Если убьем рогатого, сопротивление будет сломлено.
       – Возможно. Но не обязательно. Не знаю, как вам, а мне это не под
силу. Разве что повезет. Рогатый слишком хитер, а я уже не тот, что был,
хотя часто обманываю сам себя и говорю, что я такой же сильный и ловкий,
как раньше. Почему я должен за все отвечать? Видит бог, я этого не хотел!
       – Я знаю, – сказали мы с Лансом в один голос.
       – А ты как считаешь, Ланс? – обратился к нему Ганелон. – Прислушаемся
к совету нашего друга? Нападем первыми?
       Я решил, что он пожмет плечами и промолчит, но Ланс ответил, не
задумываясь:
       – Да. В ту ночь, когда погиб король Утер, мы чуть не проиграли
сражения. И если они как следует подготовятся, второй раз нам не удастся
победить. Я это чувствую. И считаю, что нам надо как следует все разведать
и напасть.
       – Хорошо, – сказал Ганелон. – Честно говоря, мне тоже надоело ждать.
Если только твое мнение не изменится, когда мы вернемся домой, считай, я
согласен.
       Мы отправились на разведку.
       Весь день мы скакали к северу, не останавливаясь, затем укрылись в
холмах и стали наблюдать за Кругом. Мы видели богослужение (как они его
понимали), боевые учения солдат. Я насчитал примерно четыре тысячи
человек. У нас было две тысячи пятьсот. Помимо хранителей Круга, в их
армии были разнообразные летающие, прыгающие и ползающие твари, издававшие
довольно странные звуки. К счастью, нервы у нас были крепкими.
       Лично мне нужно было только одно: встретиться с их предводителем хотя
бы на несколько минут. От нашей встречи зависел исход битвы. Но я не мог
сказать этого своим спутникам.
       В том, что Круг появился, была доля моей вины. Я его сотворил, сделал
возможным беззаконие, а следовательно, обязан был бороться с ним, пока
хватит сил.
       Я боялся, что сил у меня не хватит.
       Ослепленный яростью, ужасом и болью, я допустил ошибку, последствия
которой не могли не сказаться на всех существующих отражениях. Проклятье
принца Эмбера всегда сбывается.
       Мы наблюдали за Черным Кругом всю ночь, а на рассвете поскакали
домой.
       Решение было принято: атаковать!
       На обратном пути никто на нас не напал, и мы довольно быстро
добрались до замка Ганелона, где занялись обсуждением дальнейших планов.
Войско наше находилось в полной боевой готовности, и мы решили выступить
не позже чем через две недели.


       Мы с Лорен лежали в постели, и я рассказал ей все без утайки. Я
чувствовал, что она должна знать правду о предстоящем сражении. Если бы
только она согласилась, я в ту же ночь увел бы ее на другое отражение. Но
Лорен не согласилась.
       – Я останусь с тобой, – сказала она.
       – Будь по-твоему.
       Я не сказал ей, что исход битвы зависел от моей встречи с рогатым, но
у меня было ощущение, что она это знает и безоговорочно мне верит. Я бы на
ее месте поостерегся, но в конце концов, вера – личное дело каждого.
       – Всяко может случиться. – Я посмотрел ей в глаза.
       – Да, – согласилась Лорен, и я увидел, что она все понимает не хуже
меня.
       Мы перестали разговаривать и занялись более насущными делами, а потом
заснули.


       Ей приснился сон.
       Наутро она сказала:
       – Мне приснился сон.
       – Какой? – спросил я.
       – Я видела сражение, а потом тебя и рогатого. Вы дрались не на жизнь,
а на смерть.
       – Кто победил?
       – Не знаю. Но пока ты спал, я кое-что для тебя сделала. Надеюсь, это
сможет тебе помочь.
       – И совершенно напрасно. Уверяю тебя, я могу сам о себе позаботиться.
       – Потом мне приснилась моя собственная смерть.
       – Разреши мне увести тебя туда, где ты будешь в полной безопасности.
       – Нет. Мое место здесь.
       – Я не заявляю не тебя никаких прав, – сказал я, – но могу спасти от
того, что тебе приснилось. Можешь поверить, это в моей власти.
       – Я тебе верю. Но я останусь.
       – Ты просто упрямая дура.
       – Позволь мне остаться.
       – Как хочешь... Послушай, я могу увезти тебя на Кабру...
       – Нет.
       – Ты упрямая дура.
       – Я люблю тебя.
       – Глупости. Я тебе нравлюсь. Забыла?
       – У тебя все будет хорошо, – сказала она.
       – Иди к черту.
       Она тихо заплакала, а я принялся ее утешать.
       Теперь вы знаете, какая была Лорен.




       3



       Однажды утром я стал вспоминать свое прошлое. Я вспомнил своих
братьев и сестер и стал тасовать их в уме, как колоду карт, которые лежат
вперемешку. Я вспомнил госпиталь, в котором очнулся, битву за Эмбер,
Лабиринт в Рембе, Мойру, с которой мне было так хорошо и которая, быть
может, принадлежит сейчас Эрику. Я вспомнил Блейза и Рэндома, Дейдру,
Каина и Жерара. Я много что вспомнил этим утром. Как вы, наверное,
догадались, это было утро перед битвой. Мы маршировали несколько дней,
успешно отражая атаки небольших отрядов противника, а когда подошли к
Черному Кругу, разбили лагерь не холмах, выставили часовых и легли спать.
Наш сон никто не потревожил. Утром я открыл глаза, недоумевая спросонок,
почему мои братья и сестры не думают обо мне, как я о них. Это была очень
печальная мысль.
       В небольшом овражке, где никто не мог меня видеть, я снял шлем, налил
в него мыльную воду и побрился. Затем надел свою старую драную одежду –
черную с серебряной отделкой. Я вновь был тверд, как камень, черен, как
земля, и жесток, как дьявол. Сегодняшний день будет моим днем. Я опустил
забрало, одернул кольчугу, затянул пояс и пристегнул Грейсвандир. Свой
плащ я заколол у шеи застежкой в форме серебряной розы, и тут меня
обнаружил посыльный, сообщивший, что приготовления закончены.
       Я поцеловал Лорен, которая настояла на том, что будет меня провожать,
вскочил на коня – мерина по кличке чемпион – и отправился в лагерь.
       Увидев меня, Ганелон и Ланс в один голос сказали: "Мы готовы".
       Я подозвал офицеров, отдал последние распоряжения. Отсалютовав, они
ускакали.
       – Теперь скоро, – сказал Ланс, закуривая трубку.
       – Как ваша рука?
       – В полном порядке. После тренировочного боя, который мы вчера
провели, я чувствую себя абсолютно здоровым.
       Я поднял забрало и тоже закурил.
       – Да вы сбрили бороду! – воскликнул Ланс. – Честно говоря, никогда не
мог представить вас без бороды.
       – Так удобнее носить шлем.
       – Желаю удачи всем нам, – торжественно произнес Ганелон. – Не знаю,
существуют ли на свете боги, но если они есть, пусть окажутся сегодня на
нашей стороне.
       – Бог один, – сказал Ланс. – И я молюсь, чтобы он не не оставил нас.
       – Аминь. – Ганелон запыхтел трубкой.
       – Мы победим! – убежденно заявил Ланс.
       – Да, – согласился я, глядя на солнце, позолотившее горизонт на
востоке, и слушая беззаботное пение птиц. – Все предвещает нам победу.
       Докурив, мы выколотили трубки, и каждый спрятал свою за пояс. Затем
мы в последний раз проверили доспехи, подтянули где надо ремни, и Ганелон
провозгласил:
       – Пора!
       Офицеры вернулись ко мне с донесениями. Отряды были готовы.
       Мы подъехали к границе Круга. Внутри него царила мертвая тишина.
       – Я все еще думаю о Корвине, – сказал Ганелон. – Где-то он сейчас?
       – Корвин с нами, – ответил я, и Ганелон как-то странно на меня
посмотрел, увидел серебряную розу и резко кивнул.
       – Ланс, – обратился он к своему другу и помощнику, – отдавай приказ.
       И Ланс выхватил шпагу из ножен.
       – Вперед! – вскричал он.
       Ему ответило громкое эхо.


       Наш авангард составлял отряд из пятисот всадников. Мы углубились в
Круг на полмили, прежде чем увидели черную кавалерию, которая неслась нам
навстречу. Мы сломали их строй за пять минут и продолжали скакать вперед
во весь опор.
       Затем мы услышали гром.
       Засверкали молнии, пошел дождь.
       Разыгралась буря.
       Неровная тонкая линия копьеносцев, стоически ожидающих нападения,
загородила нам путь. Мы почувствовали ловушку, но не остановились.
       И черная кавалерия ударила по нашим флангам.
       Закипела битва.
       Прошло минут двадцать...
       Мы сдерживали их натиск, поджидая подхода основных войск.
       Затем двести наших воинов продолжили свой путь...
       Люди. Мы убивали людей, а они убивали нас, эти существа с серыми
лицами, двигающиеся, словно автоматы. Марионетки. Мне же необходимо было
уничтожить их предводителя...
       Интересно, какова пропускная способность пути, который я им открыл? Я
этого не знал. Скоро...
       Бешеная скачка привела нас на вершину холма, и далеко внизу я увидел
темную цитадель.
       Я поднял шпагу.
       Мы начали спускаться, и тут на нас напали.
       Они шипели, рычали и били крыльями. Значит людей у него не осталось.
Грейсвандир стала похожа на язык пламени, молнию, портативный
электрический стул. Я уничтожал мерзких тварей по мере их приближения, и,
умирая, они сгорали. Справа от меня Ланс прорубал дорогу, творя хаос и
что-то бормоча себе под нос. Не иначе как молился за тех, кого убивал. По
левую мою руку скакал Ганелон, и за хвостом его лошади струилась огненная
река. Сверкали молнии, цитадель росла прямо на глазах.
       В нашем авангарде осталось не более ста человек.
       Когда мы подъехали к воротам, нас встретил отряд из людей и зверей.
Мы атаковали.
       Они превосходили нас численностью, но я не жалел, что мы так далеко
оторвались от своей пехоты. Я знал, что время не ждет.
       – Я должен пробиться! – закричал я. – Рогатый в цитадели!
       – Он мой! – прокричал мне в ответ Ланс.
       – Лично я вам не конкурент! – воскликнул Ганелон, рубя шпагой направо
и налево. – Но я с вами! Креститесь, когда сможете!
       Мы убивали, убивали и еще раз убивали, но вскоре они стали одерживать
верх. Звери, похожие на людей, и люди, похожие на зверей, окружали нас со
всех сторон. Мы отчаянно защищались, и в это время подтянулась наша
основательно потрепанная пехота. Бой закипел с новой силой. Мы вновь
бросились в атаку (в нашем авангарде осталось человек сорок-пятьдесят),
ворвались в ворота и очутились во дворе, где на нас напал еще один отряд
противника.
       Двенадцать всадников, которым удалось пробиться к входу в высокую
черную башню, были встречены ее часовыми и стражниками.
       – Вперед! – вскричал Ганелон, спешившись и кидаясь в бой.
       – Вперед! – вскричал Ланс, и я подумал, что они имеют в виду либо
меня, либо друг друга.
       Я решил отнести этот призыв на свой счет, отделился от сражающихся и
побежал вверх по лестнице.
       Я не сомневался, что найду рогатого в верхнем помещении башни. Мне
придется вызвать его на дуэль и победить, потому что именно я был виновен
в том, что он появился на этом отражении. Может, у меня не хватит сил, но
попытка не пытка. К тому же никто, кроме меня, не знал, кто он такой.
       На верхней площадке лестницы я остановился перед тяжелой деревянной
дверью, запертой изнутри на засов. Я отступил на шаг, ударил ногой что
было сил, и дверь рухнула с громким треском.
       Он стоял у окна, человек, одетый в легкие доспехи, с козлиной головой
на широченных плечах.
       Я переступил через порог.
       Когда дверь упала, он повернулся и теперь смотрел на меня в упор,
пытаясь заглянуть в глаза сквозь прорезь шлема.
       – Смертный, ты зашел слишком далеко, – сказал он. – Ведь ты смертный?
       – Спроси у Страйгалдвира, – ответил я.
       – Ты тот, кто убил его, – бесстрастно произнес он. – Скажи, он узнал
тебя?
       – Может быть.
       На лестнице послышались шаги, и я быстро отступил влево. В комнату
ворвался Ганелон.
       – Стой! – крикнул я.
       Он вздрогнул, остановился как вкопанный и медленно повернулся ко мне.
       – Это – оборотень. Кто он такой?
       – Грех, который я совершил, прокляв то, что любил всем сердцем.
Отойди в сторону и не мешай. Он мой.
       – Я не помешаю. – Ганелон остался стоять на месте.
       – Ты сказал правду? – спросил рогатый.
       – Сейчас узнаешь, – ответил я и бросился на него.
       Но он не скрестил со мной шпаги. Его поступок назвал бы глупостью
любой, даже самый неумелый фехтовальщик.
       Он бросил в меня свою шпагу, сверкнувшую подобно молнии. Когда она
летела по воздуху, громыхнул гром. За окном разбушевалась буря.
       Я сделал легкое движение Грейсвандир, словно парируя простой выпад.
Шпага вонзилась в пол и тут же вспыхнула ярким пламенем. За окном
сверкнула молния.
       Ослепленный, я замешкался, и в это мгновение оборотень кинулся на
меня. Он прижал мои руки к бокам; рога ударили меня по забралу шлема раз,
другой...
       Затем я напряг мускулы, и захват начал слабеть. Я бросил Грейсвандир,
рванулся, высвободился от железных объятий, и в этот момент глаза наши
встретились.
       – Повелитель Эмбера, почему ты убиваешь нас? – спросил он. – Ведь это
ты открыл нам путь.
       – Я сожалею о своем безрассудном поступке и надеюсь исправить ошибку.
       – Слишком поздно. К тому же отсюда ли надо начинать?
       И вновь ударил меня рогами. Реакция у него была просто
фантастической. Я не успел защититься и отлетел к стене.
       А затем он поднял руку, сделал знак, и внезапно я увидел придворных
хаоса на марше – видение, от которого волосы дыбом встали на моей голове и
холодом сковало душу. Что я натворил?
       – ...Вот видишь? – говорил оборотень. – Ты открыл путь. Так помоги
нам сейчас, и мы вернем тебе то, что ты считаешь своим по праву.
       Какое-то мгновение я колебался. Возможно, он выполнит свое обещание,
если я помогу. А дальше что? Мне придется все время быть начеку. Союзники
на короткое время, мы будем рады перегрызть друг другу глотки, как только
каждый добьется своего... И все же если в моих руках окажется вечный
город...
       – Значит, договорились? – спросил резкий блеющий голос.
       Я подумал об отражениях и об отражениях отражений...
       Не торопясь, расстегнул застежки шлема...
       ...И швырнул его в оборотня, который, казалось не сомневался в моем
согласии. По-моему, Ганелон в эту минуту шагнул вперед.
       Я стремительно кинулся на рогатого и прижал его к противоположной
стене.
       – Нет! – сказал я.
       Его руки, похожие на человеческие, сомкнулись на моей шее в ту самую
секунду, когда я сдавил ему горло. Сжав пальцы, я резко перекрутил ладони.
Думаю, он сделал то же самое.
       Я услышал хруст – так ломается сухая хворостина. Помню, мне стало
любопытно, чья шея сломана. Моя болела изо всех сил.


       Я открыл глаза и увидел небо. Я лежал на одеяле, а одеяло лежало на
земле.
       – Боюсь, что он останется жить, – сказал голос, и, медленно повернув
голову, я увидел Ганелона.
       Он сидел на краешке одеяла рядом с Лорен.
       – Как дела? – спросил я.
       – Мы победили. Вы сдержали слово. Когда погиб оборотень, хранители
упали без сознания, а животные и прочая нечисть сгорели.
       – Хорошо.
       – А я сижу и размышляю, почему я перестал вас ненавидеть.
       – И к какому выводу ты пришел?
       – Трудно сказать. Может быть, потому, что мы очень похожи друг на
друга. Хотя нет... Не знаю.
       Я улыбнулся Лорен.
       – Твои предсказания не сбылись. Сражение закончилось, а ты еще жива.
       – Смертям дан ход. – Она не ответила на улыбку.
       – Что ты имеешь в виду?
       – В памяти людей живы рассказы о том, как король Корвин казнил моего
деда – сначала публично избил плетьми, а затем четвертовал – за то, что он
восстал против его тирании.
       – Я здесь ни причем. Это было одно из моих отражений.
       Лорен покачала головой.
       – Корвин из Эмбера, я такая, какая есть. – И с этими словами она
встала, повернулась и ушла.
       – Вы так и не ответили, кем был оборотень, – напомнил мне Ганелон, не
обращая на ее уход ни малейшего внимания.
       – Слугой хаоса. Прокляв Эмбер, я распахнул дверь в реальный мир
темным силам. Пользуясь предоставленной возможностью, они пытаются
захватить все отражения и постепенно добраться до Эмбера, следуя по пути
наименьшего сопротивления. Таким образом на Лорен появился Черный Круг. Но
я его уничтожил, так что можешь спать спокойно. Я закрыл им путь на это
отражение.
       – И вы за этим сюда пришли?
       – Нет. Честно говоря, я шел в Авалон, когда увидел Ланса. Не мог же я
бросить его в беде. А потом мне пришлось расхлебывать кашу, которую я сам
заварил.
       – Авалон? Значит, вы солгали, что он разрушен?
       Я покачал головой.
       Нет. Наш Авалон пал, но на отражениях существует другой, похожий на
него.
       – Возьмите меня с собой!
       – Ты сошел с ума!
       – Хочу хоть одним глазком взглянуть на те места, где родился и вырос,
чего бы это не стоило.
       – Я не собираюсь там оставаться. Мне необходимо попасть в Авалон,
чтобы раздобыть себе розовый порошок для чистки ювелирных изделий. Однажды
я совершенно случайно поджег его в Эмбере. Произошел взрыв. Я использую
порошок, как порох, вооружу солдат ружьями, осажу Эмбер и займу трон,
который является моим по праву.
       – А как быть с темными силами, которые, как вы говорите, пытаются
захватить все отражения?
       – Дойдет и до них очередь. А если я проиграю битву, ими займется
Эрик.
       – Вы сказали, что он ослепил вас и бросил в темницу.
       – Да. Я вырастил новые глаза. Потом сбежал.
       – Вы – демон.
       – Мне так часто об этом говорили, что я даже не спорю.
       – Вы возьмете меня с собой?
       – Если хочешь. Но ты увидишь не тот Авалон, где родился и вырос.
       – В Эмбер!
       – Да ты действительно сумасшедший!
       – Нет. Я всегда мечтал попасть в этот сказочный город. Поброжу по
Авалону, а дальше что? Не просиживать же штаны на одном месте. Разве я был
плохим генералом?
       – Нет.
       – Тогда научите меня пользоваться этими штуковинами, которые
называются "Ружья", и я помогу вам в великой битве. Не так уж долго мне
осталось жить на свете. Возьмите меня с собой.
       – Может статься, кости твои побелеют под горой Колвир рядом с моими.
       – Исход какой битвы известен заранее? Я готов рискнуть.
       – Как хочешь. Я не возражаю.
       – Спасибо, милорд.
       Мы разбили лагерь, переночевали, а на следующее утро пустились в
путь. Вернувшись в замок, я первым делом отправился на поиски Лорен и
сразу узнал, что накануне она сбежала со своим бывшим любовником,
армейским офицером по имени Мелкин. Хотя я понимал ее состояние, мне было
неприятно, что она не дала мне возможности объясниться и поверила слухам.
Я решил догнать их.
       С трудом ворочая головой на негнущейся шее я оседлал чемпиона и
поскакал следом. Мне не в чем было упрекнуть Лорен. В замке меня тоже не
чествовали как победителя. Слишком свежи были в памяти людей рассказы о
том Корвине, который правил этой страной. На меня смотрели, как на
дьявола. Солдаты, которых я обучал, с которыми сражался бок о бок, бросали
на меня косые взгляды и тут же опускали глаза или оборачивались. Должно
быть, они испытали сильное облегчение – все, кроме Ганелона, – когда я
стал собираться в дорогу. Ганелон же, я думаю, боялся, что я не вернусь за
ним, как обещал. Он хотел поехать со мной, но я не позволил. Мне
необходимо было самому во всем разобраться.
       К своему удивлению, я понял, что Лорен стала мне далеко не
безразлична, а ее поступок причинил мне боль. Прежде чем уйти, она должна
была по крайней мере меня выслушать. Я расскажу ей о себе и, если она
все-таки выберет бравого, но смертного капитана, благословлю их и не буду
мешать. Если же она окажет предпочтение мне... Я понял что хочу удержать
Лорен, чего бы это не стоило. Прекрасный Авалон подождет. Никуда не
денется. Сначала я устрою свои личные дела, а там видно будет.
       Я ехал по дороге, а птицы пели мне песни, порхая с ветки на ветку.
Стоял ясный, погожий день – на голубом небе сверкало солнце, деревья
шелестели зелеными листьями, а я радовался в сердце своем, потому что мне
удалось избавить землю от беды, которую я на нее накликал. Зло? Какого
черта! Я причинил больше зла, чем кто-нибудь другой, но не потерял совести
и сейчас наслаждался столь редкими для меня минутами счастья. Когда Эмбер
будет моим, совесть не помешает мне порадоваться еще сильней! Ха!
       Я ехал на север по лесистой долине, изредка спешиваясь, чтобы не
потерять свежие следы двух всадников. К вечеру у меня устали глаза и,
приметив ярдах в ста от дороги небольшой овражек, я устроился на ночлег.
       Наверное от того, что шея у меня разболелась не на шутку, мне снился
рогатый и наш с ним поединок. "Помоги мне сейчас, и мы вернем тебе то, что
ты считаешь своим по праву", – говорил он, и в этот момент я проснулся от
собственной громкой ругани.
       Предрассветное небо побледнело, и я оседлал коня и пустился в путь.
Ночь была морозной, а трава сверкала от инея. Плащ, на котором я спал,
отсырел.
       К полудню солнышко стало пригревать, а след двух всадников выглядел
совсем свежим. Я нагонял их.
       Когда я увидел ее, я соскочил с коня и подбежал к тому месту, где она
лежала, – под кустом диких роз, на котором не было цветов и который
оцарапал колючками ее щеку и обнаженное плечо. Она умерла не так давно,
потому что тело было теплым, и из раны в груди, куда вонзился клинок,
текла кровь.
       Камней вокруг не оказалось, и я положил ее в могилу, которую вырыла
Грейсвандир. Пусть отдохнет. Он снял с нее ее браслеты, ее кольца и ее
драгоценные гребешки – все ее богатство. Мне пришлось закрыть ей глаза,
прежде чем я покрыл ее своим плащом, и тут рука моя дрогнула, а зрение
затуманилось. Время текло незаметно.
       Я вскочил на коня и очень скоро догнал его, скачущего во весь опор,
как будто за ним гнался сам дьявол, в чем он был не так уж и не прав. Я не
сказал ни единого слова, когда вышиб его из седла, но я не взялся за
шпагу, когда он вытащил свою из ножен. Его сломанное пополам тело я
зашвырнул на высокий дуб и, оглянувшись, увидел черную тучу птиц в ветвях.
       Я надел на нее ее браслеты, ее кольца и ее драгоценные гребешки, а
потом забросал могилу. Вы ведь знали, какая была Лорен. То, что она
пережила, и то, к чему стремилась, закончилось смертью. Вот и весь сказ о
том, как мы встретились и как расстались. Лорен и я, в стране Лорен, и
такова моя жизнь, потому что принц Эмбера – частичка вселенной и в
какой-то мере виновен во всех мерзостях, которые в ней творятся. Поэтому я
и говорю: "Ха!", Когда речь заходит о моей совести. В зеркалах многих
суждений мои руки обагрены кровью. Я являюсь частью зла, которое царит в
реальном мире и на отражениях. Иногда мне кажется что я – то самое зло,
которое необходимо, чтобы бороться с другим злом. Я уничтожаю дворкиных,
которые попадаются на моем пути, и в тот великий день, о котором говорят
все пророки, но в который они не очень верят, в тот день, когда мир будет
избавлен от зла, я тоже кану во тьму, осыпаемый проклятьями. Возможно это
будет скорее, чем я думаю. А пока...
       Пока это время еще не наступило, я не умою рук своих и не стану
бездействовать.
       Пришпорив коня, я поскакал в замок Ганелона, который знал, но никогда
не сможет понять.




       4



       Вскачь, вскачь, Ганелон и я пробирались чуть заметными таинственными
тропами в Авалон; вскачь по аллеям снов и кошмаров; вскачь, когда палящее
солнце обжигало спины; вскачь по жарким белым островам ночи. И палящее
солнце стало золотым, и острова ночи рассыпались осколками бриллиантов, а
луна поплыла по небу, словно лебедь. День принес зеленое дыхание весны, мы
переплыли бурную реку, горы покрылись инеем от мороза. Ровно в полночь
выпустил я стрелу своей судьбы, и она загорелась в небе и унеслась, как
метеор, на север.
       Единственный дракон, который нам встретился, был хром не обе ноги.
При нашем приближении он быстро заковылял в сторону, пыхтя, сопя и сминая
маргаритки. Птицы с ярким оперением летели подобно стрелам судьбы,
указывая нам путь, а хрустальные голоса озер отзывались эхом, когда мы
проезжали мимо. Я громко запел, и через некоторое время Ганелон стал
подпевать. Пошла вторая неделя нашего путешествия, и небо, земля и ветер
говорили мне, что Авалон близко.
       Мы разбили лагерь у глухого лесного озера, когда солнце село за гору,
а день угасал. Ганелон принялся распаковывать седельные сумки, а я решил
искупаться. Вода была холодной, освежающей, и я долгое время плескался, не
желая выходить на берег.
       Затем мне показалось, что я слышу какие-то крики, и хоть мне не было
дела до того, что происходит в этом загадочном лесу, я быстро вышел из
воды, оделся и поспешил в лагерь.
       По пути я вновь услышал крик и мольбу о пощаде. Подойдя ближе, я
понял, что в лагере разговаривали.
       Я вышел на небольшую полянку. Седельные сумки были разобраны, костер
сложен, но не разожжен.
       Ганелон сидел на корточках у высокого дуба. На дубе висел
светловолосый худощавый паренек. Я отметил себе на будущее, что очень
трудно сказать что-либо о человеке или получить ясное представление о
чертах его лица, когда он висит вверх ногами в нескольких футах над
землей.
       Руки его были связаны сзади, и он висел на большом суку, привязанный
к нему веревкой за правую лодыжку.
       Он отвечал на вопросы Ганелона быстрыми короткими фразами, лицо его
было мокрым от пота, а изо рта текли слюни. Он раскачивался то взад, то
вперед, на щеке его проступило красное пятно от пощечины, а на рубашке еще
не засохли капельки крови.
       Я решил не вмешиваться и остановился неподалеку. Ганелон никогда не
стал бы мучить мальчишку без особой на то причины, и поэтому жалость к
нему не переполняла моего сердца. Я не одобрял подобных методов допроса,
но не сомневался, что полученная информация будет представлять интерес. К
тому же мне хотелось понять, зачем и почему Ганелон поступил подобным
образом, ведь, что ни говори, сейчас он стал моим соратником. А несколько
лишних минут головой вниз не могут причинить пареньку особого вреда...
       Когда тело перестало раскачиваться, Ганелон подтолкнул его острием
шпаги. На груди появилось очередное красное пятно, а паренек закричал. Он
был очень молод. Ганелон вытянул шпагу, держа ее в нескольких дюймах от
горла своей жертвы, отдернул клинок в самый последний момент и
ухмыльнулся, когда мальчишка извернулся, как уж, и взмолился.
       – Пожалуйста, не надо!
       – Говори! – сурово приказал Ганелон. – Говори, что было дальше!
       – Я все сказал! Я больше ничего не знаю!
       – Почему?
       – Они промчались мимо!
       – И ты не поскакал вслед?
       – У меня не было коня.
       – Почему ты не пошел пешком?
       – Меня контузило!
       – Контузило! Ты просто дезертировал. Ты – трус!
       – Нет! – вскричал паренек.
       Ганелон вновь поднес шпагу к его горлу и вновь отдернул клинок в
самый последний момент.
       – Да! – завопил мальчишка. – Я струсил!
       – И удрал?
       – Да! Я побежал в другую сторону и спрятался в лесу!
       – И ты не знаешь, чем все закончилось?
       – Нет!
       – Ты лжешь!
       Ганелон поднял шпагу.
       – Я клянусь! – вскричал паренек. – Пожалуйста...
       Я решил вмешаться и сделал шаг вперед.
       – Ганелон, – сказал я.
       Он взглянул на меня, ухмыльнулся и опустил шпагу. Мальчишка посмотрел
на меня умоляющими глазами.
       – Кто он такой? – спросил я.
       – Ха! – ответил Ганелон и ударил свою жертву шпагой плашмя по весьма
интимному месту, с удовлетворением слушая очередной вопль. – Вор, дезертир
и врет презабавно!
       – Что ж, отвяжи его. Я тоже хочу послушать.
       Ганелон повернулся, взмахнул шпагой и одним ударом перерубил веревку.
Мальчишка упал на землю и принялся рыдать.
       – Я поймал его, когда он воровал еду из седельных сумок, и решил
допросить, чтобы узнать, где мы с вами находимся, – сказал Ганелон. –
оказывается он прямехонько из Авалона. Бежал оттуда так, что пятки
сверкали.
       – Почему?
       – Его взяли в солдаты. Два дня назад, во время битвы, он струсил и
дезертировал.
       Мальчишка попробовал было возразить, и Ганелон ткнул его носком
сапога.
       – Молчать! Сейчас говорю я, и говорю то, что ты сам мне рассказал!
       Бывший солдат отполз в сторону, как краб, и посмотрел на меня
расширенными от ужаса глазами.
       – Что за битва? – спросил я. – Кто с кем сражался?
       Ганелон угрюмо улыбнулся.
       – Вы услышите историю, вам знакомую. Авалон бросил все свои силы в
бой с армией сверхъестественных существ, которые долгие годы разоряли
страну.
       – Вот как? – я посмотрел на мальчишку, и он опустил голову, но я
успел заметить, что лицо его исказилось от страха.
       – ...Женщины, – говорил Ганелон. – Прекрасные и неприступные фурии.
Вооруженные до зубов и одетые в доспехи. С длинными светлыми волосами и
леденящим взором. Верхом на белых огнедышащих скакунах, которые питаются
человеческой плотью, они выезжают из пещер, образовавшихся несколько лет
назад после землетрясения. Совершая набеги по ночам, они берут в плен
молодых мужчин и убивают всех остальных. Уж больно эта картина напоминает
мне Черный Круг и его хранителей.
       – Но после смерти рогатого многие хранители остались живы, – возразил
я. – И ни один из них не показался мне лишенным души. Скорее я бы сказал,
что они частично потеряли память. Мне непонятно только, почему авалонцы не
завалили камнями все выходы из пещер.
       – Они пытались это сделать, но безуспешно. Завалы таинственно
исчезали, а женщин становилось все больше и больше.
       Я посмотрел на паренька, и он кивнул в знак согласия. Лицо его было
пепельно-серым.
       – Отряды генерала, которого здесь называют протектором, – продолжал
Ганелон, – все чаще вступали в бой с этими ведьмами, а сам он провел ночь
с их предводительницей, Линтрой, то ли развлекаясь, то ли пытаясь
заключить перемирие. Однако все осталось по-прежнему. После их встречи
набеги возобновились, и тогда протектор решил атаковать всеми силами в
надежде раз и навсегда избавить страну от нечисти. А этот, – Ганелон
указал на парнишку острием шпаги, – удрал с поля боя, и теперь мы не
знаем, чем закончилось сражение.
       – Это правда? – спросил я дезертира, который смотрел на шпагу, как
зачарованный. Вздрогнув, он на мгновение встретился со мной глазами и
медленно кивнул.
       – Интересно, – сказал я, обращаясь к Ганелону. – Похоже, перед ними
стоит задача, которую мы совсем недавно решили. Жаль, конечно, что исход
битвы не известен.
       Ганелон вздохнул и сжал эфес шпаги.
       – Ничего не поделаешь. А с дезертиром пора кончать. Он действительно
больше ничего не знает.
       – Постой, постой. Насколько я понял, он пытался украсть у нас
какую-то еду?
       – Да.
       – Развяжи ему руки. Мы его накормим.
       – Но ведь он – вор.
       – Не ты ли говорил мне когда-то, что ты убил человека за пару
башмаков?
       – Конечно! Но здесь нельзя сравнивать.
       – Почему?
       – Мне это удалось.
       Я расхохотался. Смех помог мне снять нервное напряжение, но я никак
не мог остановиться. Сначала Ганелон насупился, потом на лице его
появилось изумленное выражение, в конце концов он тоже рассмеялся.
       Мальчишка смотрел на нас как на сумасшедших.
       – Ох ты! – всхлипнул Ганелон, вытирая выступившие от смеха слезы. Он
схватил паренька за шиворот повернул спиной и одним движением перерезал
стягивающие его руки веревки. – Пойдем, сосунок. Я тебя накормлю.
       Мы подошли к седельным сумкам. Мальчишка, ковыляя, шел сзади. Он с
жадностью накинулся на еду и громко зачавкал, не отрывая взгляда он
Ганелона. Я задумался. В стране, где бушевала война, мне будет трудно
добиться желаемого. К тому же меня одолели былые страхи и сомнения при
мысли о том, что отражениям грозит смертельная опасность.
       Я помог Ганелону разжечь небольшой костер.
       – Что будем делать? – спросил он.
       У меня не было выхода. Битвы кипят на всех отражениях, где существует
Авалон. На то они и отражения. А необходимый мне порошок я мог достать
только в Авалоне. Пускаясь в путь, я преследовал определенную цель, и если
на моем пути мне все время встречались силы хаоса, значит, от них
зависело, сумею ли я достичь этой цели. Таковы были правила игры, и я не
мог жаловаться, потому что сам их придумал.
       – Пойдем в Авалон, – ответил я. – И пусть мое желание исполнится!
       Паренек испугано вскрикнул и – возможно, испытывая ко мне чувство
признательности за то, что я не позволил Ганелону наделать в нем дыр, –
предупредил:
       – Не ходите в Авалон, сэр! Ваше желание не может исполниться! Вас
убьют!
       Я улыбнулся и кивнул, а Ганелон, ухмыляясь, небрежно произнес:
       – Давайте прихватим его с собой! Пусть предстанет перед военным
трибуналом за дезертирство!
       Он еще не успел договорить, а паренек уже улепетывал со всех ног.
Продолжая ухмыляться, Ганелон выхватил из-за пояса кинжал и отвел руку для
броска. Я ударил его по плечу, и кинжал вонзился в землю. Паренек исчез,
будто его ветром сдуло, а Ганелон расхохотался.
       – Напрасно вы мне помешали, – сказал он, подбирая кинжал.
       – Пусть живет.
       – Если он вернется сегодня ночью и перережет нам глотки, вы даже не
успеете пожалеть о своем решении.
       – Не спорю. Но он не вернется, и ты это прекрасно знаешь.
       Ганелон пожал плечами, отрезал большой кусок мяса и начал разогревать
его над костром.
       – По крайней мере война научила его показывать врагу пятки. Вы правы,
мы можем спать спокойно.
       Он принялся за еду, и я последовал его примеру.
       Глубокой ночью я проснулся и долго лежал, глядя на звезды сквозь
завесу листьев. Я думал о мальчишке-дезертире, и у меня возникло такое
чувство, что наша с ним встреча – плохое предзнаменование. Я долго не мог
уснуть.
       Наутро мы закидали костер землей и отправились в путь. К полудню мы
очутились в горах, а на следующий день спустились с них и поехали по
дороге, на которой виднелись свежие следы кавалеристов и пехотинцев.
Однако мы никого не встретили.
       На другой день мы увидели несколько ферм и коттеджей, разбросанных в
небольшой долине, но решили не останавливаться. Я не хотел быстро менять
отражения, как в той "Демонической" скачке, когда изгнал Ганелона из
страны. Мне нужно было время, чтобы все обдумать, и наш маршрут вполне
меня устраивал. Но сейчас до Авалона было рукой подать. К полудню третьего
дня над нами раскинулось небо Эмбера, и я молча любовался им, проезжая
лес, похожий на Арденский. Правда, в нем не звучал рог Джулиана, не было
Моргенштерна и гончих, которые гонялись за мной и Рэндомом несколько лет
назад. Слышались лишь птичьи голоса в ветвях огромных дуплистых деревьев,
беличьи разговоры, тявканье лисиц и журчание воды в ручейке. Повсюду цвели
белые, голубые и розовые цветы.
       В воздухе веяло прохладой, и я совсем было настроился на лирический
лад, когда увидел за поворотом дороги свежевырытые могилы. Чуть дальше
чернели следы пепелищ, и дорога заканчивалась, уступая место изломанному
кустарнику, сквозь который, видимо, прошло большое войско. Я отвернулся,
проезжая мимо трупа лошади с вывалившимися внутренностями. Пахло дымом.
       Вскоре пейзаж вновь стал мирным, но небо Эмбера больше меня не
радовало.
       К вечеру лес значительно поредел, и Ганелон заметил далекие огни
костров к юго-востоку от Авалона. Мы свернули на первую боковую тропинку,
ведущую в этом направлении, и пришпорили коней.
       – Может, это стоит лагерем армия протектора? – спросил Ганелон.
       – Или того, кто разбил его наголову, – ответил я.
       Он покачал головой, и рука его невольно потянулась к эфесу шпаги.
       Поздно вечером мы сделали привал у тонкого прозрачного ручейка,
стекавшего с гор. Я выкупался, постриг бороду и тщательно почистил одежду.
Наше путешествие подходило к концу, и мне хотелось хорошо выглядеть.
Ганелон долго на меня смотрел, а потом тоже привел себя в порядок:
ополоснул лицо и громко высморкался.
       По небу плыла ясная полная луна, и неожиданно я понял, что не вижу
перед глазами привычной дымки. На секунду у меня перехватило дыхание, и я
начал вглядываться в ранние звезды, края белых облаков, вершины далеких
гор. Потом вновь перевел взгляд на луну. Она оставалась такой же ясной и
сверкающей. Зрение вернулось ко мне полностью!
       Услыхав мой смех, Ганелон вздрогнул, но не спросил, почему я смеюсь.
       С трудом сдерживаясь, чтобы не запеть, я вскочил в седло. Тени
удлинились, крупные звезды одна за другой загорались на небосводе. Я
вдохнул полную грудь ночи, задержал дыхание, выдохнул. Я снова был самим
собой.
       Ганелон поравнялся со мной и тихо спросил:
       – Как вы думаете, они выставили часовых?
       – Безусловно.
       – И я так думаю. Может, свернем в лес?
       – Нет. Зачем вызывать лишние подозрения? Если нас проводят в лагерь
под конвоем, меня это не волнует. Мы – путешественники.
       – Они захотят выяснить, с какой целью мы путешествуем.
       – Хотим наняться на службу. Мы – вольнонаемные солдаты, узнавшие, что
в этом государстве идет война.
       – Правдоподобно. Остается надеяться, что им не придет в голову
отправить нас на тот свет, не допросив.
       Я вслушивался в стук копыт наших лошадей. Тропинка, по которой мы
ехали, была извилистой, лес поредел. Преодолев подъем, мы очутились на
вершине небольшого холма. Лагерь был виден как на ладони. Повсюду горели
костры, стояли палатки, сидели и ходили люди, человек двести, насколько я
мог судить. Неподалеку пасся табун лошадей.
       Ганелон вздохнул.
       – По крайней мере они похожи на обычных людей.
       – Да.
       – Значит, за нами наблюдают в эту самую минуту. Здесь слишком хороший
наблюдательный пункт, чтобы не выставить часовых.
       – Да.
       Позади нас послышался какой-то шум, и резкий голос произнес:
       – Не двигайтесь!
       Я медленно повернул голову и увидел четырех солдат. Двоих – с
арбалетами, двоих – со шпагами наголо. Один из них сделал шаг вперед.
       – Сойдите с лошадей! С правой стороны! И никаких резких движений!
       Мы спешились и встали поодаль друг от друга, чуть отведя руки в
стороны.
       – Кто вы? Откуда? – спросил он.
       – Наемники из Лорен, – ответил я. – Мы слышали, что в Авалоне идет
война, и ищем человека, который взял бы нас на службу. Мы ехали в
лагерь... Надеюсь, это ваш лагерь?
       – А если я отвечу: "Нет, мы собираемся на него напасть"?
       Я пожал плечами.
       – В таком случае я спрошу, не хотите ли вы нанять еще двух солдат.
       Он сплюнул.
       – Протектор не нуждается в таких, как вы. Где находится Лорен?
       – На востоке.
       – Не встречались ли вам по пути... Какие-нибудь препятствия?
       – Что вы имеете в виду?
       – Ничего, – чуть помедлив, ответил он. – Сдайте оружие. Я отправлю
вас в лагерь. Вам придется рассказать обо всем необычном, что вы видели на
востоке.
       – Но мы не видели ничего необычного!
       – Неважно. В любом случае вас накормят. Хотя сильно сомневаюсь, что
протектор захочет воспользоваться вашими услугами. Война закончилась. А
сейчас – сдайте оружие.
       Повинуясь его приказу, из-за деревьев вышли двое солдат. Мы отдали им
шпаги, взяли лошадей под уздцы и пошли вниз по склону холма.
       – Стойте! – внезапно воскликнул тот, кто нас допрашивал. Я повернулся
и вопросительно посмотрел на него. – Как вас зовут?
       – Кори.
       – Не двигайтесь! – он подошел ко мне вплотную и стал вглядываться в
мое лицо. Секунд через десять я не выдержал.
       – А в чем, собственно, дело?
       Вместо ответа он стал рыться в кошельке, пристегнутом к поясу, достал
пригоршню монет и поднес их к глазам.
       – Черт! Слишком темно! Жаль, нельзя посветить!
       – Зачем? – спросил я.
       – Ваше лицо показалось мне знакомым, и я только сейчас вспомнил, где
его видел. На старых монетах. Они все еще имеют хождение. Он нахмурился и
повернулся к одному из лучников. – Правда, похож?
       – Да, – согласился тот. – Похож, и даже очень.
       – А ты не помнишь, кем он был?
       – Откуда мне помнить? Одним из бывших, должно быть. Меня тогда и на
свете-то не было.
       – И я не помню. Впрочем, неважно. Идите, Кори, – вновь обратился он
ко мне. – Отвечайте на все вопросы честно, и с вами поступят по
справедливости.
       Спускаясь с холма, я почему-то представил себе что он смотрит мне в
спину и чешет в затылке.
       Солдаты которых выделили нам в провожатые оказались не
разговорчивыми. Меня это устраивало.
       Шли мы очень медленно, и я вспомнил рассказ паренька о сражении,
которое неизвестно кто выиграл. Я достиг цели, попал в Авалон, вернее,
аналог Авалона. Теперь, чтобы совершить задуманное, мне необходимо было
действовать, исходя из обстоятельств.
       В лагере приятно пахло дымом, жареным мясом, лошадиным потом,
промасленной упряжью. Отовсюду доносились разговоры, бряцало оружие,
горели костры. Люди ели, пили, играли, развлекались и смотрели, как мы
проходим мимо, направляясь к трем маленьким палаткам, стоящим одна подле
другой.
       Мы остановились у первой из них, и сопровождавший нас солдат о чем-то
спросил часового, совершавшего обход. Тот отрицательно покачал головой.
Они разговаривали несколько минут, а затем наш солдат вернулся,
перекинулся парой фраз со своим товарищем и подошел ко мне.
       – Протектор собрал всех офицеров на военный совет, – сказал он. – Мы
сейчас стреножим ваших лошадей и отведем их на пастбище. Заберите свои
вещи. Вам придется подождать нашего капитана.
       Мы сняли седельные сумки и вытерли лошадей насухо. Хромой пастух взял
чемпиона и огнедышащего (коня Ганелона) под уздцы и повел их в табун. Мы
уселись на сумки. Кто-то принес нам горячего чаю и одолжил у меня немного
табаку. Наши стражники отошли в сторонку и расположились на отдых.
       Я наблюдал за входом в самую большую палатку, стоявшую в центре.
Прихлебывал чай и думал о маленьком ночном кафе на Rue de Char et Pain в
Брюсселе на отражении Земля, где я так долго жил. Достав необходимый мне
ювелирный порошок, я поеду в Брюссель и заключу сделку с торговцами
оружием. Мой заказ будет очень сложным, и сдерут за него три шкуры, потому
что военному заводу придется строить новые поточные линии. По собственному
опыту я знал, что заказать оружие мог и помимо "Интерармко". На все про
все у меня уйдет три месяца. Я стал обдумывать детали, и время потекло
незаметно.
       Часа через полтора в большой палатке зашевелились тени. Затем полог
распахнулся, и люди стали выходить на улицу, оглядываясь и оживленно
беседуя. Двое задержались на пороге. Я услышал их голоса, но не разобрал,
о чем идет речь. Ясно было только, что командир, оставшийся в палатке дает
им последние инструкции. Он даже подошел к выходу, что-то объясняя, и я
успел разглядеть, что он был худ и очень высок.
       Наши солдаты все еще сидели в сторонке; один из них указал мне на
офицера, стоявшего справа, как на капитана, который должен нас допросить.
Я все еще пытался получше рассмотреть командира, но сквозь спины офицеров,
естественно, ничего не увидел.
       Затем он вышел из палатки.
       Сначала я подумал, что это – игра света и тени... Но нет! Он сделал
шаг вперед, и я вздрогнул. У него не было правой руки от локтя и ниже.
Окровавленные бинты говорили о том, что руку он потерял совсем недавно.
       Левая его рука неожиданно рубанула воздух, и я почувствовал, что во
мне оживают давно забытые воспоминания. У человека, на которого я смотрел
были прямые каштановые волосы, сильный волевой подбородок...
       Ветерок раздул полы его плаща, и я увидел желтую рубашку и коричневые
брюки. Неестественно быстрым движением левой руки человек запахнулся,
прикрывая обрубок.
       Я резко встал, и голова его мгновенно повернулась в мою сторону.
       Глаза наши встретились, и оба мы замерли, глядя друг на друга.
       Затем он оттолкнул изумленных офицеров и пошел ко мне. Я услышал, как
Ганелон хмыкнул и быстро поднялся на ноги.
       Человек остановился в нескольких шагах от меня, и его карие глаза
блеснули. Он редко улыбался, но на этот раз позволил себе слабое подобие
улыбки.
       – Пойдем со мной, – сказал он и, повернувшись, направился в палатку.
Мы пошли следом, оставив седельные сумки на земле.
       Он отпустил взглядом двух офицеров, остановился перед входом,
пропустил нас вперед и закрыл за собой полог. Я увидел походную постель,
маленький стол, скамейки, сундучок. На столе горела масляная лампа, лежали
карты местности, стояли бутылка вина и несколько кружек. На сундучке
горела еще одна лампа.
       Человек сжал мне руку и вновь улыбнулся.
       – Корвин, – сказал он. – Все еще живой.
       – Бенедикт. – Я улыбнулся в ответ. – И тоже не мертвый. Сколько воды
утекло!
       – Да. Кто твой друг?
       – Его зовут Ганелон.
       – Ганелон, – повторил Бенедикт, кивая, а затем подошел к столу и
налил три кружки вина. – Твое здоровье, брат!
       – Твое здоровье!
       Мы выпили.
       – Садитесь, – сказал он, указывая на ближайшую скамейку. –
Приветствую вас в Авалоне.
       – Спасибо... Протектор.
       Он поморщился.
       – Этот титул заслужен. Интересно, мог ли прежний их правитель
похвастаться тем же самым?
       – Поверь мне, мог. Но только в другом Авалоне.
       Бенедикт пожал плечами.
       – Естественно. И хватит об этом! Где ты был? Что делал? Зачем пришел?
Расскажи о себе. Мы так давно не виделись.
       Я кивнул.
       На мое несчастье фамильный этикет (не говоря о расстановке сил)
требовал, чтобы я первым ответил на все его вопросы. Он был старше меня, и
я вмешался – пусть по незнанию – в сферу его деятельности. Не могу
сказать, что мне не хотелось быть почтительным: Бенедикт был одним из
немногих, кто мне нравился и кого я уважал. Но мы действительно слишком
давно не виделись, и мне не терпелось расспросить его, чтобы выведать все
интересующие меня подробности.
       К тому же я не знал, как вести разговор. Мне было неизвестно, кому
Бенедикт симпатизирует, на чьей стороне находится. Я не понимал, почему он
не живет в Эмбере, и боялся оказаться в неловком положении, сморозив
какую-нибудь глупость. Разговаривая с ним, мне придется быть предельно
осторожным, пока я не выясню, что к чему.
       – Не знаешь, с чего начать? – спросил он, внимательно изучая мое
лицо. – Мне безразлично, под каким соусом ты себя подашь.
       – Не в этом дело. Мне трудно... А, ладно. Начну с самого начала. – Я
сделал глоток вина. – Так проще, хотя все, что со мной произошло, я
вспомнил сравнительно недавно.
       – Прошло всего несколько лет после битвы с Лунными Всадниками Генеша,
когда ты отбыл в неизвестном направлении, а у нас с Эриком уже возникла
первая крупная ссора, – начал я свой рассказ. – Сам понимаешь, спор шел о
наследстве. Отец, как всегда, грозил, что отречется от престола, но
отказывался назвать своего преемника. Естественно, все мы только и
говорили о том, кто из нас является законнорожденным, а кто нет. Конечно,
и ты, и Эрик старше меня, но в то время, как Файла, наша с Эриком мать,
стала женой Оберона после смерти Климнеи, она...
       – Хватит! – вскричал Бенедикт, ударив по столу кулаком с такой силой,
что деревянная доска треснула. Лампа подпрыгнула, но каким-то чудом не
перевернулась. Полог немедленно откинулся, и в палатку заглянул насмерть
перепуганный стражник. Бенедикт бросил на него один только взгляд, и
стражника как ветром сдуло. – Я не желаю слушать, кто из нас ублюдок. Это
нечистоплотно. Вечные склоки в нашей семье явились одной из причин, по
которой я скрылся и живу здесь. Пожалуйста, продолжай, но без ссылок на
родословную.
       – Гм-мм... Да, – сказал я, слегка ошарашенный. – Итак, как я уже
говорил, мы с Эриком крупно поссорились. И дело не ограничилось одними
словами.
       – Дуэль?
       – О, мы не стали соблюдать формальностей. Просто пришли к выводу, что
мы друг другу мешаем, и одновременно выхватили шпаги из ножен. Дрались мы
долго, и в конце концов Эрику удалось одержать верх. Забегая вперед,
должен тебе сказать, что все это я вспомнил не далее как пять лет назад.
       Бенедикт кивнул, словно знал, о чем идет речь.
       – Я могу только предполагать, что произошло после того, как я потерял
сознание, – продолжал я. – Эрик не стал меня убивать. Очнулся я на
отражении Земля в городе Лондоне. Повсюду свирепствовала чума, и я,
естественно, заразился, а выздоровев, потерял представление о том, кто я
такой и где я нахожусь. У меня начисто отшибло память. Я жил на земле
много веков, воевал, учился в университетах, говорил с мудрецами,
консультировался с выдающимися врачами, но так и не нашел ключа к своему
прошлому. Мне было совершенно очевидно, что я не похож на других людей, и
я совершал героические усилия, чтобы этот факт не стал общеизвестен. Меня
бесило, что я могу добиться всего, чего захочу, кроме одного – вернуть
себе память.
       Шли годы, чувство ностальгии овладевало мною все сильнее и сильнее.
Затем в результате автомобильной катастрофы я получил шок, и у меня
появились отрывочные воспоминания о прошлой жизни. Это произошло примерно
пять лет назад. Ирония судьбы: у меня есть веские основания предполагать,
что аварию подстроил Эрик. И с самого начала моей ссылки флора жила на
земле, не выпуская меня из виду.
       Вернемся к нашему поединку. Эрик, должно быть, удержал руку в
последний момент, не желая, чтобы его обвинили в братоубийстве. Затем он
бросил меня на отражении земля, не сомневаясь, что я там погибну. Таким
образом, он всегда мог сказать, что мы поссорились и что в порыве гнева я
решил уйти из Эмбера по каким-то своим делам. В тот день мы охотились в
Арденском лесу.
       – Мне это кажется странным, – заметил Бенедикт. – Ваши отношения ни
для кого не были тайной, и вдруг вы отправляетесь на охоту вдвоем.
       Я сделал глоток вина и улыбнулся.
       – Может, я упрощаю. Наверно, мне тоже хотелось остаться с Эриком
наедине.
       – Понятно, значит, не исключено, что роли ваши могли поменяться.
       – Трудно сказать. Мне кажется, лично я никогда не зашел бы так
далеко. Но ведь я говорю, исходя из своего сегодняшнего опыта. А тогда?
Может, и я поступил бы так же, как он. Утверждать не могу, но это
возможно.
       Бенедикт вновь кивнул, и я почувствовал, что его гнев сменился
изумлением.
       – Как ты понимаешь, я не собираюсь оправдываться или объяснять мотивы
своих поступков, – продолжал я. – Если мои догадки верны, Эрик,
разочарованный тем, что я остался жив, решил не выпускать меня из виду.
Эту миссию он возложил на флору. Затем, насколько я понял, отец отрекся он
престола и исчез, а вопрос о преемнике так и остался открытым...
       – Черта с два! – воскликнул Бенедикт. – Никакого отречения не было.
Однажды вечером Оберон ушел к себе в спальню, а наутро его там не
оказалось. Записки он не оставил. Постель была застлана, и судя по всему,
в ней никто не спал. Сначала нас это не тревожило. Все думали, что он
путешествует по отражениям, быть может, в поисках очередной невесты.
Прошло много времени, прежде чем заподозрили неладное и решили считать
таинственное исчезновение отца новой формой отречения от престола.
       – Я этого не знал, – сказал я. – Твои источники информации точнее
моих.
       Он промолчал, и это меня насторожило. Было очевидно, что Бенедикт
поддерживает связь с Эмбером. Вдруг он стал сторонником Эрика?
       – Ты давно был в Эмбере? – рискнул спросить я.
       – Лет двадцать назад. Но я поддерживаю связь.
       Вот как? Члены нашей семьи, с которыми я разговаривал, не знали (или
делали вид, что не знают) о судьбе Бенедикта. И он должен понять, что его
слова я не могу воспринимать иначе, как предостережение... Или угрозу?
Мысли мои понеслись вскачь. Рэндом утверждал, что ничего не слышал о
Бенедикте, Бранд исчез. Я знал, что он жив, находится в плену и лишен
возможности общаться с кем бы то ни было. Флора не могла быть связной
Бенедикта, потому что до недавнего времени находилась на отражении земля.
Льювилла жила в Рембе, Дейдра тоже, и, насколько я помнил, в Эмбере ее на
очень-то жаловали. Фиона? Джулиан говорил, что она где-то на юге, но не
знал, где именно.
       Оставались Эрик, Джулиан, Жерар, и Каин. Исключим Эрика. Он никогда
не рассказал бы Бенедикту об исчезновении отца в невыгодном для себя
свете. Скорее это мог сделать Джулиан, который, хоть и поддерживал Эрика,
метил занять куда более высокое положение. Каин тоже не был лишен амбиций.
Один только Жерар всегда производил на меня впечатление человека, который
больше думает о судьбе Эмбера, чем о власти. Жерар не благоговел перед
Эриком и согласился помочь мне и Блейзу, когда мы собрались захватить
трон. Да, именно Жерар, заботясь о благополучии государства, мог
информировать Бенедикта обо всех событиях в Эмбере.
       Итак, Джулиан, Каин, Жерар. Джулиан меня ненавидел, Каину я был
безразличен, а с Жераром нас связывали общие воспоминания времен нашей
юности. Так кто же? Вопрос первостепенной важности от которого зависела
моя судьба, и Бенедикт мне не ответит на него до тех пор, пока не узнает
моих планов. Сказав, что поддерживает связь с Эмбером, он ясно дал понять,
что, во-первых, может в любую минуту со мной расправиться, а во-вторых,
что ему обеспечена защита в случае опасности. И он сказал об этом в самом
начале разговора, даже не успев меня выслушать. Возможно, лишившись руки,
Бенедикт стал осмотрительнее, ведь я никогда не давал ему поводов для
недовольства. Значит, мне тоже придется быть предельно осторожным. Жаль,
конечно, ведь мы были братьями и не виделись целую вечность – в буквальном
смысле слова.
       – Получается, все мы действовали преждевременно, – заметил я, вертя
кружку с вином в руках.
       – Не все, – сказал он.
       Я почувствовал, что краснею.
       – Извини.
       Он коротко кивнул.
       – Я тебя слушаю.
       – Что ж, видимо, Эрик посчитал, что трон пустует слишком долго, и для
начала решил избавиться от беспомощного, но опасного соперника. Однако я
остался жив, хоть Эрик и подстроил ту самую автомобильную катастрофу, о
которой я тебе говорил.
       – Откуда ты знаешь? Или это опять догадки?
       – Флора практически созналась, что он имел непосредственное отношение
к аварии.
       – Любопытно. Что было дальше?
       – Травма черепа помогла мне куда лучше, чем Зигмунд Фрейд, к которому
я когда-то обращался. Я начал смутно вспоминать прошлое, в особенности
после встречи с Флорой. Мне удалось убедить ее, что память вернулась ко
мне полностью. И Флора разоткровенничалась... Затем появился Рэндом,
спасаясь от погони, и я...
       – Спасаясь от погони? Кто за ним гнался? Что случилось?
       – Какие-то странные существа с одного из отражений. Я не знаю, в чем
там дело.
       – Любопытно, – повторил Бенедикт, и я согласно кивнул.
       Будучи узником, я часто вспоминал громил, ворвавшихся в дом флоры.
Мне было непонятно, зачем Рэндом убегал от них и почему обратился за
помощью именно ко мне. С момента нашей встречи нам постоянно грозила
какая-нибудь опасность. К тому же я был занят своими мыслями, а он не
объяснил, с какой целью пришел на отражение земля. Тогда это не показалось
мне странным, а потом события развивались слишком стремительно – вплоть до
того момента, как меня посадили в камеру. Бенедикт был прав. Любопытная
история. И над ней стоило серьезно поразмыслить.
       – Мне удалось обмануть Рэндома, – продолжал я, – он поверил, что я
хочу захватить трон, в то время как мне нужно было только одно: вернуть
память. Мы отправились в Эмбер, но волею судеб очутились в Рембе. По пути
я рассказал Рэндому все без утайки и он посоветовал мне пройти Лабиринт.
Как только мне представилась эта возможность, я ее воспользовался, а
оказавшись в центре Лабиринта и став прежним Корвином, немедленно
переместился в Эмбер.
       Бенедикт улыбнулся.
       – Бедный Рэндом, – сказал он.
       – Да, несладко ему пришлось. По приговору Мойры, он должен был
жениться на слепой девушке по имени Виала и остался в Рембе ровно на год.
Рэндом согласился, и позже я узнал, что он сдержал слово. Кстати, Дейдра,
которая спаслась бегством из Эмбера, тоже осталась в Рембе.
       Я допил вино, и Бенедикт, увидев, что бутылка пуста, достал из
сундука. Новую. Вино было лучше прежнего – должно быть, из личных запасов.
       – Оказавшись во дворце, я пробрался в библиотеку, и обзавелся колодой
карт. Я добился того, чего хотел. Затем в комнату неожиданно вошел Эрик, а
спустя несколько минут мы уже бились на шпагах. Я ранил его и наверняка
убил бы, если б не подоспела стража. Я бежал, связался с Блейзом, и он
переманил меня на свое отражение. Остальное ты наверняка знаешь от своего
человека. Мы с Блейзом стали союзниками, объявили Эрику войну и проиграли
сражение. Блейз упал с вершины Колвира, но я успел кинуть ему колоду карт,
и он ее поймал. Насколько я понял, тело его не было обнаружено. Я не знаю,
погиб он или нет.
       – И я не знаю, – сказал Бенедикт.
       – Таким образом я попал в плен, и меня заставили присутствовать на
коронации Эрика. Я короновал себя раньше, чем этот ублюдок, – извини, я
выругался без всякой задней мысли. Затем он приказал выжечь мне глаза и
бросить в самое мрачное подземелье Эмбера.
       – Да, – сказал Бенедикт. – Это я слышал. Как тебя ослепили?
       – Раскалили железный прут и... – я невольно вздрогнул и еле
удержался, чтобы не закрыть глаза рукой. – Слава богу, я потерял сознание
и ничего не помню.
       – Но глазные яблоки были выжжены?
       – Да.
       – Сколько времени заняла регенерация?
       – Прошло около четырех лет, прежде чем я начал видеть, и только на
днях зрение вернулось ко мне полностью. В общей сложность получается пять
лет.
       Он облегченно вздохнул и улыбнулся.
       – Хорошо. Ты дал мне надежду. Многие из нас теряли части тела, но не
столь значительные, как руки и глаза.
       – Что правда, то правда, – согласился я. – Я давно потерял счет
пальцам и ушным раковинам, которые регенерировали у членов нашей семьи.
Думаю, что рука тоже отрастет, дай срок. Хорошо еще, что ты одинаково
владеешь обеими руками.
       Бенедикт улыбнулся. Он то улыбался, то мрачнел, прихлебывая вино
маленькими глоточками, и явно не собирался разговаривать на интересующие
меня темы.
       Я тоже сделал глоток вина и задумался. Мне не хотелось рассказывать
Бенедикту о Дворкине. Он был той козырной картой, которую я приберег на
конец игры, – мало ли что может случиться? Ни один из нас не знал
возможностей этого человека. Он, конечно, был сумасшедшим, но от него
можно было добиться чего угодно – разумеется, не силой, а хитростью. Даже
отец его боялся и посадил в тюрьму после того, как он сообщил, что нашел
способ уничтожить Эмбер. Не зная было ли это болтовней шизофреника, но
если Дворкин сказал правду, отец поступил с ним более чем великодушно.
Лично я казнил бы его, не задумываясь. Но Оберон пришел к другому выводу.
Дворкин явно говорил о врагах, которых он отпугивал или уничтожал,
используя свою волшебную силу. Я помнил его с детских лет как мудрого,
доброго старичка, обожавшего отца и всю нашу семью. Трудно, конечно, убить
человека, если есть надежда на его исцеление. Поэтому отец и заточил
Дворкина в подземелье, убежать из которого было невозможно. Тем не менее в
один прекрасный день, когда ему стало скучно, он взял и вышел оттуда.
Никто, ну просто никто, не мог уйти из Эмбера на отражения по той простой
причине, что Эмбер – реальный мир, который не может меняться, а Дворкин
походя нарушил законы вселенной и очутился в моей камере. Мне удалось
обмануть его, и, сам того не зная, он помог мне бежать на Кабру. Я жил
там, пока не окреп, а затем отправился путешествовать и волею судеб попал
на Лорен. Я думаю, никто так и не понял, как мне удалось бежать. Все члены
нашей семьи обладали особыми силами, но только Дворкину удалось их
проанализировать и заставить действовать с помощью Лабиринта и карт.
       Он часто пытался изложить нам свои теории, но все его рассуждения
были настолько абстрактными, утомительными и наконец, просто скучными, что
их почти никто не слушал. Все мы слишком практичны, черт побери! Бранд был
единственный кто интересовался лекциями Дворкина. И еще Фиона. Чуть было
не забыл, Фиона слушала Дворкина очень внимательно. И конечно, отец.
Оберон обладал огромными знаниями, но был очень скрытен. Он уделял нам
мало времени, и мы почти ничего о нем не знали. Думаю, отец разбирался во
всем не хуже Дворкина, но задачи перед ними стояли разные. Дворкин был
гениальным художником, создавшим Лабиринт и карты. Кем был отец,
оставалось тайной. Он не пытался с нами сблизиться, хотя его нельзя было
назвать недобрым отцом. Когда Оберон вспоминал, что мы существуем, он
делал нам прекрасные подарки. Но воспитание наше он доверил различным
придворным, а сам не принимал в нем никакого участия. Мне кажется отец
просто терпел нас, считая неизбежными последствиями своей страсти. Честно
говоря, меня всегда немного удивляла малочисленность нашей семьи. За
полторы тысячи лет похотливый монарх обзавелся всего шестнадцатью
отпрысками, трое из которых погибли. Правда, ни один из нас тоже не мог
похвастаться большим потомством. Как только мы немного подросли и
научились путешествовать по отражениям, отец стал поощрять нас, предлагая
выбрать место себе по вкусу и обосноваться там. Поэтому я и очутился в
Авалоне, которого больше нет. Где родился Оберон, не знал никто. Я не
встречал человека, помнящего те времена, когда Оберона не было на свете.
Вам это кажется странным? На протяжении многих веков не интересоваться,
откуда родом твой отец? Вы правы. Но король Эмбера был могуществен,
немногословен и умен – качества, которыми все его дети обладали в той или
иной степени. Он хотел, чтобы мы жили счастливо, не представляли угрозы
его правлению. Я думаю, отец боялся, что мы узнаем о нем или о его прошлом
какую-то тайну, которую он тщательно скрывал, и воспользуемся ею в своих
целях. И я не верю, что Оберон представлял себе те времена, когда он не
будет сидеть на троне... Иногда либо в шутку, либо чтобы подзадорить нас
отец говорил о своем отречении. Но я понимал, что разговоры эти рассчитаны
только на одно: посмотреть, как мы на них отреагируем. Король Эмбера не
мог не знать, в каком положении окажутся дела, если он исчезнет. Как ни
обидно мне было в этом признаться, ни один из нас не был достоин занять
его место. Конечно, в нашей несостоятельности можно было упрекнуть отца,
но знакомство с Фрейдом научило меня многому, и я понимал, что во всем
виноваты мы сами. К тому же сейчас смешно рассуждать, кто должен стать
монархом. Если отец не отрекся от престола и был жив, каждый из нас может
надеется в лучшем случае на регентство. Мне бы, например, не хотелось
короновать себя, а потом встретиться лицом к лицу с Обероном, вернувшимся
в Эмбер. Я боялся отца и не стыдился в этом признаться. Только глупец не
боится тех сил, которых не понимает. И тем не менее у меня было больше
прав на трон, чем у Эрика (я не придавал значения титулу – какая разница,
король или регент), и я был полон решимости осуществить свой замысел. И
именно поэтому о Дворкине, который казался мне чуть ли не всемогущим,
никто ничего не должен знать до тех пор, пока я не захочу прибегнуть к его
услугам.
       А если он действительно нашел способ уничтожить Эмбер? Ведь тогда
исчезнут не только отражения, но и все сущее на планете.
       Тем более я не имею права говорить, что Дворкин жив. Нельзя
допустить, что бы в руки моих братьев и сестер попало такое грозное
оружие.
       Как я уже говорил, все члены нашей семьи очень практичны.
       Я допил вино, вытащил трубку, прочистил ее и туго набил.
       – Вот, собственно, и весь мой рассказ, – сказал я, приподнимаясь и
прикуривая от лампы. – Когда зрение ко мне вернулось, я бежал из Эмбера.
Некоторое время я жил на Лорене, где и встретился с Ганелоном. Затем
пришел сюда.
       – Для чего?
       – Это место напоминает мне Авалон, который я знал.
       Я намеренно вскользь упомянул о Ганелоне, надеясь, что Бенедикт не
станет меня о нем расспрашивать. Мне бы не хотелось говорить, что когда-то
мы были знакомы, и я думаю, мой спутник тоже понял, что ему надлежит
держать язык за зубами.
       Как я и предполагал, Бенедикт не обратил на Ганелона ни малейшего
внимания. Моего брата интересовало другое.
       – Как тебе удалось бежать? – спросил он.
       – Мне помогли выйти из камеры, – признался я. – А дальше... во дворце
много потайных мест, о которых Эрик ничего не знает.
       Я улыбнулся и запыхтел трубкой.
       – Хорошо иметь друзей, – заметил он как бы в ответ на мою
невысказанную мысль.
       – Думаю, у каждого из нас найдутся друзья в Эмбере.
       – Хочется верить, – коротко сказал он и, на секунду задумавшись,
добавил: – насколько мне известно, ты частично выдолбил двери в камере,
нарисовал на стенах какие-то картинки и поджег постель. Верно?
       – Да. Видимо, длительное заключение влияет на психику. Я и сам
понимаю, что вел себя более чем странно.
       – Я не завидую тебе, брат. Скажи, что ты собираешься делать?
       – Честно говоря, еще не решил.
       – Может, ты хочешь остаться здесь?
       – Сам не знаю. Как обстоят дела в Авалоне?
       – Здесь командую я. – Судя по его тону, это был не вызов, а
констатация факта. – Думаю, мне удалось избавить Авалон от грозящей ему
опасности. Если я прав, сейчас настанут спокойные времена. Цену я,
конечно, заплатил высокую, – тут он невольно бросил взгляд на свою культю,
– но игра стоила свеч.
       И он начал говорить о том, что я уже слышал от мальчишки-дезертира, а
потом рассказал о битве. Когда предводительница ведьм погибла, ее солдаты
разбежались в разные стороны. Авалонцы бросились вдогонку и почти всех
перебили, а пещеры вновь завалили камнями. На всякий случай Бенедикт
оставил рядом с ними несколько патрульных отрядов.
       Он ни слова не сказал о своей встрече с Линтрой.
       – А кто убил предводительницу? – поинтересовался я.
       – Это сделал я, – отчеканил он, и культя его непроизвольно дернулась.
– но я заколебался, прежде чем нанести первый удар. Нельзя было медлить.
       Я отвел глаза в сторону, и Ганелон последовал моему примеру. Когда я
вновь посмотрел на Бенедикта, лицо его было спокойным.
       – Мы искали тебя. Ты хоть знаешь об этом, Корвин? – спросил он. – И
Бранд, и Жерар с ног сбились, исходив множество отражений. Ты
действительно угадал то, что сказал Эрик, объясняя причину твоего
отсутствия. Никто не поверил ему на слово. Много раз мы пытались связаться
с тобой, но твоя карта оставалась холодной. Видимо, поврежденный мозг
блокирует контакт. Любопытная деталь. Тем не менее мы решили, что ты
погиб. Затем к поискам присоединились Джулиан, Каин и Рэндом.
       – Вот как? Я польщен.
       Он улыбнулся.
       – О! – воскликнул я, ругая себя за непонятливость, и тоже улыбнулся.
       Они бросились искать не меня, а мой труп, чтобы обвинить Эрика в
братоубийстве и либо лишить его власти, либо шантажировать.
       – Лично я искал тебя в окрестностях Авалона, – продолжал Бенедикт, –
и мне так здесь понравилось, что я решил остаться. В те дни государство
было в ужасающем состоянии, и я трудился в поте лица, чтобы вернуть ему
былую славу. Я сделал это в память о тебе, но мне полюбилась эта страна и
ее жители. Они привыкли к мысли о том, что я – их протектор, и, честно
говоря, я к ним тоже привык.
       Я был одновременно и тронут, и встревожен его словами. Не хотел ли он
сказать, что ему пришлось исправлять ошибку неумелого нашкодившего
младшего брата? Или он не лукавил, а действительно ощутил мою любовь к
Авалону – правда, другому Авалону – и решил как бы выполнить мою последнюю
волю? Нет, все-таки я стал излишне сентиментален.
       – Приятно слышать, что обо мне не забыли, – сказал я, – а еще
приятнее, что ты взял на себя роль защитника этой страны. Мне бы очень
хотелось побродить по знакомым местам, которые так живо напоминают мне
прежний Авалон. У тебя нет возражений, если я немного погощу?
       – И это все, чего ты хочешь?
       – Это все, чего я хочу.
       – Тогда знай, что воспоминания о твоем отражении, которое правило
здесь, отнюдь не из приятных. Ребенка тут никто не назовет Корвином, и я
не брат ему.
       – Понимаю, – сказал я. – Меня зовут Кори. Ведь мы можем быть старыми
друзьями?
       – Все будут очень рады, если мой старый друг останется у меня
погостить.
       Я улыбнулся и кивнул. Он оскорбил меня, еще раз намекнув, что я
виновен в плачевном состоянии этого отражения отражения; меня, который –
пусть на секунду – ощутил холодный огонь короны Эмбера на своем челе.
       Интересно, как повел бы себя Бенедикт, узнав, что я имею прямое
отношение к нашествию женщин-ведьм? Сделал бы он вывод, причем
достоверный, что потерял руку по моей вине? Лично я предпочитал оценивать
ситуацию в целом: не прикажи Эрик выжечь мне глаза, я не произнес бы
проклятья.
       И все же пусть лучше Бенедикт ничего не знает.
       Мне необходимо было выяснить, окажет ли он поддержку Эрику, или будет
на моей стороне, или просто не станет вмешиваться, когда я начну
действовать. Бенедикт был слишком умен и наверняка сейчас думал о том, что
я намерен предпринять. Итак...
       Кто начнет разговор?
       Я раскурил трубку, плеснул в кружку вина, выпустил облако дыма. Я
вслушивался в звуки, доносящиеся из лагеря, посвист ветра, бурчание в моем
животе...
       Бенедикт выпил.
       – Что ты намерен предпринять? – небрежно спросил он.
       Я мог бы ответить, что еще не решил, что я счастлив, оказавшись на
свободе, что мне ничего не надо...
       И он тут же понял бы, что я вру и не краснею. Бенедикт знал меня как
облупленного.
       – Ты знаешь, что я намерен предпринять, – ответил я.
       – Если ты попросишь меня о помощи, я откажу. Эмбер переживает тяжелые
времена, и нечего устраивать в нем грызню за власть.
       – Эрик – узурпатор.
       – Я предпочитаю видеть в нем регента. Любой из нас, попытайся он
сейчас захватить трон, будет узурпатором.
       – Значит, ты веришь, что отец жив?
       – Я знаю, что Оберон жив и попал в беду. Он несколько раз пытался со
мной связаться.
       На моем лице не дрогнул ни один мускул. Значит, я был не
единственным. Расскажи я о нашем с отцом разговоре, меня назвали бы лжецом
и обвинили бы в лицемерии – пять лет назад он практически приказал мне
занять трон.
       – Ты не поддержал Эрика, когда он объявил себя королем. – Я пытливо
посмотрел на Бенедикта. – Скажи, ты окажешь ему помощь, если будет сделана
попытка скинуть его с престола?
       – Я уже говорил, что считаю его регентом. И независимо от моего к
нему отношения, я не хочу междоусобиц в Эмбере.
       – Следовательно, ты окажешь ему помощь.
       – Я сказал все, что хотел сказать. Ты волен оставаться в Авалоне,
сколько пожелаешь, но я не позволю использовать его как плацдарм для
нападения на Эмбер. Это ясно?
       – Вполне.
       – Вот и отлично. А раз мы так хорошо поняли друг друга, ответь мне,
ты все еще намерен здесь остаться?
       – Не знаю. Твое желание избежать междоусобиц дает гарантии только
Эрику?
       – Не понимаю. Что ты имеешь в виду?
       – Я имею в виду, что во имя спокойствия ты можешь принять решение
вернуть меня в Эмбер силой. Но если со мной попытаются сделать то, что уже
один раз сделали, я натворю таких бед, перед которыми любые междоусобицы
покажутся тебе веселым пикником.
       Бенедикт покраснел и опустил глаза.
       – Я не хотел сказать, что предам тебя, Корвин. Неужели ты думаешь, у
меня нет сердца? Я не допущу, чтобы по моей вине ты попал в тюрьму или
ослеп... Если не хуже. И я с радостью приму тебя как гостя, но только
оставь, пожалуйста, и свое тщеславие, и свой страх на границе моего
государства.
       – В таком случае я остаюсь, – сказал я. – У меня нет армии, и я не
собираюсь набирать ее в Авалоне.
       – Я рад.
       – Спасибо, Бенедикт. Хоть и не ожидал тебя здесь увидеть, я тоже рад
нашей встрече.
       Он снова покраснел и кивнул.
       – Взаимно. Неужели я первый из нас, с кем ты встретился после побега?
       – Да. И меня интересует, как поживают мои братья и сестры. Что
новенького?
       – Никто не умер.
       Оба мы усмехнулись, и я понял, что Бенедикт не собирается со мной
откровенничать. Он вообще не любил сплетен и слухов и предпочитал больше
молчать. Что ж, его право.
       – Я останусь в районе пещер еще на неделю, – сообщил он после
непродолжительного молчания. – Хочу убедиться, что все в порядке.
       – Разве это не очевидно?
       – Думаю, да, но я не хочу рисковать. Неделя – не срок, а я должен
быть уверен, что с ведьмами покончено.
       – Осмотрительность... – пробормотал я.
       – ...И если ты не жаждешь жить походной жизнью, отправляйся прямо в
Авалон. Неподалеку от города у меня есть небольшое поместье. Надеюсь, оно
тебе понравится.
       – Спасибо, Бенедикт.
       – Утром я набросаю тебе карту местности и дам письмо управляющему, а
когда покончу с делами приеду и тоже как следует отдохну.
       – Вот и отлично.
       – Тогда подыщи себе в лагере место для ночлега и ложись спать.
Смотри, не пропусти завтрак.
       – Постараюсь. Ты не возражаешь, если мы устроимся на ночь там, где
оставили седельные сумки?
       – О чем ты говоришь! – воскликнул он, и мы допили вино.
       Выходя из палатки, я высоко поднял полог и сжал большой кусок полотна
в руке. Бенедикт пожелал нам доброй ночи и вернулся к столу, не заметив
образовавшегося сбоку отверстия.
       Я соорудил постель справа от седельных сумок и постепенно стал их
подтаскивать, роясь в вещах. Ганелон с любопытством на меня посмотрел. Я
кивнул и указал глазами на палатку. Он задумался, кивнул в ответ и тоже
постелил правее.
       Я прикинул расстояние на глазок, подошел к своему спутнику и громко
спросил:
       – Не возражаешь, если мы поменяемся местами? Мне здесь больше
нравится. – Для полной ясности я ему подмигнул.
       – Мне безразлично, – так же громко ответил Ганелон и пожал плечами.
       Одни костры погасли, другие угасали – солдаты улеглись спать. Часовые
не обращали на нас внимания, в лагере было тихо, на небе – ни облачка,
лишь слепящая синева звезд. Запах дыма и влажной земли приятно щекотал мне
ноздри, напоминая об иных временах. Я очень устал.
       Но вместо того чтобы закрыть слипающиеся глаза, я положил под голову
жесткую седельную сумку, набил трубку и закурил.
       Мне дважды пришлось переменить позу – Бенедикт все время ходил по
палатке и на какое-то время вообще исчез из поля зрения. Очевидно, он
копался в сундучке, потому что свет дальней лампы заколебался. Затем
Бенедикт подошел к столу, освободил его от посуды, отошел куда-то,
вернулся и сел на старое место. Я изогнул шею, стараясь не терять из виду
его левую руку.
       Он листал небольшую книжку или...
       Карты?
       Естественно.
       Дорого бы я дал, чтобы узнать, какую карту он вытащил из колоды и
положил перед собой. Дорого бы я дал и за Грейсвандир – на тот случай,
если в палатке появится человек, вошедший не через тот полог, в котором я
сделал такое удобное отверстие. Я почувствовал зуд в ладонях и подошвах
ног, как бывает у меня перед битвой.
       Но в палатке никто не появился.
       Бенедикт сидел не шевелясь, минут пятнадцать, а затем собрал карты в
колоду, запер ее в сундучок и погасил свет.
       Часовые продолжали обход. Ганелон храпел.
       Я выколотил трубку, повернулся на бок и устроился поудобнее.
       "Завтра, – сказал я сам себе. – Если завтра я проснусь живым и
невредимым, все будет в порядке"




       5



       Я сосал пустой стебелек и смотрел, как крутится мельничное колесо. Я
лежал на животе ни берегу ручья, подперев голову руками. От брызг и пены в
воздухе стоял туман, в котором сверкала маленькая радуга, и до меня
изредка долетали капли воды. Мерное плескание, шум колеса заглушали все
звуки в лесу. На мельнице сегодня никто не работал, и я испытывал
наслаждение, глядя на нее, – много веков не видел я ничего подобного.
Смотреть на колесо и слушать плеск воды было так приятно, что я чуть не
впал в гипнотическое состояние.
       Мы жили в поместье Бенедикта третий день, и Ганелон ушел в город на
поиски развлечений. Я остался, потому что был там позавчера и узнал все,
что мне было нужно. Пришла пора действовать. Из лагеря Бенедикта мы уехали
беспрепятственно, после того как он угостил нас завтраком и дал обещанные
карту местности и письмо к управляющему. Мы отправились в путь с восходом
солнца, а к полудню уже прибыли в небольшой уютный домик, где нас любезно
приняли и показали отведенные нам комнаты. Мы быстро привели себя в
порядок, ушли в город и остались в нем до вечера.
       Бенедикт должен был вернуться в конце недели. Мне необходимо было
спешить, чтобы закончить с делами до его возвращения и успеть вовремя
унести ноги.
       Страна, в которую я попал, удивительно напоминала мне прежний Авалон,
и если бы не засевшая в голове мысль, превратившаяся в навязчивую идею, я
наслаждался бы покоем и чувством свободы. Но я ничего не мог с собой
поделать. Стоило мне ненадолго отвлечься, и я вновь ловил себя на том, что
строю всевозможные планы.
       Мне предстояло совершить небольшое путешествие. Если выйдет так, как
я задумал, и никто о нем не узнает, я решу сразу две проблемы. Правда, мне
не удастся уложиться за ночь, но я проинструктировал Ганелона на тот
случай, если мое отсутствие будет замечено.
       Колесо равномерно скрипело, голова моя кивала в такт. Я попытался как
можно отчетливее представить то место, куда собирался сегодня отправиться,
– цвет и фактуру песка, чуть заметный запах соли в воздухе, облака на
небе...
       Затем я уснул и увидел сон, не имеющий ни малейшего отношения к тому,
о чем я думал.
       Мне приснилось, что я вижу огромное колесо рулетки, на котором были
мы все: мои братья, мои сестры, я сам и другие люди, которых я знаю или
когда-то знал, и что каждый из нас подпрыгивал в отведенной для него
лунке. Все мы требовали, чтобы колесо немедленно остановили, и
вскрикивали, опускаясь сверху вниз. Колесо начало замедлять свой бег,
поднимая меня все выше и выше, и я увидел белобрысого паренька. Он висел
передо мной головой вниз, грозя и умоляя, но голос его почти не был слышен
в общей какофонии звуков. Лицо мальчишки потемнело, исказилось, налилось
кровью так, что стало страшно, и я рубанул по веревке, которой он был
привязан за лодыжку, глядя, как его тело падает и исчезает из виду. Колесо
почти остановилось, и я увидел Лорен. Она отчаянно жестикулировала, звала
меня, выкрикивала мое имя. Я наклонился и увидел ее ясно-ясно. Во мне
проснулось желание обладать этой женщиной, помочь ей как можно скорее. Но
колесо продолжало вращаться, и она скрылась.
       – Корвин!
       Я решил не обращать внимания на ее крики. Когда я окажусь наверху, то
постараюсь заклинить эту проклятую штуковину, даже если падение грозит мне
гибелью. Я приготовился к прыжку. Еще немного...
       – Корвин!
       На какое-то мгновение рулетка потеряла свои очертания, и ее колесо,
мелькавшее у меня перед глазами, превратилось в мельничное. Голос,
звучавший у меня в ушах, растворился в шуме воды.
       Я несколько раз моргнул и пригладил волосы. На землю посыпались
одуванчики, а за моей спиной кто-то захихикал.
       Я быстро повернул голову.
       Она стояла в дюжине шагов от меня – высокая стройная девушка,
черноглазая, с коротко подстриженными каштановыми волосами. Она была в
куртке для фехтования, в правой руке держала рапиру, а в левой – маску.
Незнакомка смотрела на меня и смеялась. У нее были ровные белые зубы,
довольно крупные, и веснушки на маленьком носу и высоких скулах. В ней
чувствовалась жизненная сила, которая привлекает больше, чем
женственность. В особенности такого умудренного опытом старца, как я.
       – En garde, Корвин! – сказала она, отсалютовав.
       – Какого дьявола! Кто ты такая? – спросил я и неожиданно увидел, что
рядом со мной лежит такой же фехтовальный костюм, как у нее.
       – Я не скажу ни слова, пока не закончится наш поединок, – ответила
она, надев маску и становясь в позицию.
       Я нехотя поднялся на ноги. Мне было ясно, что проще удовлетворить ее
просьбу, чем спорить. Пусть позабавится. Меня лишь тревожило, что она
знает мое имя; и чем больше я на нее смотрел, тем больше ее лицо казалось
мне знакомым.
       – Будь по-твоему, – сказал я, натянул жилет, поднял рапиру, надел
маску и сделал несколько шагов вперед.
       Она пошла навстречу, и наше рапиры скрестились. Я позволил ей начать
атаку.
       Она сделала вид, что собирается нанести прямой удар, а потом
неожиданно нанесла его. Неплохо! Ответ мой был в два раза быстрее, но она
парировала. Я начал медленно отступать, выманивая ее на себя. Она
засмеялась и кинулась в атаку. Фехтовала она просто великолепно и, зная
это, старалась показать все, на что была способна. Мне совсем не
понравилось, когда ей дважды чуть не удалось пробить мою защиту одним и
тем же ударом, а когда на третий раз я встретил ее рапиру батманом снизу,
она не по-женски (хоть и не грубо) выругалась, как бы признавая мое
превосходство, и тут же вновь атаковала. Я никогда не любил фехтовать с
женщинами, независимо от их мастерства, но сейчас понял, что получаю
огромное удовольствие. Ее изящество, грациозность и агрессивный стиль боя
сказали мне много о характере этой девушки. Сначала я думал, что мне
удастся быстро измотать ее, заставить признать себя побежденной, а потом
как следует расспросить. Сейчас же я понял, что не хочу заканчивать
поединка.
       По-видимому, она не знала, что такое усталость, и это тоже наводило
на размышления. Я потерял счет времени, передвигаясь взад и вперед по
берегу ручья. Сталь звенела.
       В конце концов она опустила рапиру, сделала шаг назад, стукнула
каблучками сапог, соединив ноги, и отсалютовала недрогнувшей рукой.
       – Спасибо. – Дышала они все-таки тяжело.
       Я отсалютовал в ответ, снял маску, расстегнул застежки жилета и
совсем не заметил, как она подошла ко мне и неожиданно чмокнула в щеку. Ей
даже не пришлось становиться на цыпочки. Не давая мне опомниться, девушка
взяла меня за руку и повела за собой.
       – Я принесла корзинку для пикника, – сообщила она.
       – Прекрасно. Я голоден, как волк. И любопытен, как...
       – Я отвечу на любой твой вопрос, – весело заявила она.
       – В таком случае, как тебя зовут?
       – Дара. Мне дали это имя в честь моей бабушки. – Она бросила на меня
многозначительный взгляд, словно я должен был понимать, о чем идет речь, и
не желая ее разочаровывать, я кивнул.
       – Дара, – повторил я. – Скажи, почему ты решила, что я – Корвин?
       – Но ведь ты – Корвин! Я тебя сразу узнала!
       – Откуда?
       – Вот она где! – девушка отпустила мою руку, наклонилась и подняла
корзинку, стоявшую на выступающих корнях деревьев. – Надеюсь, муравьи туда
не забрались. – Она подошла ближе к берегу, выбрала место в тени и
расстелила на земле полотенце.
       Я повесил фехтовальный костюм на ближайший куст.
       – Как ты умудрилась притащить на себе столько вещей? – спросил я.
       – Моя лошадь привязана за поворотом ручья. – Она мотнула головой и
принялась распаковывать корзинку.
       – Почему?
       – Я хотела подойти к тебе незаметно. Если б ты услышал стук копыт,
сразу бы проснулся.
       – Логично.
       Она сделала вид, что глубоко задумалась, но не выдержала и
захихикала.
       – А в первый раз ты меня не заметил. Я...
       – В первый раз? – переспросил я. Ей ведь очень хотелось, чтобы я
задал этот вопрос.
       – Да. Я чуть было на тебя не наехала. Ты так сладко спал! Я тебя
сразу узнала и вернулась домой за корзинкой для пикника и фехтовальными
костюмами.
       – Понятно.
       – А теперь садись к столу. И открой бутылку с вином, если не трудно.
       Она поставила бутылку рядом со мной, развернула большую салфетку и
достала два хрустальных бокала.
       – Это – любимые бокалы Бенедикта, – заметил я, усаживаясь и
откупоривая бутылку.
       – Да. Наливай осторожнее. Чокаться не будем.
       – Согласен.
       Я наполнил бокалы, и она тут же произнесла тост:
       – За встречу друзей!
       – Каких друзей?
       – Нас с тобой.
       – Мы никогда не встречались.
       – Не будь занудой, – сказала она и выпила.
       – Что ж, за встречу друзей!
       Потом мы дружно принялись за еду. Она так упоенно играла роль
загадочной женщины, что мне невольно захотелось ей подыграть.
       – Где же мы все-таки встречались? – задумчиво спросил я. – При дворе
великого царя? Или в гареме...
       – Или в Эмбере, – ответила она. – Ты...
       – В Эмбере?! – я вовремя вспомнил, что держу любимый бокал Бенедикта,
и выразил обуревавшие меня чувства голосом. – Скажи мне, кто ты?
       – Ты был таким красивым, уверенным в себе, тобой восхищались все
девушки. А я стояла в сторонке, серенькая, маленькая мышка, и поклонялась
тебе издали. Серенькая, маленькая, невзрачная Дара, гадкий утенок – спешу
заметить, превратившийся в белого лебедя, – влюбленная по уши, с разбитым
сердцем...
       – И с... – я сказал непристойность, а девушка рассмеялась.
       – Разве мы не там познакомились? – невинно спросила она.
       – Нет. – Я взял бутерброд с говядиной. – Кажется, впервые я увидел
тебя в публичном доме. У меня болела спина, я был в стельку пьян...
       – Ты не забыл, любимый! – вскричала она. – Но там я только
подрабатывала. Днем приходилось объезжать диких лошадей, чтобы не умереть
с голоду.
       – Сдаюсь, – сказал я и налил себе полный бокал вина.
       Больше всего меня раздражало, что эта девушка действительно казалась
мне знакомой. Но ведь и по поведению, и по внешнему виду ей нельзя было
дать больше семнадцати. Мы не могли встречаться.
       – Фехтовать тебя научил Бенедикт? – спросил я.
       – Да.
       – Кто он тебе?
       – Конечно, любовник. Он одарил меня мехами, осыпал бриллиантами и
между делом научил фехтовать. – Она вновь засмеялась.
       Я продолжал изучать ее лицо.
       Да, это было возможно...
       – Печально мне, – сказал я.
       – Почему?
       – Бенедикт не дал мне пирожок.
       – Пирожок?
       – За сообразительность. А сейчас – поздно. Ведь ты его дочка, верно?
       Она покраснела.
       – Нет. Но ты почти угадал.
       – Внучка?
       – Э-э-э... Не совсем.
       – Прости, не понимаю.
       – Он любит, когда я называю его дедушкой. На самом деле Бенедикт мой
прадед, отец моей бабушки.
       – Вот оно что. А с кем ты живешь в поместье, когда Бенедикт уезжает?
       – Одна.
       – Где же твои мать и бабушка?
       – Они погибли.
       – То есть как?
       – Умерли насильственной смертью. Из убили, когда Бенедикт находился в
Эмбере, и с тех пор он ни разу там не был. Я думаю, он не хочет оставлять
меня без присмотра, хоть и понимает, что в обиду я себя не дам. Ты тоже
мог в этом убедиться.
       Я кивнул. Теперь мне было ясно, почему Бенедикт решил стать
протектором Авалона. Он не мог жить с Дарой в Эмбере. Более того, он не
имел права говорить о ее существовании никому из нас, включая меня, –
слишком велика была вероятность, что его начнут шантажировать. А
следовательно...
       – Я думаю, Бенедикт, уезжая, запретил тебе появляться в поместье, –
сказал я. – Он будет недоволен, что ты не послушалась.
       – Ты такой же, как он! Я уже не ребенок!
       – Разве я сказал, что ты ребенок? Но ведь Бенедикт уверен, что ты
живешь там, куда он тебя отвез. Верно?
       Она ничего не ответила, и наша трапеза продолжалась в неловком
молчании. Я решил переменить тему разговора.
       – И все-таки, откуда ты меня знаешь?
       Она дожевала бутерброд, выпила глоток вина и усмехнулась.
       – Я видел твой портрет.
       – Какой портрет?
       – На гадальной карте. Когда я была маленькой, мы с дедом часто играли
в карты. Я знаю всех своих родственников – тебя, Эрика, мужчин со шпагами,
женщин в красивых платьях. Поэтом у...
       – У тебя есть своя колода?
       – Нет. – Она тяжело вздохнула. – Дед не разрешает мне трогать карты,
хотя у него много колод.
       – Вот как? А где они лежат?
       Она посмотрела на меня, прищурившись. Черт побери! Неужели я
разучился блефовать?
       – Одну колоду он всегда носит с собой. Где остальные, я не знаю.
Зачем тебе? Если ты захочешь увидеть портреты своих братьев и сестер,
разве он тебе откажет?
       – Вряд ли обращусь к нему с такой просьбой, – сказал я. – Ты хоть
понимаешь истинное значение карт?
       – Мне никогда не разрешали долго на них смотреть. Я догадываюсь, что
карты нарисовали с определенной целью, но не знаю с какой. Скажи, они
действительно имеют особое значение?
       – Да.
       – Так я и думала. Дед над ними прямо трясется. А у тебя есть своя
колода?
       – Да. Но я дал ее взаймы.
       – Понятно. А сейчас она тебе понадобилась для дел зловещих и покрытых
мраком тайны.
       Я пожал плечами.
       – А сейчас она мне понадобилась для дел обыденных и скучных.
       – Для каких это?
       Я покачал головой.
       – Если Бенедикт не объяснил тебе, как пользоваться картами, не жди,
что я открою их секрет.
       Она надула губы.
       – Ты его просто боишься.
       – Я очень уважаю Бенедикта и люблю, как брата.
       Она засмеялась.
       – Разве он владеет шпагой лучше, чем ты?
       Я отвернулся. Должно быть, Дара только что вернулась домой и не
слышала последних известий. Все горожане знали, что Бенедикт лишился руки.
Но я не стану тем человеком, который первый сообщит ей эту новость.
       – Понимай, как знаешь, – ответил я. – Кстати, где ты живешь, когда
Бенедикт уезжает по делам?
       – В небольшой деревушке высоко в горах. Дед часто оставляет меня со
своими друзьями – семьей Текисов. Ты не знаешь, кто такие Текисы?
       – Нет.
       – У этой деревушки нет названия, поэтому я так и называю ее –
деревушка. И люди в ней живут какие-то странные. Они как бы... Молятся на
нас. Смотрят на меня как на святую и ничего не говорят, даже когда я
спрашиваю. Путь до деревушки близкий, но небо там чужое, горы чужие – все
чужое! – а вернуться домой невозможно. Я много раз пыталась удрать и
терялась в горах. А потом меня находил дед и сразу идти становилось легко
и я узнавала знакомые места. Текисы исполняют все его приказания, ловят
каждое слово, будто он господь бог.
       – Для них он бог.
       – Но ты сказал, что не знаешь Текисов.
       – Да, но я знаю Бенедикта.
       – Скажи в чем тут дело? Почему дед никогда и нигде не заблудится, а я
вечно не могу найти дороги?
       Я покачал головой.
       – Это ты скажи, как тебе удалось вернуться на этот раз.
       Дара допила вино, протянула мне пустой бокал. Она сидела не шевелясь,
склонив голову на правое плечо, нахмурив брови. Ее отсутствующий взгляд
был устремлен вдаль.
       – Сама не знаю, – она машинально поднесла бокал к губам и сделала
глоток. Затем взяла в левую руку нож и начала рассеяно вертеть его. – Не
пойму, как это получилось. Я была злая. Злая, как черт. Он опять отправил
меня в деревушку, как нашкодившую девчонку. Я сказала, что пойду на войну
и буду драться с ним бок о бок, но он усадил меня на коня и отвез в горы.
Я не знаю, какой дорогой мы ехали, а ведь я родилась и выросла в Авалоне и
мне знакомы здесь каждая тропинка, каждый кустик. Я изъездила сотни лиг во
всех направлениях, а тут и оглянуться не успела, как оказалась у Текисов.
В последний раз я была у них несколько лет назад и сейчас, став старше,
поклялась, что вернусь домой самостоятельно.
       Все так же машинально она стала ковырять землю ножом.
       – Я дождалась полуночи и попыталась определить направление по
звездам. У меня возникло ощущение, что я сплю наяву. Звезды были другими.
Я не увидела ни одного знакомого созвездия. Тогда я вернулась в дом. Мне
было немного страшно, и я не знала, что делать. Весь следующий день я
приставала к Текисам с вопросами, а когда они перестали отвечать, стала
расспрашивать деревенских жителей. Это было похоже на дурной сон. Либо они
были непроходимо глупы, либо не хотели ничего говорить, либо намеренно
меня обманывали. Они просто не понимали, о чем идет речь и куда я хочу
попасть. В эту ночь я опять вышла посмотреть на звезды, думая, что
ошиблась. Ошибки не было.
       Дара разгладила землю ножом, начала чертить какие-то линии. Казалось,
она не замечает, что делает.
       – В течение нескольких дней я пыталась найти дорогу домой. Сначала я
решила, что вернусь по следам лошадей. Но следы исчезли. Тогда я сделала
единственное, что пришло мне в голову: каждое утро уезжала в каком-нибудь
направлении, а к полудню возвращалась в деревушку. Я вновь изъездила сотни
лиг, но так и не увидела ни одного знакомого места. Это сводило меня с
ума. Я стала плохо спать ночами, но мое решение вернуться в Авалон
оставалось непреклонным. Дед должен был понять, что только маленькие дети
послушно стоят в углу и ждут, когда их простят. Я же вышла из этого
возраста.
       Прошла неделя. Я стала спать еще хуже, меня замучили кошмары. Тебе
когда-нибудь снилось, что ты бежишь и никуда не можешь прибежать? Именно
такие ощущения я и испытывала, но только снилась мне горящая паутина.
Правда, это была не паутина, без паука, и она не горела. Я все ходила и
ходила вокруг паутины и внутри нее, но одновременно не двигалась, а стояла
на месте. Я понимаю, что говорю глупости, но мне не передать своих
ощущений словами. И мне хотелось идти по этой паутине, не останавливаясь.
Утром я просыпалась разбитой, как будто всю ночь занималась тяжелым
физическим трудом. Кошмары эти снились мне много дней подряд и с каждым
разом становились все реальнее.
       Сегодня я проснулась рано, отчетливо помня свой сон, и неожиданно
поняла, что смогу вернуться домой. В какой-то полудреме я оседлала коня и
поскакала не останавливаясь и не обращая внимания на дорогу. Я думала
только об Авалоне – местность становилась все более знакомой, и неожиданно
я оказалась там, где хотела. Деревушка, Текисы, чужие звезды, горы
исчезли, как дым. Я бы не смогла сейчас вернуться. Разве это не странно?
Ты можешь объяснить, что со мной произошло?
       Я поднялся, обошел полотенце с остатками завтрака и сел рядом с
дарой.
       – Ты помнишь, как выглядела горящая паутина, которая не была паутиной
и не горела? – спросил я.
       – Примерно помню.
       – Дай мне нож.
       Она протянула его рукояткой вперед, и я принялся менять рисунок,
который она машинально чертила на земле. Одни линии я стер, другие
продолжил и, закончив работу, отложил нож в сторону и посмотрел на
девушку. Долгое время она молчала, затем произнесла тихим голосом:
       – Да, это она. Но откуда ты знаешь? Как ты узнал мой сон?
       – Все, что ты видела, – ответил я, – заключено в твоих генах. Как и
почему – я не знаю. Но твой сон доказывает, что ты – истинная дочь Эмбера.
Ты вернулась домой, путешествуя по отражениям. Приснился тебе Великий
Лабиринт Эмбера. Пользуясь его силами, те, у кого в жилах течет
королевская кровь, получают власть над отражениями. Ты понимаешь, о чем я
говорю?
       – Очень смутно. А по правде говоря, ничего не понимаю. Я слышала, как
дед проклинал отражения, но никогда не задумывалась, что он имеет в виду.
       – Тогда ты не можешь знать, где находится Эмбер.
       – Да. На этот вопрос дед всегда отвечал уклончиво. Он много
рассказывал о великом городе и о нашей семье, но я даже не знаю, в каком
направлении идти, чтобы попасть в Эмбер.
       – В любом, – ответил я. – Это не играет роли. Нужно только...
       – Да, конечно! – воскликнула она, не дав мне договорить. – Совсем
забыла, но Бранд говорил то же самое. Я думала, он шутит.
       – Бранд! Он здесь?
       – Очень давно. Бранд часто навещал нас, когда я была маленькой.
Помню, я тогда влюбилась в него без памяти и надоедала ему самым
бессовестным образом. Он знал множество забавных историй, учил меня разным
играм...
       – Когда ты видела его в последний раз?
       – Лет восемь-девять назад.
       – Кроме Бранда, ты знаешь каких-нибудь родственников?
       – Конечно. Совсем недавно у нас гостили Джулиан и Жерар.
       Мне стало не по себе. Слишком уж о многом умолчал Бенедикт. Лучше бы
он солгал; тогда, по крайней мере, было бы на что злиться. Но на мою беду,
Бенедикт был слишком честен. Да, придется мне попотеть, когда я отправлюсь
за камушками. Затем надо будет провернуть еще одно дельце... Времени у
меня осталось меньше, чем я думал. Проклятье!
       – А раньше ты была с ними знакома?
       – Нет. – Она тяжело вздохнула. – Дед запретил мне говорить, что я его
правнучка. И отказался объяснить почему. Надоело!
       – Можешь не сомневаться, у него были на то веские причины.
       – Понимаю. И все равно обидно, ведь я всю жизнь мечтала познакомиться
со своими родственниками. А ты знаешь, почему он не позволил мне сказать
правду?
       – Для Эмбера настали тяжелые времена. Обстановка сейчас неспокойная и
вряд ли улучшится в ближайшее время. Если о правнучке Бенедикта ничего не
будут знать, ее никто не тронет. Он заботится о тебе, пытается оградить от
крупных неприятностей.
       Девушка презрительно фыркнула.
       – Я не нуждаюсь в его заботах! Я могу сама о себе позаботиться!
       – Да, фехтуешь ты неплохо. К несчастью, жизнь – штука сложная и
состоит не только из дуэлей по правилам.
       – Не надо меня учить! Я не маленькая! Но...
       – Никаких "Но"! На месте Бенедикта я поступил бы точно так же. Помимо
тебя, он защищает свои собственные интересы. Удивительно, что он открылся
Бранду. Погоди, когда дед узнает, что мы знакомы, он до потолка подпрыгнет
от ярости!
       Она вздрогнула и изумленно на меня посмотрела.
       – Почему? Ты не причинишь нам вреда. Мы... Родственники...
       – Откуда ты знаешь, что я думаю, зачем пришел? Какого черта! Может
быть, и ты, и твой дед сейчас находитесь в полной моей власти!
       – Ты... Шутишь... Это ведь шутка, правда?
       – На знаю. Если б я задумал что-нибудь нехорошее, зачем бы я стал
тебя предупреждать?
       – Да... Конечно.
       – Сейчас ты услышишь от меня то, что Бенедикт должен был сказать тебе
давным-давно. Никогда не доверяй родственникам. Они хуже случайных
знакомых. По крайней мере, с первым встречным ты можешь чувствовать себя в
относительной безопасности.
       – Ты говоришь серьезно?
       – Да.
       – Но ведь ты – мой родственник. Значит, тебя я тоже должна бояться?
       Я улыбнулся.
       – Ну что ты! Я – образец добродетели; человек честный, благородный и
очень добрый. Верь мне во всем.
       – Я верю, – простодушно сказала она, и я засмеялся. – Но я
действительно тебе верю! Я знаю, ты не причинишь нам вреда!
       – Расскажи мне о Джулиане и Жераре. – Я переменил тему разговора,
испытывая некоторую неловкость. Впрочем, я всегда чувствую себя не в своей
тарелке, когда люди начинают слишком сильно мне доверять. – Зачем они
пришли к Бенедикту?
       Она пытливо посмотрела на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли, и
после непродолжительного молчания сказала:
       – Ты прав, я слишком много болтаю. Совсем забыла об осторожности.
Теперь твоя очередь отвечать на вопросы.
       – Прекрасно! Скоро тебе ни один родственник не будет страшен! Что ты
хочешь узнать?
       – Где находится деревушка? И Эмбер? Что между ними общего? Почему в
Эмбер можно попасть независимо от того, в каком направлении ты идешь? О
каких отражениях ты говорил?
       Я поднялся на ноги, посмотрел на Дару сверху вниз и протянул ей руку.
Девушка робко взяла ее, встала и испуганно на меня посмотрела. В эту
минуту она выглядела совсем юной.
       – Куда ты...
       – Пойдем. – Я подвел ее к тому месту, где спал и повернул лицом к
мельничному колесу. Она попыталась что-то сказать, но я остановил ее
жестом. Смотри. Смотри и ни о чем не думай.
       Мы смотрели на шумящую пенящуюся воду, и я привел свои мысли в
порядок. Затем взял девушку за локоть и повел в лес.
       Мы шли среди деревьев, и облака поплыли по небу, а тени удлинились.
Птичьи голоса зазвучали громче, от земли парило. Листья поменяли форму,
листва стала гуще. Появилось желтое солнце, за поворотом дороги росли
виноградные лозы. Птичьи голоса окончательно охрипли. Тропинка, посыпанная
галькой, поднималась в гору. Где-то далеко сзади слышался гул, от которого
дрожала земля. Мы вышли на открытое место под бирюзовым небом и вспугнули
бурую ящерицу, гревшуюся на большом камне.
       – Куда это мы попали? – спросила Дара. – Никогда не была здесь
раньше.
       Я ничего не ответил – слишком был занят тем, что менял отражения.
       Мы вновь очутились в лесу, на сей раз тропическом, стоявшем на
высоком холме. Повсюду росли гигантские папоротники, птичий гам сменился
жужжаньем, шипеньем, тявканьем. Гул усилился, земля дрожала сильнее. Дара
схватила меня за руку. Она больше не задавала вопросов и буквально
пожирала глазами окружающий пейзаж, стараясь ничего не упустить из виду.
Большие желтые цветы кивали головками, роняя капли росы с лепестков. Жара
стояла такая, что мы взмокли от пота.
       Гул перешел в мощный рев, мы вышли из леса и остановились на краю
пропасти. Рев превратился в грохот, подобный раскатам грома.
       Он падал с высоты в тысячу футов – водопад, бивший по реке, как молот
по наковальне. Внизу кружили водовороты, вздымались брызги, летела пена.
На другом берегу, в полумиле, окутанное туманной дымкой и расцвеченное
радугой, похожее на остров, сплюснутый ударом титана, медленно вращалось,
сверкая и переливаясь, гигантское мельничное колесо. Огромные птицы с
распростертыми крыльями парили высоко в небе, напоминая кресты.
       Мы стояли довольно долго, глядя на величественную картину,
открывшуюся нашему взору. Разговаривать было невозможно, и меня это вполне
устраивало. Затем Дара оторвала взгляд от мельничного колеса и
вопросительно на меня посмотрела. Я кивнул, повернулся и пошел в сторону
леса. Мы довольно быстро вернулись туда, откуда пришли.
       Возвращались мы той же дорогой, и пока шли Дара не произнесла ни
слова. Вероятно, она поняла, что я – виновник происходящих вокруг перемен,
и не хотела мне мешать.
       Заговорила она, когда мы очутились на берегу ручья, напротив
маленького мельничного колеса, которое неспешно вращалось.
       – Значит, между деревушкой и тем местом, где мы были, нет разницы?
       – Да. И то и другое – отражения.
       – Эмбер тоже?
       – Нет. Эмбер отбрасывает отражения, которым нет числа. То место, где
мы были, – отражение, деревушка – отражение, и сейчас мы находимся на
отражении. Любой мир, который ты можешь себе представить, существует и
называется отражением.
       – ...И ты, и дедушка, и все остальные ходят по этим отражениям и
выбирают то, которое понравится?
       – Да.
       – И мне удалось убежать из деревушки таким же образом?
       – Да.
       Она поняла все, что я сказал, – это у нее на лице было написано.
Густые черные брови ее сдвинулись, тонкие ноздри раздулись.
       – Тогда... И я так могу... Ходить где угодно, делать что захочется!
       – Это в твоих силах.
       Она кинулась мне на шею, расцеловала, а затем закружилась, как
девчонка, разметав волосы по изящной шее.
       – Значит, я могу все!
       – Возможности наши не безграничны, опасности...
       – Это жизнь! Скажи, как мне научиться управлять отражениями?
       – Ключ к пониманию – Великий Лабиринт Эмбера, выложенный огненным
узором на полу большой комнаты в подземельях дворца. Ты должна выдержать
испытание – дойти до центра Лабиринта не останавливаясь и никуда не
сворачивая, иначе погибнешь. Только тогда ты получишь власть над
отражениями и сможешь сознательно управлять ими.
       Дара подбежала к полотенцу с остатками завтрака и склонилась над
рисунком, который я начертил на земле.
       – Я должна попасть в Эмбер и пройти Лабиринт! – воскликнула она,
когда я подошел и встал рядом с ней.
       – Безусловно. И рано или поздно Бенедикт тебе в этом поможет.
       – Сейчас! Немедленно! Почему он никогда ничего мне не говорил?
       – Потому что ситуация сложная, и ни тебе, ни Бенедикту нельзя
показываться в Эмбере. Слишком опасно. Придется подождать.
       – Это нечестно! – она резко повернулась и посмотрела мне в глаза.
       – Конечно, нечестно, – согласился я. – Такова жизнь. Я здесь ни при
чем.
       Последняя моя фраза прозвучала не совсем искренне. Неудивительно,
если учесть, что в сложившейся ситуации виноват был именно я.
       – Лучше бы ты ничего мне не говорил, раз уж мне не суждено получить
то, чего я хочу.
       – Ну-ну, не надо так мрачно. Положение в Эмбере нормализуется, причем
в ближайшее время.
       – А как я об этом узнаю?
       – Тебе скажет Бенедикт.
       – Как бы не так! Ты, кажется, мог убедиться, что он не считает нужным
просвещать меня!
       – А зачем? Чтобы ты лишний раз поволновалась? Ты только что сказала,
что лучше бы я ничего тебе не говорил. Поверь, Бенедикт тебя любит и
заботится о твоем благополучии. Придет время, и он займется твоим
воспитанием.
       – А если нет? Ты мне поможешь?
       – Сделаю все, что в моих силах.
       – А как мне тебя найти?
       Я улыбнулся. Я не искал себе выгод, начиная этот разговор. То, что
дара решила мне довериться, получилось само собой. И совсем необязательно
выкладывать ей все начистоту. Кое-что, правда, объяснить придется, чтобы
она была у меня в долгу. Позже Дара может мне пригодиться...
       – Портреты на картах, – сказал я, – нарисованы отнюдь не из
сентиментальных побуждений. С их помощью мы можем общаться друг с другом.
Достань из колоды мою карту, сосредоточься, постарайся выкинуть все мысли
из головы. Представь себе, что я стою перед тобой, и начинай говорить. Я
отвечу.
       – Когда я играла с картами, дед никогда не разрешал мне смотреть на
них подолгу.
       – Естественно.
       – А почему они обладают такими свойствами?
       – Знаешь что, об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз. Но услуга
за услугу. Ты не забыла? Я рассказал тебе об Эмбере и отражениях, я ты
ответь мне на вопрос о Жераре и Джулиане.
       – Хорошо, – сказала она. – Однажды утром, пять-шесть месяцев назад,
дедушка подрезал деревья в саду – он всегда делает это сам, – а я ему
помогала. Он стоял на стремянке, орудуя секатором, и внезапно замер, как
бы к чему-то прислушиваясь. Затем я услышала, как он разговаривает – не
бормочет себе под нос, а именно разговаривает. Сначала я подумала, что он
обратился ко мне с просьбой, а я не расслышала. Я спросила, в чем дело, но
он не обратил на меня внимания. Теперь я понимаю, что он беседовал с
человеком, который связался с ним по карте, скорее всего Джулианом. Тогда
же мне было невдомек, почему дед бросил все дела и сказал, что ему
необходимо отлучиться на день-Другой. Он предупредил меня, что в его
отсутствие могут приехать Джулиан и Жерар, и что я должна представиться
им, как осиротевшая дочь старого преданного слуги Бенедикта, которую он
взял на воспитание. Дед уехал, ведя на поводу двух лошадей. Он был
вооружен до зубов.
       – Вернулся он глубокой ночью, вместе с Жераром и Джулианом. Жерар
находился в полубредовом состоянии, левая его нога была сломана, левый бок
– в синяках и царапинах. Джулиан тоже выглядел изрядно потрепанным. Они
гостили у нас примерно месяц – меня поразило, как быстро Жерар выздоровел,
– а затем взяли двух лошадей и уехали. Больше я их не видела.
       – Они не говорили, что с ними случилось?
       – Сказали мимоходом, что попали в какую-то переделку. Со мной на эту
тему не разговаривали.
       – Где это произошло? Не знаешь?
       – Не Черной Дороге. Я ясно слышала, как они несколько раз упоминали
Черную Дорогу.
       – Где она находится?
       – Понятия не имею.
       – Что о ней говорили?
       – Ничего особенного. Проклинали на все лады.
       Я взглянул на остатки нашего завтрака, увидел, что в бутылке осталось
вино, наклонился и наполнил бокалы.
       – За встречу друзей! – сказал я и улыбнулся.
       – За встречу друзей! – согласилась Дара.
       Мы выпили.
       Она принялась упаковывать корзинку, и я стал помогать ей, вспомнив о
том, что время не ждет. Мне не терпелось отправиться в путь.
       – Когда можно с тобой связаться? – спросила Дара. – Долго мне ждать?
       – Не очень. Дай мне три месяца, и я тебе помогу.
       – Где ты будешь через три месяца?
       – Надеюсь, в Эмбере.
       – А к нам ты надолго приехал?
       – На несколько дней. Но сегодня мне предстоит отправиться по
неотложным делам. Вернусь только завтра.
       – Жаль, что ты не можешь остаться.
       – Мне тоже жаль. Я бы с удовольствием остался, в особенности после
того, как мы познакомились.
       Она покраснела и опустила голову, сделав вид, что корзинка упакована
недостаточно тщательно. Я снял с куста фехтовальные костюмы.
       – Домой вернемся вместе? – спросила она.
       – Нет. Я – на конюшни. Мне надо ехать.
       – Все равно нам по пути. Моя лошадь привязана за поворотом ручья. – Я
кивнул и пошел вслед за ней по тропинке, огибающей берег. – Мне кажется, о
нашей встрече никто не должен знать, тем более дед, – сказала она. – Как
ты думаешь?
       – Умница.
       Журчание и клекот воды в ручейке, впадающем в реку, текущую к морю,
затихали, затихали и наконец затихли. Слышался лишь все ослабевающий скрип
мельничного колеса.




       6



       Как правило, принцип "Медленно, но верно" применим на все случаи
жизни. Если же какой-нибудь процесс необходимо ускорить, действовать надо
с крайней осторожностью.
       Итак, я ехал медленно, но верно и с крайней осторожностью. Незачем
было понапрасну утомлять чемпиона. Резкие смены отражений плохо действуют
даже на людей, а животные, которые никогда не лгут сами себе, переносят их
очень тяжело и могут взбеситься.
       Я пересек небольшой деревянный мост через ручей. Мне нужно было
добраться до реки, минуя город, а затем уже берегом доехать до моря. Стоял
полдень. Деревья покачивали ветвями, навевая прохладу. На моем поясе
висела Грейсвандир.
       Я держал путь на запад и вскоре очутился в холмистой местности. Я не
стал управлять отражениями, пока не взобрался на самый высокий холм, с
которого как на ладони открывался вид на город, так похожий на мой Авалон.
Недоставало лишь нескольких серебряных башен, да река протекала под другим
углом. Из труб гостиниц и домов шел дым, легкий ветерок гнал его на север.
Люди – верхом, пешие, на телегах, в экипажах – двигались по узким улочкам,
заходили в лавки, отели, виллы и выходили из них; стайки птиц опускались,
поднимались и щебетали рядом со стреноженными лошадьми; яркие плакаты и
знамена полоскались по ветру; жара стояла такая, что воздух дрожал.
       Шум голосов, звяканье, стуки, скрипы сливались в одно невнятное
бормотание, но даже если б я был слепым, запахи подсказали бы мне, что
город близко.
       Я смотрел на него сверху вниз, и чувство тоски овладевало мною при
воспоминании о давно позабытом отражении с тем же названием, где можно
было обрести покой и где я был счастлив.
       Впрочем, я прожил долгую жизнь и прекрасно понимал, что переживаниями
горю не поможешь, а сожалеть о том, что свершилось, глупо.
       Те сладостные дни миновали, и дело с концом, а сейчас меня ждал
Эмбер. Я дал лошади шпоры и поскакал на юг, твердо зная, что буду
сражаться до победного конца. Я никогда не забуду тебя Эмбер.
       Солнце огненной точкой сверкало над моей головой, свистел ветер. Небо
пожелтело, стало похожим на огромную знойную пустыню, раскинувшуюся от
горизонта до горизонта. Холмы превратились в невысокие горы; камни,
разбросанные в долине, поражали разнообразием форм и расцветок.
Разыгралась песчаная буря, и я замотал лицо шейным платком. Чемпион
заржал, зафыркал, но продолжал мчаться вперед. Песок, камни, ветер,
оранжевое небо, стая облаков, летящая к солнцу...
       Тени удлинились, ветер стих, тишина... Лишь стук копыт да свист
неровного дыханья...
       Полумрак, солнце столкнулось с облаками... И стены дня тряслись от
грома... Как ясно видно вдалеке... Голубая прохлада, воздух, насыщенный
электричеством... И снова гром...
       Занавес дождя справа... Стеклянный занавес... Синие изломы в
облаках... Прохлада, уверенная поступь коня и одноцветный мир, как
театр...
       Гром как набат, белые молнии, хлынул ливень... Двести метров... Сто
пятьдесят... Хватит!
       Бурлит, кипит, пенится ливень... Сырой запах земли... Ржание
чемпиона... На галопе...
       Струйки воды текут, тонут в земле... Пятна грязи пускают пузыри...
Ручейков становится все больше они плещут...
       Высокий холм впереди, и чемпион перепрыгивает лужицы и лужи, мышцы
его напрягаются и опадают, копыта топчут полотно воды, выбивают искры из
камней, мы взбираемся на холм все выше и выше, и плеск волн сзади
превращается в рев бурного потока...
       Все выше и выше, чтобы остановиться и выжать полы плаща... Внизу
бушует серое море, и волны бьются о скалу, на которой мы стоим...
       А теперь в глубь страны, туда, где вечер, где поля засеяны клевером;
а сзади – удаляющийся шум прибоя...
       В погоню за падающими звездами, а небо темнеет на востоке, предвещая
ночь и безмолвие...
       Расчистить небо, чтоб ярче звезды, оставить тонкий ажур облачков.
       Красноглазые твари несутся, воя, по нашему следу... Отражение...
Зеленоглазые... Отражение... Желтоглазые... Исчезли.
       Лишь черные пики скал в снежных юбках окружают со всех сторон...
Замерзший снег, сухой, как пыль, летит в ночи – игрушка ветра... Снег,
похожий на порошок, на муку... Вспомнились итальянские Альпы, катание на
лыжах... Волны снега бьются о каменные утесы... Белый огонь ночью... Мои
ноги, закоченевшие в промокших сапогах... Чемпион испуганно фыркает,
осторожно переставляет ноги и мотает головой, словно не верит тому, что
видит...
       За поворотом – другое отражение, покатый склон холма, теплый ветер,
тающий снег...
       Труден, извилист путь к теплу... Тянулась ночь, и шел рассвет,
светлели звезды...
       Там, где час назад бился о скалы снег, лежала равнина с чахлыми
кустами. И вороны, пожирающие падаль, с криками протеста взлетали, когда
мы проезжали мимо...
       Чуть помедленнее, и равнина покрылась травой, по которой волнами
прокатывался ветерок... Кашель охотящейся пантеры... Спасающаяся бегством
тень, похожая на оленью... И вновь ярко светят звезды, а ноги мои немного
согрелись...
       Чемпион захрапел, встал на дыбы и понес, спасаясь от невидимой
опасности... Не скоро он успокоился, не скоро перестал дрожать...
       Сосульки месяца свисали с вершин деревьев... Туман фосфоресцировал,
поднимаясь от земли... Мотыльки кружили в белых пятнах света...
       Земля поднималась и опускалась, словно горы переминались с ноги на
ногу... Звезды раздвоились... И две луны, как одна гантель... По равнине и
в воздухе мечутся странные тени...
       Земля потикала и остановилась, как часы, у которых кончился завод...
Тихо... Спокойно... Звезды и луна соединились со своими душами...
       На запад, опушка леса... Туда, где течет река, а дорога ведет вдоль
берега к самому мор ю...
       Стук копыт, меняются отражения... Ночной воздух свеж и прохладен...
Сверкают башни на серых стенах... Сладко дышится, все плывет перед
глазами... Отражения...
       Мы словно кентавр, мой конь и я, со взмокшим от пота телом... Мы
тяжело дышим, мы задыхаемся... И, как платком, покрыта шея тучей грозовою,
и страшен лик, коль мы победно раздуваем ноздри... Глотая землю...
       Весело смеемся, река близко, слева лес...
       Скачем среди деревьев... Гладкие стволы, лианы, капли росы...
Паутина, озаренная лунным светом, в ней кто-то бьется... Упругий торф...
Светящийся мох на поваленных стволах...
       Поляна... Шепчет высокая трава...
       Вновь лес...
       Река совсем близко...
       Звуки... Звуки... Стеклянное звяканье воды...
       Ближе, еще ближе, совсем рядом... Небо изогнулось, подтянув брюхо, и
деревья... Чистый свежий воздух... Вот она течет, слева от нас...
Неспешно, неторопливо, мы приближаемся...
       Пить... Поплескаться на отмели, и чемпион, опустив голову, пьет, не
может оторваться, и пар вырывается из его ноздрей... Глубже и я стою в
сапогах по колено в воде... Она капает с волос, течет по спине и рукам...
Чемпион поднимает голову и смотрит, как я смеюсь...
       Вниз по течению, медленному, спокойному... Вдоль берега по дороге
прямой, широкой...
       Лес стал гуще, затем поредел...
       Спокойно, уверенно, неторопливо...
       Проблеск зари на востоке...
       Вниз по склону холма, деревьев почти не видно... Каменистая равнина и
вновь ночное небо...
       Наконец-то запах моря – появился и тут же исчез... Стук копыт, только
вперед, предрассветный холодок...
       И вновь морской соленый запах...
       Каменистый берег, леса нет и в помине... Крутой, открытый ветрам,
мрачный склон, спускаемся... Крутой, обрывистый, отвесный... Мелькают
каменные стены... Камни срываются и исчезают в бурном потоке, не слышно
всплесков... Углубить ущелье, расширить дорогу...
       Вниз, вниз...
       Еще немного...
       А теперь – окрасить восток бледной зарей, сделать спуск не таким
крутым... Чуть добавить запаха соли в воздухе...
       Глина, песок... Свернуть вниз, занимается день...
       Спокойнее, мягче, ослабить стремена...
       Бриз и свет, бриз и свет... За валунами...
       Натянуть поводья...
       Передо мной лежал морской берег с дюнами. Юго-восточный ветер вздымал
тучи песка, сквозь которые трудно было разглядеть далекие очертания
сурового моря.
       Розовая заря окрасила седые гребни волн, разбивавшихся о скалы. Между
мною и дюнами высотой в несколько сот футов на этом злосчастном берегу
лежало плоскогорье. Дьявольская ночь закончилась, и оно ожило с рассветом,
играя причудливыми тенями на крупном зернистом песке среди булыжников.
       Да, я попал туда, куда хотел.
       Я спешился и стал ждать. Солнце поднималось медленно, а мне необходим
был жесткий белый свет. Это было то самое место, которое я видел, находясь
в ссылке на отражении земля, много десятков лет назад. Правда, здесь не
было ни бульдозеров, ни ям, ни чернорабочих, ни тайной полиции оранжевого
города. Не было и рентгеновских установок, колючей проволоки, вооруженной
охраны. Впрочем, это отражение никогда не знало сэра Эрнста Оппенгеймера,
корпорацию бриллиантовых копей Юго-Западной Африки и правительства,
которое дало компании разрешение на раскопки. Передо мной расстилалась
пустыня Намиб, расположенная примерно в четырехстах милях к северо-западу
от Кейптауна, – полоса дюн и скал от двух до двенадцати миль в ширину,
протянувшаяся вдоль этого богом забытого места на триста миль. И совсем не
как в копях, алмазы валялись здесь прямо под ногами, напоминая птичий
помет на песке. Естественно, я прихватил с собой небольшие грабельки и
решето.
       Распаковав седельную сумку, я приготовил завтрак. День обещал быть
жарким и пыльным.


       Работая в дюнах, я думал о Дойле – ювелире из Авалона, маленьком,
лысом, с пушистыми бакенбардами. Ювелирный порошок? Зачем мне ювелирный
порошок, да в таком количестве, которого хватит армии ювелиров, их внукам
и правнукам? Я пожал плечами. Не все ли равно зачем, если я плачу
наличными? Да, конечно, но если выяснилось, что порошок можно выгодно
использовать в другом деле надо быть дураком... Иными словами, он не может
выполнить мой заказ в течение недели? Маленькие пухлые щечки задрожали от
сладчайшей улыбки. Недели? О нет! Никогда! Это просто смешно, не может
быть и речи... Понятно. Что ж, большое спасибо. Возможно, его конкурент
сможет мне помочь, а заодно примет в оплату алмазы, которые я должен
получить со дня на день... Алмазы? Я сказал алмазы? Секундочку. Ведь он
всегда интересовался именно алмазами... Да, конечно, в настоящий момент у
него нет нужного количества, но... Многозначительный жест... Он безусловно
поторопился, категорически заявив, что не сможет достать этого
полировочного материала. Формула изготовления проста, ингредиенты в
изобилии, выход будет найден. Значит, в течение недели. А теперь об
алмазах...
       Когда я покинул лавку Дойла, выход был найден.
       Многие считают, что порох взрывается. Это, конечно, не так. Порох
быстро сгорает, наращивая давление газа, который выбрасывает пулю из
патрона после того, как боек ударяет в капсюль. В результате происходит
выстрел.
       С присущим всей нашей семье даром предвиденья я много лет
экспериментировал со всевозможными взрывчатыми и горючими веществами.
Моему разочарованию, когда я узнал, что порох в Эмбере не воспламеняется,
а капсюли не желают взрываться, не было границ. Утешал меня лишь тот факт,
что мои родные и близкие при всем желании тоже не могли воспользоваться
огнестрельным оружием. Важное открытие я сделал много лет спустя. Как-то
раз я сидел в своей комнате во дворце Эмбера и полировал золотой браслет,
который купил Дейдре в подарок. Грязную тряпку я бросил в горящий камин.
Слава богу, порошка на ней было немного.
       Я стал обладателем готового детонатора, который при смешении с
инертным веществом мог гореть, как порох.
       Естественно, я ни с кем не поделился столь ценной информацией,
справедливо полагая, что она пригодится мне в будущем. К сожалению, вскоре
я подрался на дуэли с Эриком и в результате забыл не только о ювелирном
порошке, но и о том, как меня зовут. Затем мне пришлось стать союзником
Блейза, который готовился к нападению на Эмбер. Думаю Блейз просто не
хотел выпускать меня из виду и поэтому согласился объединить наши силы.
Предоставь я в его распоряжение оружие, он был бы неуязвим, а мне пришлось
бы туго, потому что ему была предана большая часть солдат и офицеров.
       О, если б только я обрел память месяцем раньше! Я не копался бы
сейчас в пыли и грязи, мне не пришлось бы выдерживать унижений и
оскорблений, проходить через пытки, заживо гнить в темнице! Я сидел бы
сейчас на троне Эмбера!
       Я сплюнул, потому что засмеялся и песок чуть не попал мне в горло.
Какого черта! Я сам виноват во всех "Если". Зачем гадать, что было бы,
когда мне есть о чем поразмыслить. Вот так-то, Эрик...
       Я никогда не забуду тот день, Эрик. Меня сковали цепями и заставили
опуститься на колени перед троном. Я короновал сам себя, чтобы
поиздеваться над тобой, и был жестоко избит. Затем я швырнул в тебя
короной, но ты поймал ее на лету и улыбнулся. Хорошо, что ты ее поймал и
она не согнулась от удара. Такая красивая вещь...
       Серебряный обруч с семью высокими пиками, усыпанный бесценными
изумрудами, с двумя большими рубинами по бокам... В день коронации ты был
самоуверенным, сытым, довольным. Я помню слова, которые ты прошептал мне
на ухо, когда замерло эхо от "Да здравствует король! ", Трижды разнесшееся
по залу: "Никогда в жизни не видел ты зрелища, более прекрасного, чем
сегодня..." И я помню, как ты громко добавил: "Эй, стража! Я повелеваю
выжечь Корвину глаза! Пусть последним его воспоминанием будет праздничное
великолепие этого дня! А затем бросьте его в самую далекую темницу, самое
глубокое подземелье Эмбера, чтобы память о нем стерлась и имя его было
забыто!"
       "Ты восседаешь на троне Эмбера, Эрик, – сказал я вслух. – Но я не
забыт и не забыл, и у меня есть глаза!"
       Наслаждайся королевской властью, Эрик, подумал я. Стены Эмбера высоки
и прочны. Оставайся в них. Окружи себя стальным кольцом шпаг. Подобно
страусу спрячь голову под крыло. Но не будет тебе покоя, пока я жив, а я
сказал, что я вернусь, Эрик. Я добуду ружья, взломаю все двери, уничтожу
твоих защитников. И тогда мы останемся один на один, как в тот день, когда
мы дрались на шпагах, а стражники подоспели и спасли тебя от верной
гибели. Тогда я ранил тебя, Эрик. Сейчас мне нужна твоя кровь до капли.
       Я обнаружил еще один крупный алмаз, шестнадцатый по счету, и положил
его в кошелек.


       Глядя на заходящее солнце, я думал о Бенедикте, Джулиане и Жераре.
Какие у них могли быть общие интересы? От Джулиана я не ждал ничего
хорошего, а Жерара не боялся. Бенедикт наверняка разговаривал именно с
ним, когда я ночевал в лагере, и в ту ночь ничего дурного со мной не
произошло. Тем не менее альянс трех братьев внушал мне опасения. Если меня
кто и ненавидел больше, чем Эрик, так это Джулиан. Узнай он, где я
нахожусь, мне грозили бы крупные неприятности, а я не был к ним готов.
       Бенедикт тоже мог меня выдать, не мучаясь угрызениями совести. Он
ведь понимал, что любые мои действия приведут к волнениям в Эмбере. Я не
мог сердиться на человека, который считал, что благополучие государства –
превыше всего. В отличие от Джулиана, Бенедикт свято следовал своим
принципам, и мне было жаль, что я не нашел с ним общего языка. Оставалось
надеяться, что битву за Эмбер я выиграю быстро и с минимальными потерями с
обеих сторон. Мне не хотелось портить отношения с Бенедиктом, в
особенности после того, как я познакомился с Дарой.
       К тому же он мог вернуться в любую минуту, и я боялся попасть в
ловушку. Мне совсем не хотелось очутиться ни в тюрьме, ни в могиле. А
значит я не мог позволить себе роскоши как следует отдохнуть. Мне
необходимо было спешить.
       Я завидовал Ганелону, который сейчас наверняка находился в одном из
питейных заведений, или в публичном доме, или просто бродил по по зеленым
лугам и холмам. Все эти дни мой спутник пил, дрался, кутил с женщинами и
чувствовал себя как дома. Впрочем, он действительно попал к себе домой.
Может, оставить его в Авалоне? Нет, нельзя. Когда я уйду, Джулиан устроит
ему допрос с пристрастием, и Ганелон станет изгоем в своей стране. Он
вынужден будет заняться старым ремеслом, и вряд ли ему повезет в третий
раз. Я сдержу слово, возьму его с собой в Эмбер – если, конечно, он сам не
передумает. А если передумает... Я немного ему завидовал, хотя и понимал,
что он будет объявлен вне закона. Мне ведь тоже не хотелось уезжать, и я
представил себе, как брожу по окрестностям Авалона, распускаю парус на
плывущей по реке лодке, совершаю верховые прогулки с Дарой...
       Мысли о Даре не давали мне покоя. С ее появлением в моей жизни что-то
изменилось, но я никак не мог понять, что именно. Мы, эмбериты, несмотря
на ненависть, которую некоторые члены нашей семьи испытывают друг к другу,
непрестанно думаем о своих родственниках, всегда готовы выслушать
последние новости, касающиеся любого из нас, и обожаем посплетничать, хотя
часто дорого за это платим. Иногда мне кажется, что мы походим на компанию
болтливых старушек в каком-нибудь санатории, которые только тем и
занимаются, что перемывают друг другу косточки.
       Дара понятия не имела о наших семейных делах, но ведь о себе она тоже
ничего не знала. О, со временем эта девушка все поймет и, как только о ее
существовании станет известно, получит блестящее воспитание. После того
как я рассказал о силах, присущих ей от рожденья, она не успокоится, пока
не попадет в Эмбер. Я чувствовал себя змеем-искусителем, заставившим ее
отведать запретного плода, но рано или поздно она все равно узнала бы
правду, а чем раньше Дара научится остерегаться своих родственников, тем
спокойней ей будет жить на свете!
       Впрочем, не исключено, что ее мать и бабушка тоже ничего о себе не
знали...
       А к чему это привело? Обе умерли насильственной смертью!
       Неужели рука Эрика достигала самых далеких отражений?
       Бенедикт, если того требовали обстоятельства, становился куда более
жестоким, хитрым и коварным, чем любой из нас. Он пойдет на все, вплоть до
братоубийства, чтобы защитить близкого ему человека. Скрывая Дару от
посторонних глаз, ничего ей не объясняя, он, видимо считал, что действует
в ее интересах. Бенедикт будет вне себя, когда узнает о нашем с ней
разговоре, и это была еще одна из причин по которой мне хотелось покинуть
Авалон как можно скорее. Просвещая Дару я не преследовал корыстных целей.
Мне просто хотелось уберечь девушку от опасности, а Бенедикт с моей точки
зрения был не прав, оставляя ее в полном неведении. За время моего
отсутствия Даре будет над чем подумать и когда я вернусь, она засыплет
меня вопросами. Я постараюсь внушить ей, что вести себя надо крайне
осторожно и подскажу, чего следует опасаться.
       Я стиснул зубы.
       Дикость какая-то! Когда я буду править в Эмбере все переменится.
Должно перемениться.
       Почему никто не нашел средства, с помощью которого можно было бы
изменить природу человеческую? Потеряв память, оказавшись в другом мире, я
все равно остался прежним Корвином. Впрочем, именно поэтому я и не
отчаивался.
       Спустившись к реке в укромном месте, я смыл с себя пыль и пот, думая
о Черной Дороге, на которой потерпели фиаско мои братья. Информация для
размышления.
       Купался я недалеко от берега, одним глазом поглядывая на Грейсвандир.
Каждый из нас способен идти сквозь отражения по свежему следу. Но меня
никто не потревожил, хотя на обратном пути мне пришлось воспользоваться
Грейсвандир против хищных зверей, куда менее страшных, чем мои братья.
       Впрочем, этого следовало ожидать, потому что я торопился изо всех сил
и отражения мелькали, как в калейдоскопе...


       Задолго до рассвета я въехал в конюшни, расположенные неподалеку от
дома моего брата. Чемпион никак не мог успокоиться, и мне пришлось его
задабривать – гладить и чистить скребком. Когда я налил ему воды и насыпал
овса, из противоположного стойла донеслось ржание – меня приветствовал
огнедышащий, конь Ганелона. Я вышел из конюшен и помылся у колонки,
размышляя, удастся ли мне хоть немного поспать.
       Отдых был мне необходим – несколько часов сна, и я полностью
восстановил бы свои силы. Вот только не хотелось мне, во избежание
неприятностей, ложиться в доме Бенедикта. Правда, я неоднократно
утверждал, что предпочитаю умереть в постели, но во-первых, я имел в виду
смерть в старческом возрасте, а во-вторых, надеялся, что на меня наступит
слон в тот момент, когда я буду заниматься любовью с молоденькой девушкой.
       К винному погребу Бенедикта я, однако, относился не с таким
предубеждением, как к постели, и, почувствовав необходимость выпить
чего-нибудь покрепче, я отправился в дом, прошел в гостиную и, не зажигая
света, открыл дверцу бара.
       Я налил виски, выпил, налил еще и подошел к окну. Вид из него
открывался великолепный – недаром Бенедикт построил дом на вершине холма.
       – Под белой луной дорога лежит, – процитировал я, удивляясь звукам
собственного голоса. – Сияет луна одиноко...
       – Лежит, Корвин. Сияет, мой мальчик. Верно подмечено, – произнес
Ганелон.
       – Я и не знал, что ты здесь, – сказал я, не поворачивая головы.
       – Это потому, что я сижу тихо, как мышь.
       – Ясно. Сколько ты выпил?
       – Самую малость. Но если вы, как добрый товарищ, поднесете
стаканчик...
       Я повернулся.
       – А сам ты не можешь себе налить?
       – Мне трудно двигаться.
       – Хорошо.
       Я налил виски в хрустальный бокал до краев и подошел к креслу, в
котором сидел Ганелон. Он медленно поднял стакан к губам, кивнул в знак
благодарности и сделал глоток.
       – Ах! Вот теперь полегчало.
       – Ты дрался, – уверенно заявил я.
       – Это точно. И не раз.
       – Будь мужчиной, возьми себя в руки, и мне не придется тебе
сочувствовать.
       – Но я победил!
       – Боже великий! Где трупы?
       – О, те драки не в счет. Это девчонка меня отделала.
       – Значит, ты не выкинул денег на ветер.
       – Я говорю о девчонке другого сорта. Боюсь, я поставил нас в неловкое
положение.
       – Нас?
       – Я же не знал, что она – хозяйка дома. Настроение у меня было
прекрасное и я решил, что вреда не будет, коли я позабавлюсь с молоденькой
аппетитной служанкой...
       – С Дарой? – спросил я, внутренне содрогаясь.
       – Вот-вот. Я шлепнул ее по попочке, поцеловал разок-другой... – он
застонал, – она оторвала меня от земли, как пушинку, подняла на вытянутых
руках над головой, сообщила, что она хозяйка дома, а потом отпустила... Я
вешу восемнадцать стонов, а лететь было далеко. – Он отпил из стакана и я
усмехнулся. – Она тоже смеялась, – обиженно произнес Ганелон, – а потом
помогла мне подняться и ласково спросила, как я себя чувствую. Я конечно
попросил прощения... Ваш брат, должно быть, настоящий мужчина. Я никогда
не встречал еще такой сильной девушки. – Он покачал головой и выпил виски.
– мне было очень страшно. И не очень приятно.
       – Дара приняла твои извинения?
       – Да, конечно. Она отнеслась ко мне очень снисходительно, заверила,
что никому ничего не скажет, и посоветовала обо всем забыть.
       – В таком случае почему ты не спишь? Время позднее.
       – Я ждал вас. Мне необходимо было с вами увидеться.
       – Твое желание исполнилось.
       Он медленно встал с кресла.
       – Пойдемте, подышим свежим воздухом.
       – Неплохо придумано.
       По пути Ганелон прихватил бутылку виски и лишний стакан, что тоже
было неплохо придумано. Мы вышли из дома, прошли садом и уселись на
скамейку у ветвистого дуба. Я набил трубку.
       – У вашего брата неплохой вкус. В вине он тоже разбирается, – сказал
Ганелон, наполняя стаканы и делая глоток. – Так вот, после того, как я
попросил у девушки прощенья, мы довольно долго разговаривали. Узнав, что я
ваш спутник, она тут же принялась меня расспрашивать о вас, о вашей семье,
об Эмбере и об отражениях.
       – Ты ей что-нибудь сказал? – спросил я, зажигая спичку.
       – Я не мог бы ей ничего сказать при всем желании. Я знаю меньше, чем
она.
       – Хорошо.
       – Видимо, Бенедикт не очень с ней откровенничает. Я его понимаю.
Будьте осторожны с этой девушкой, Корвин. Она слишком любопытна.
       Я кивнул и раскурил трубку.
       – У нее есть на то основания. Но я рад, что ты не проболтался, хоть и
был пьян. Спасибо, что предупредил.
       Он пожал плечами и вновь приложился к стакану.
       – Хорошая взбучка всегда отрезвляет. К тому же, заботясь о вашем
благополучии, я думаю о себе.
       – Ты прав. Скажи, этот вариант Авалона тебя устраивает?
       – Вариант? Это – мой Авалон! Сейчас тут живут другие люди, вот и все.
Сегодня я был на Поле Колючек, где уговорил шайку Джека Хейлиса бросить
разбой и поступить к вам на службу. Я сразу узнал знакомые места.
       – Поле колючек, – задумчиво произнес я.
       – Да, я попал домой. И когда я состарюсь, мне бы хотелось вернуться
сюда, если я не погибну в битве за Эмбер.
       – Ты по-прежнему намерен разделить мою судьбу?
       – Всю жизнь я мечтал увидеть Эмбер – с тех пор, как вы о нем
рассказали. Счастливые были времена.
       – Честно говоря, я забыл, когда мы говорили об Эмбере.
       – В ту ночь мы оба были пьяны в стельку, и время текло незаметно вы
рассказывали мне о зеленых и золотых шпилях, о проспектах и улицах, о
террасах, садах и фонтанах. В глазах ваших стояли слезы... Я даже не
заметил, как за окном забрезжил рассвет. Боже! Мне кажется, я могу
нарисовать план города! Я должен побывать в нем прежде чем умру!
       – Я не помню той ночи, – медленно произнес я. – Должно быть, я
действительно был очень пьян.
       Ганелон ухмыльнулся.
       – А ведь нас не забыли, Корвин. Правда, авалонцы считают, что мы
давно умерли и, рассказывая всевозможные истории, привирают, как хотят, но
это неудивительно. Сколько лет прошло!
       Я промолчал и запыхтел трубкой.
       – ...Можно задать вам один вопрос? – спросил Ганелон.
       – Валяй.
       – Если вы объявите Эмберу войну, Бенедикт станет вашим врагом?
       – Я тоже не отказался бы услышать ответ на этот вопрос. Думаю, да. Я
надеюсь победить, прежде чем он успеет прийти Эрику на помощь. Бенедикт
может оказаться в Эмбере в мгновение ока, но ведь ему придется маршировать
во главе войска, потому что в одиночку даже мой грозный брат не в силах
будет что-нибудь изменить. Нет. Он постарается не допустить гражданской
войны и поддержит всякого, кто сумеет сохранить целостность государства. И
поэтому, когда я скину Эрика с трона, он согласится стать моим союзником
ради прекращения междоусобиц. Но до тех пор Бенедикт останется моим врагом
и, если узнает о моих планах, сделает все возможное, чтобы
воспрепятствовать их осуществлению.
       – Именно это я и хотел услышать, – сказал Ганелон. – А если вы
победите, он не возненавидит вас на всю жизнь?
       – Вряд ли. Политика политикой, а с Бенедиктом мы вместе росли и
воспитывались. К тому же мы всегда лучше относились друг к другу, чем
каждый из нас к Эрику.
       – Понятно. Я ведь спросил не из простого любопытства. На войну мы
идем вместе, а Авалоном правит ваш брат. Вот я и подумал, как он отнесется
к тому, что когда-нибудь я захочу вернуться и остаться здесь навсегда.
Вдруг он захочет мне отомстить?
       – Очень в этом сомневаюсь. Бенедикт – человек благородный.
       – Тогда у меня еще один вопрос. Не хочу хвастаться, но я опытный
военный, и, если мы захватим Эмбер, ваш брат в этом убедится. Как вы
думаете, можно попросить его назначить меня начальником гарнизона? Я
прекрасно знаю эти места. Я готов показать ему поле колючек и объяснить,
как выиграл битву. Черт побери! Я буду служить Бенедикту так же верно, как
вам! – он покраснел и засмеялся. – Простите. Но я его не подведу.
       Я усмехнулся и пригубил виски.
       – Идея, конечно, неплоха. Боюсь только, что ты всегда будешь у него
на подозрении. Он наверняка поймет, что я приставил к нему шпиона.
       – К черту политику! Я не это имел в виду! Я простой солдат и люблю
Авалон всем сердцем!
       – Я тебе верю. Поверит ли Бенедикт?
       – Зачем ему отказываться от хорошего генерала? Ведь он калека, и я
мог бы...
       Я невольно рассмеялся и тут же зажал себе рот ладонью – звуки далеко
разносятся ночью. К тому же мне не хотелось обижать Ганелона.
       – Прости меня, – сказал я. – Прости, пожалуйста. Ты не понимаешь. Ты
действительно не понимаешь, с кем мы разговаривали той ночью в палатке. Он
мог показаться тебе простым смертным, да еще и без руки. Это не так.
Поверь, я боюсь Бенедикта. Второго такого, как он, не существует ни на
отражениях, ни в реальном мире. Бенедикт – военный инструктор Эмбера. Ты
способен представить себе, что такое тысячелетие? Несколько тысячелетий?
Ты способен понять человека, который каждый день своей жизни в течение
всех этих лет часть времени уделяет оружию, тактике, стратегии? Ты жестоко
ошибаешься, если видишь в нем правителя крохотного государства, который
стоит во главе небольшого гарнизона, а в свободное время подстригает
деревья в саду. О военной науке Бенедикт знает все. Он часто путешествовал
с отражения на отражение, наблюдая вариацию за вариацией одной и той же
битвы только для того, чтобы проверить свои теории на практике. Он
командовал армиями настолько грандиозными, что солдаты маршировали перед
ним много дней подряд, и не было конца их колоннам. Потеря руки причинит
ему некоторое неудобство, но лично я не хотел бы драться с ним ни на
дуэли, ни в рукопашную. Это просто счастье, что Бенедикт не претендует на
власть, потому что в противном случае он сидел бы сейчас на троне Эмбера.
И можешь мне поверить, я тут же оставил бы все свои планы и первый признал
бы его законным монархом. Я боюсь Бенедикта и не стесняюсь в этом
признаться.
       В горле у меня пересохло, и я выпил виски. Ганелон молчал довольно
долго, потом вздохнул.
       – Всего этого я, конечно, не знал. Я буду счастлив, если ваш брат
разрешит мне хотя бы вернуться на родину и прожить здесь остаток дней.
       – Он не будет возражать. Я знаю.
       – Дара сказала, что Бенедикт прислал письмо. Он пишет, что решил
сократить пребывание в лагере и скорее всего приедет домой завтра.
       – Проклятье! – воскликнул я, вскакивая со скамейки. – Надо спешить.
Надеюсь, у Дойла все готово. Я не хочу встречаться с Бенедиктом!
       – Камушки у вас?
       – Да.
       – Можно взглянуть?
       Я протянул ему кошелек. Ганелон вынул несколько алмазов, положил на
ладонь левой руки и принялся рассматривать.
       – И вовсе они не такие красивые, – сказал он. – Может, света мало?
Подождите-ка, что-то сверкнуло! Хотя нет...
       – Они ведь не отшлифованы. У тебя в руках целое состояние...
       – Удивительно. – Он бросил алмазы в кошелек. – Удивительно, как легко
вам это досталось.
       – Не так уж легко.
       – Все равно несправедливо. Вы ведь разбогатели за один день.
       Он протянул мне кошелек.
       – Когда мы расстанемся, я оставлю тебе не меньшее состояние. И если
Бенедикт откажется от твоих услуг, ты по крайней мере ни в чем не будешь
нуждаться.
       – После того как вы мне о нем рассказали, я больше чем когда-либо
хочу служить под его началом.
       – Посмотрим. Может я что-нибудь придумаю.
       – Спасибо, Корвин. Когда мы уезжаем?
       – Завтра утром. День завтра будет тяжелый, так что ложись спать, а
через несколько часов я тебя разбужу. Возьмем у Бенедикта телегу, впряжем
в нее чемпиона и огнедышащего – несладко им придется, беднягам, – и
отправимся в город. Затем навестим Дойла, заберем товар и незаметно
исчезнем. Чем больше мы выиграем времени, тем труднее Бенедикту будет
выследить нас на отражениях. Если мне удастся опередить его на полдня,
голову даю на отсечение, он нас не найдет.
       – С чего вы взяли, что он будет нас выслеживать?
       – Бенедикт мне не доверяет и правильно делает. Он прекрасно понимает,
что я появился в Авалоне не случайно и что осуществление моих планов
грозит благополучию Эмбера. Естественно, он должен узнать, что мне здесь
нужно. Как только Бенедикт обнаружит, что мы уехали, – значит, добились
того, чего хотели, – он немедленно кинется в погоню.
       Ганелон зевнул, потянулся, выпил виски.
       – Ладно, давайте спать. Вы мне столько наговорили о Бенедикте, что я
уже ничему не удивляюсь. Даже тому неприятному происшествию, о котором я
чуть было не забыл вам сообщить.
       – Что ты имеешь в виду?
       Ганелон встал и взял со скамейки бутылку.
       – Эта тропинка, – он мотнул головой, – ведет к забору. За забором
начинается лес, а шагов через двести – слева в низинке – стоит небольшая
роща. Среди молодых деревьев, закиданная землей, ветвями и листьями
находится свежевырытая могила. Я наткнулся на нее вечером, когда вышел
прогуляться и остановился по нужде.
       – С чего ты взял, что это могила?
       – Когда в яме лежат трупы, ее принято называть могилой. Кстати она
неглубокая. Я немного поковырял землю палкой и увидел четырех покойников –
троих мужчин и одну женщину.
       – Давно они там лежат?
       – Не очень. Думаю, несколько дней.
       – Ты все оставил как есть? Ничего не трогал?
       – Я не круглый дурак, Корвин.
       – Прости. Твое известие меня встревожило. Ничего не понимаю.
       – А по-моему все ясно. Они недооценили Бенедикта.
       – Может быть. А как они выглядят? А как их убили?
       – Люди как люди, средних лет. Одного прикончили ударом ножа в живот,
остальным перерезали горла.
       – Странно. Только этого нам и не хватало. Хорошо, что мы завтра
уезжаем.
       – Согласен. Пойдемте спать.
       – Ты иди, а я немного посижу.
       – Лучше бы вы легли. Сами сказали, что день завтра будет тяжелый. И
не волнуйтесь понапрасну.
       – Ладно.
       – Спокойной ночи.
       – Я тебя разбужу.
       Я смотрел, как Ганелон идет к дому по тропинке. Он, конечно, был
прав, но я не последовал его совету. Тщательно обдумывая детали своего
плана, я пытался найти какие-нибудь просчеты. Их не было. Я допил виски,
поставил стакан на скамейку, встал и подошел к забору, оставляя за собой
шлейф из табачного дыма. В спину мне светила луна, до рассвета оставалось
несколько часов. Я твердо решил не возвращаться в дом Бенедикта и теперь
решил найти укромное место и немного вздремнуть.
       Через двести шагов я, естественно, увидел слева в низинке невысокую
рощу. Тщательный осмотр подтвердил, что тут недавно копали землю, но у
меня не возникло желания вытаскивать тела и изучать их при лунном свете, –
я предпочел поверить Ганелону на слово. Я и сам не знал, что меня сюда
привело. Болезненное любопытство, должно быть, ведь спать рядом с трупами
я не собирался.
       Я вернулся в сад, свернул с тропинки и сразу же увидел небольшую
полянку, окруженную густым кустарником. Я расстелил плащ на высокой мягкой
траве, вдыхая ее аромат, уселся поудобнее, стащил сапоги, поставил босые
ноги на землю и с облегчением вздохнул.
       Недолго мне осталось ждать, подумал я. Отражения – алмазы – ружья –
Эмбер. Я иду. Всего год назад я заживо гнил в подземелье, тысячи раз
пересекая ту грань, которая отделяет безумие от отчаяния, а сумасшествие
от здравого смысла. Теперь же я был свободен, крепок духом, имел четкие
планы на будущее. Я стал силой, с которой нельзя было не считаться, силой,
куда более грозной, чем пять лет назад. И на этот раз мне не с кем делить
ни успех, ни горечь поражения.
       Эта мысль была мне приятна. Радуясь ощущению мягкой травы под ногами,
теплоте, разливающейся по телу после нескольких добрых глотков виски, я
выколотил трубку, почистил ее, положил в кисет, потянулся, зевнул и
приготовился ко сну.
       Внезапно я заметил какое-то движение вдалеке и, приподнявшись на
локте, стал напряженно вглядываться в темноту. Мне не пришлось долго
ждать. По тропинке, часто останавливаясь, медленно шел человек. Он исчез
за деревом, под которым мы с Ганелоном сидели на скамейке, и довольно
долго не появлялся, затем вышел из-за ствола, сделал несколько шагов,
замер на месте и решительно направился в мою сторону, продираясь сквозь
кустарник. В лунном свете отчетливо были видны знакомые мне черты лица.
       – Насколько я понимаю, твои апартаменты тебя не устраивают, милорд
Корвин, – сказала Дара.
       – Ошибаешься. На дворе стоит такая прекрасная ночь, что я не
удержался от соблазна и решил поспать на природе.
       – А что соблазнило тебя прошлой ночью? Помнится, дождь хлестал как из
ведра. – Она села на краешек плаща. – Ты тоже здесь спал?
       – Прошлой ночью я вообще не спал. Меня не было в Авалоне.
       – А где ты был?
       – Просеивал песок на морском берегу.
       – Какая скука!
       – Не спорю.
       – После того, как мы побывали на другом отражении, я все время думаю
о том, что ты рассказал.
       – Неудивительно.
       – И тоже почти не сплю. Я видела, как ты вернулся, подслушала твой
разговор с Ганелоном и знала, что ты остался один.
       – Ты не ошиблась.
       – Я должна попасть в Эмбер. И пройти Лабиринт.
       – Бесспорно.
       – Сейчас, Корвин! Сейчас!
       – Ты еще молода, Дара. У тебя все впереди.
       – К черту, Корвин! Я ждала всю жизнь сама не знаю чего! Неужели ты не
можешь мне помочь?
       – Нет.
       – Почему? Проведи меня по отражениям в Эмбер, покажи Лабиринт...
       – Если повезет, нас убьют не сразу, а для начала посадят в сугубо
смежные камеры.
       – Глупости! Ты принц и волен поступать, как тебе заблагорассудится!
       Я рассмеялся.
       – Я преступник, объявленный вне закона, моя дорогая. Если я вернусь в
Эмбер, в лучшем случае меня немедленно казнят. О худшем я даже не хочу
думать. Скорее всего, Эрик не повторит ошибки и покончит со мной сразу же.
А заодно с любым моим спутником или спутницей.
       – Оберон никогда так не поступил бы.
       – Если бы его спровоцировали, он сделал бы то же самое. Но я не буду
спорить. В Эмбере правит не Оберон, а Эрик, который называет себя
монархом.
       – С каких это пор?
       – Он короновал себя пять лет назад по времени Эмбера.
       – А почему Эрик хочет тебя убить?
       – Потому что он не хочет, чтобы я убил его.
       – А ты его убьешь?
       – Да. В недалеком будущем.
       Она посмотрела мне в глаза.
       – Зачем?
       – Эрик – узурпатор. Трон Эмбера мой по праву. Эрик подверг меня
унижениям, оскорблениям, пыткам, посадил в тюрьму. Он и представить себе
не мог, что я выйду на свободу и вновь брошу ему вызов. Кстати, я тоже на
это не надеялся. Эрик допустил большую ошибку, позволив себе роскошь
наслаждаться моим жалким положением. Если мне повезет, я такой ошибки не
сделаю.
       – Но ведь он твой брат!
       – Поверь мне, мы с ним знаем это лучше, чем кто-либо другой.
       – Когда ты... Осуществишь свои планы?
       – Я уже говорил: постарайся достать колоду карт и свяжись со мной
через три месяца. Если не сможешь, я сам тебя найду, как только завоюю
трон Эмбера. Обещаю, что ты пройдешь Лабиринт не позже, чем через год.
       – Но ведь ты можешь проиграть!
       – Тогда тебе придется набраться терпения. Ты не попадешь в Эмбер,
пока Эрик не будет твердо уверен, что ему ничто не грозит, а Бенедикт не
решится представить тебя ко двору, тем самым признав Эрика законным
монархом. Видишь ли, Бенедикт так долго не был в Эмбере, что многие
считают его погибшим. Когда он появится, ему придется занять определенную
позицию – за или против Эрика. Если он будет за, спокойное правление Эрику
обеспечено, если против – в стране разразится гражданская война. Бенедикт
не желает быть ответственным ни за то, ни за другое. Становиться королем
он тоже не хочет. Только полным невмешательством во внутренние дела
государства может Бенедикт обеспечить существующее равновесие сил. Если
он, не дай бог, появится с тобой в Эмбере, сохраняя строгий нейтралитет (а
Бенедикту и это сойдет с рук), Эрик найдет способ сломить его волю. Твое
благополучие – прекрасный способ для шантажа.
       – Значит, мне не удастся попасть в Эмбер без твоей помощи!
       – Не преувеличивай. Все, что я тебе сказал, лишь предположения,
основанные на догадках. Я слишком долго был оторван от дел и ничего не
могу утверждать наверняка
       – Ты должен победить! – воскликнула она и тут же нахмурилась. –
скажи, если ты завоюешь трон, дед тебя поддержит?
       – Сомневаюсь. Но в этом случае ситуация изменится. К тому же я не ищу
поддержки Бенедикта. Мне достаточно знать, что он жив и не станет
вмешиваться в мои дела. А он не станет в них вмешиваться, если я буду
действовать быстро, с умом и добьюсь успеха. Ему, конечно, не понравится
моя осведомленность о его семейной жизни, но он успокоится, когда поймет,
что я не желаю тебе зла.
       – А почему ты не используешь меня в своих интересах? По-моему, это
нелогично.
       – Да, – согласился я. – Но, во-первых, ты мне очень нравишься, а
во-вторых, давай переменим тему разговора.
       Она рассмеялась
       – Я тебя приворожила.
       – Вот-вот. Кончиком рапиры.
       Внезапно лицо ее стало серьезным.
       – Твой человек, Ганелон, сказал тебе, что дед приезжает завтра?
       – Да.
       – Это может помешать твоим планам?
       – Надеюсь, Бенедикт меня не застанет.
       – Что он сделает?
       – Перво-наперво выскажет все, что о тебе думает. Можешь не
сомневаться, неприятностей не оберешься. Затем ему захочется узнать, каким
образом тебе удалось вернуться домой и о чем мы с тобой беседовали.
       – Что мне ответить?
       – Опиши свое путешествие из деревушки, ничего не скрывая. Это
заставит его задуматься. А со мной ты была крайне осторожна и сказала не
больше, чем Жерару и Джулиану. Женская интуиция тебя не подвела. Если
Бенедикт спросит, где я, скажи, что мы с Ганелоном одолжили у него фургон,
поехали в город и вернемся поздно.
       – Вы действительно поехали в город?
       – Да, ненадолго. Но мы не вернемся. Мне необходимо выиграть время на
тот случай, если Бенедикт решит кинуться за нами в погоню. Следы на
отражениях сохраняются лишь до определенного момента, затем исчезают.
       – Я постараюсь его задержать – ради тебя. Скажи, неужели ты уехал бы,
не попрощавшись?
       – Кто знал, что тебе не спится? Я хотел поговорить с тобой утром.
       – Хорошо, что я никак не могла заснуть. Как ты собираешься завоевать
Эмбер?
       Я покачал головой.
       – Нет, дорогая моя Дара. Все принцы, которые составляют коварные
планы, должны держать их в тайне. Не обессудь.
       – У меня такое ощущение, что в Эмбере все интригуют и никто никому не
верит. Как странно.
       – Почему? Мир держится на конфликтах. Они существуют повсюду, потому
что все отражения созданы по образу и подобию Эмбера.
       – Это трудно понять...
       – Когда-нибудь поймешь. Потерпи.
       – Хорошо. Тогда ответь мне на другой вопрос. Раз уж я умею изменять
отражения, несмотря на то что не прошла Лабиринт, объясни, как мне
научиться четко управлять ими? Я хочу потренироваться.
       – Нет! Вселенная – не игрушка! Даже для тех, кто прошел лабиринт,
отражения опасны, а непосвященным они сулят верную гибель. Тебе повезло,
но не вздумай повторить свою попытку. И скажи спасибо, что я ничего тебе
не объяснил.
       – Что ж... прости. Видно придется мне подождать.
       – Придется. Не обиделась?
       – Нет, что ты... – она засмеялась. – Нельзя так нельзя. Тебе виднее.
Я очень рада, что ты обо мне заботишься.
       Я хмыкнул, а Дара протянула руку и провела пальцами по моей щеке. Я
удивленно поднял голову и увидел, как лицо ее медленно приближается. Она
больше не улыбалась, губы ее были чуть раздвинуты, а глаза полузакрыты. Мы
поцеловались, и я почувствовал, как ее руки скользнули по моей шее,
обхватили за плечи, мои руки сомкнулись вокруг ее талии... И тут мое
удивление потонуло в сладостном ощущении теплоты и вполне понятном
возбуждении.
       Если Бенедикт когда-нибудь узнает, он будет не просто зол.




       7



       Фургон медленно скрипел; солнце, обжигающее раскаленными лучами,
клонилось к западу. Сзади среди ящиков храпел Ганелон. Я искренне ему
завидовал, потому что третий день не знал ни сна, ни отдыха.
       Мы проехали около пятнадцати миль, двигаясь к северо-востоку от
Авалона. Дойл не выполнил моего заказа полностью, и пришлось нам с
Ганелоном уговорить его закрыть лавку и лично проследить за скорейшим
выпуском продукции. Это отняло у нас несколько бесценных часов. Тогда я
был слишком взвинчен, чтобы спать, а сейчас не мог отдохнуть потому, что
мы начали свой путь по отражениям.
       Превозмогая усталость, я поменял день на вечер и закрыл солнце
легкими облачками. Мы ехали по сухой глинистой дороге с глубокой колеей.
Глина была уродливого желтого цвета, и комки ее, разбиваясь, трещали под
колесами. По обеим сторонам дороги росли невысокие извилистые деревья с
толстыми мохнатыми стволами и жухлая коричневая трава.
       Я щедро заплатил Дойлу за порошок и купил у него браслет с условием,
что он будет доставлен Даре на следующий день. Алмазы лежали в моем
кошельке, пристегнутом к поясу рядом с Грейсвандир. Чемпион и огнедышащий
шли неторопливым уверенным шагом. Я был на пути к достижению своей цели.
       Интересно, вернулся ли Бенедикт домой? Долго ли он будет в неведении
по поводу того, куда я пропал? Опасность еще не миновала. Я оставлял
отчетливый след, по которому Бенедикт мог идти с закрытыми глазами. К
сожалению, у меня не было другого выхода. На лошадях, запряженных в
фургон, быстро не поедешь, да и сам я был не в том состоянии, чтобы гнать,
как на скачках. Прекрасно понимая, что усталость притупила мои чувства, я
управлял отражениями медленно и тщательно. Мне очень хотелось надеяться,
что постепенно я воздвигну между собой и Бенедиктом барьер из отражений и
расстояния, который он не сможет преодолеть.
       Через две мили я вновь поменял вечер на полдень – темнота меня не
устраивала. Жара стояла невыносимая, хоть я и оставил солнце за облаками.
Затем мне удалось разыскать небольшой ветерок, от которого веяло
прохладой. Правда, он не мог принести за собой дождь, но мне уже было все
равно. Не до жиру, быть бы живу.
       Голова моя клонилась на грудь, глаза закрывались сами собой. Меня так
и подмывало разбудить Ганелона, передать ему вожжи и завалиться спать. Но
я удержался от соблазна. Пока что мы были слишком близко от Авалона не
только по расстоянию, но и по отражениям.
       Я мечтал выбраться на хорошую дорогу. Меня тошнило при одном виде
омерзительной желтой глины. Надо было следить за облаками, держать курс
строго на...
       Я вздрогнул, протер глаза и сделал несколько глубоких вдохов. В
голове у меня все перепуталось. Размеренный стук копыт, монотонное
поскрипывание фургона действовали как наркотик, а от тряски и покачивания
я давно перестал ощущать свое тело. Один раз поводья выскользнули из моих
рук, но, к счастью, лошади были опытные и знали, что от них требуется.
       Преодолев легкий подъем, мы покатили вниз. Время вновь приближалось к
полудню, небо покрылось грозовыми тучами. Я попытался разогнать их –
сильный ливень превратил бы глину в грязное месиво – и через несколько
миль и крутых поворотов мне это отчасти удалось. Я оставил небо в покое и
сконцентрировался на дороге.
       Мы подъехали к полуразвалившемуся мосту через реку с высохшим руслом.
На другом ее берегу дорога была не такой желтой. По мере нашего
продвижения она становилась шире, тверже, на ней исчезали ухабы и на
обочинах появилась зеленая трава.
       Затем пошел дождь.
       Я боролся с ним, как мог, стараясь оставить и удобную дорогу и
зеленую травку в неприкосновенности. Голова у меня разболелась не на
шутку, но через четверть мили дождь прекратился, и показалось солнышко.
       Солнышко...
       Мы продолжали скрипеть, спускаясь в тенистую долину мимо высоких
красивых деревьев. Еще один мост. Я клевал носом все чаще и на всякий
случай намотал поводья на руку. Машинально, почти не думая, я что-то
менял, выбирал направление...
       Справа от меня в лесу птицы радостно оповестили мир о том, что
наступило утро. Воздух был свеж и прохладен. Капли росы на листьях
сверкали в лучах восходящего солнца...
       Но мое тело обмануть не удалось, и я с облегчением вздохнул, услышав,
как Ганелон заворочался и сердито выругался. Если б он не проснулся, мне
пришлось бы разбудить его.
       Что ж, будем надеяться, мы ушли достаточно далеко. Я натянул поводья,
поставил фургон на тормоз – мы находились на пологом склоне холма – и
достал бутылку с водой.
       – Эй! – воскликнул Ганелон, появляясь из-за ящиков. – Оставьте и мне
глоточек!
       Я протянул бутылку.
       – Заменишь меня. Я должен отдохнуть.
       Он булькал с полминуты и, оторвавшись от горлышка, крякнул от
удовольствия.
       – Сейчас. Вот только отлучусь на минутку. Терпеть нету сил.
       Он спрыгнул на дорогу, отошел на обочину, а я лег на его место,
вытянулся и положил под голову плащ.
       Через несколько секунд я услышал, как он карабкается на козлы. Фургон
качнуло. Ганелон отпустил тормоз, прищелкнул языком, встряхнул вожжами.
       – Уже утро? – громко спросил он.
       – Да.
       – Господи! Значит, я дрых весь день и всю ночь!
       Я усмехнулся.
       – Нет. Ты находишься на другом отражении и спал всего шесть-семь
часов.
       – Не понимаю. Ну да ладно, поверю вам на слово. Где мы находимся?
       – Милях в двадцати к северо-востоку от Авалона и в двенадцати от дома
Бенедикта. Это по расстоянию. Но мы поменяли несколько отражений.
       – Что мне делать?
       – Поезжай по дороге, никуда не сворачивая. Нам необходимо уехать как
можно дальше.
       – Бенедикт может нас догнать?
       – Думаю, да. По крайней мере, я боюсь делать привал, хотя лошадям
надо отдохнуть.
       – Когда вас разбудить?
       – Никогда.
       Ганелон замолчал, а я улегся поудобнее и стал вспоминать Дару. Я
вспоминал ее весь день.
       То, что произошло между нами, не входило в мои планы и было для меня
полной неожиданностью. Я даже не думал о ней как о женщине, пока она не
очутилась в моих объятиях и не доказала, что является ею. Мгновением позже
включились нервы моего спинного мозга, отключая разум и приводя жизнь к ее
основе, – так, по крайней мере, сказал бы мой друг Фрейд. Я не мог грешить
на то, что был пьян: во-первых, выпил я немного, а во-вторых, алкоголь на
меня почти не действует. К тому же зачем упрекать себя? Затем, что я
чувствовал себя виноватым. Не потому, что мы были дальними родственниками.
И не потому, что я воспользовался ее неопытностью. Она знала, чего хотела,
когда пришла ко мне в сад. Обстоятельства вынуждали меня придирчиво
оценивать все свои поступки. Да, мне хотелось большего, чем просто с ней
подружиться. Когда я повел Дару на другое отражение, я надеялся, что она
начнет относиться ко мне так же доверчиво, как к Бенедикту. Я хотел, чтобы
она была моей союзницей, оставаясь в тылу врага, и даже предполагал ее
использовать, если меня попытаются удержать в Авалоне. Но я не хотел,
чтобы она считала меня подонком, переспавшим с ней из корыстных
побуждений. И виноватым я чувствовал себя только потому, что в этом была
доля истины. Интересно, откуда такая щепетильность? В прошлом я совершал
поступки во сто крат аморальнее, с точки зрения обычного человека, и
никогда не мучился угрызениями совести. Я заворочался, безуспешно пытаясь
отогнать назойливую мысль, сверлившую мозг. Да, я влюбился. Это чувство
нельзя было сравнить с тем, которое я испытывал к Лорен – оба мы были
ветеранами любви и понимали, на что идем – или к чувственной Мойре,
жаждущей ласки в Рембе, где я прошел Лабиринт во второй раз. Я не мог
разобраться в своих ощущениях. Они были нелогичны, ведь я знал Дару всего
несколько дней. Тем не менее... Много веков я не испытывал ничего
подобного. Я не хотел любить ее. Только не сейчас. Когда-нибудь потом. А
еще лучше – никогда. Она была не для меня. Она была ребенком. Все, что ей
захочется испытать, я испытал. Я забыл то, что будет для нее прекрасным,
чарующим, восхитительным. Она не для меня. Она ребенок. Мне нельзя в нее
влюбляться. Мне надо...
       Ганелон что-то напевал себе под нос монотонно и фальшиво. Фургон
трясло, он скрипел, дорога вела в гору. Солнечный луч качнулся, пробежал
по моему лицу. Я закрыл глаза рукой и погрузился в небытие.
       Когда я проснулся, был полдень. Чувствовал я себя преотвратно. Выпив
почти полную бутылку воды, я вылил остатки на ладонь и протер лицо. Затем
причесался, как мог пальцами и принялся разглядывать окрестности.
       Невысокие деревья шелестели зелеными листьями, на небольших полянах
росла трава. Мы все еще ехали по бурой, твердой и относительно гладкой
дороге. Небо было чистым, но на солнце изредка набегали небольшие облачка,
и тогда тени удлинялись. Дул легкий ветерок.
       – Воскресли из мертвых? Поздравляю! – весело сказал Ганелон, когда я
выбрался из фургона и уселся рядом с ним на козлы. – Лошади устали,
Корвин. Я тоже не прочь поразмяться и к тому же чертовски проголодался.
Что скажете?
       – Давай перекусим, – согласился я. – Сворачивай на полянку слева и
сделаем небольшой привал.
       – Мне бы хотелось проехать немного дальше.
       – С чего это вдруг?
       – Мне надо вам кое-что показать.
       – Что ж...
       Примерно через полмили дорога круто свернула к северу. Мы очутились у
подножия холма, преодолели подъем и увидели второй холм, выше первого.
       – Ну? – коротко спросил я.
       – Может, с того холма будет видно?
       Я пожал плечами.
       – Хорошо.
       Лошади с трудом шли в гору, и я соскочил на землю и стал толкать
фургон сзади. Когда мы добрались до вершины, я перепачкался, взмок от
пота, но окончательно проснулся. Ганелон бросил поводья, установил тормоз,
взобрался на крышу фургона и посмотрел вдаль, прикрыв глаза рукой.
       – Поднимитесь ко мне, Корвин, – негромко сказал он.
       Я присоединился к нему и проследил за направлением его руки.
       Примерно в трех четвертях мили, футов на двести ниже того места, где
мы стояли, тянулась черная лента дороги. Она изгибалась, поворачивала, но
ширина ее в несколько сот футов оставалась неизменной. На ней росли черные
деревья. Черная трава колыхалась – как будто черная вода медленно текла в
черной реке.
       – Что это? – спросил я.
       – Это я вас хотел спросить. Сначала я подумал, что вы ее наколдовали,
меняя отражения.
       Я покачал головой.
       – Я, конечно, туго соображал, но вряд ли забыл бы, сотворив нечто
подобное. Откуда ты знал, что мы ее здесь увидим?
       – Мы несколько раз проезжали неподалеку, пока вы спали. Мне эта
дорога совсем не нравится. Она вызывает во мне неприятные ощущения. Вам
она ничего не напоминает?
       – Да, конечно. К великому моему сожалению.
       Он кивнул.
       – В точности, как Черный Круг на Лорене. Поразительное сходство.
       – Черная Дорога, – пробормотал я.
       – Что вы сказали?
       – Черная Дорога. Я не понимал, о чем говорила Дара, но сейчас,
кажется, начинаю понимать. Ничего хорошего нас здесь не ждет.
       – Еще одно проклятое место?
       – Да.
       Ганелон грязно выругался.
       – Значит, жди неприятностей? – спросил он.
       – Не думаю. Хотя все может быть.
       Мы слезли с крыши фургона.
       – Давайте накормим лошадей, а заодно позаботимся о собственных
желудках, – предложил Ганелон.
       – Только не здесь.
       Мы устроили привал у подножья холма и отдыхали около часа,
разговаривая об Авалоне. О Черной Дороге не было сказано ни слова, хотя
она не шла у меня из головы. Впрочем, чтобы сказать что-то определенное,
надо было получше ее рассмотреть.
       Мы основательно перекусили, вновь забрались на козлы, и я взялся за
поводья. Отдохнувшие лошади весело зацокали копытами.
       Ганелон сидел слева от меня и болтал без умолку. Я только теперь
понял, как дорог был его сердцу Авалон. Он успел побывать на местах своих
бывших стоянок, где его шайка скрывалась после разбоя, обошел поля
сражений, где выигрывал битвы. Я был тронут. Плохое и хорошее так
удивительно сочеталось в этом человеке, что ему следовало родиться
эмберитом.
       Миля уходила за милей. Черная дорога приближалась, и внезапно я
почувствовал сильное давление на мозг. Я прервал Ганелона на полуслове и
резко сказал:
       – Возьми вожжи.
       – Что случилось?
       – Потом. Возьми вожжи. Скорее!
       – Мне погонять?
       – Нет. Едем как ехали. И, ради бога, заткнись хоть на минутку.
       Я закрыл глаза, положил голову на скрещенные руки, опустошил мозг и
воздвиг стены вокруг этой пустоты. Никого нет дома. Перерыв на обед. Прием
окончен. Сдается внаем. Занято. Частная собственность. Осторожно, злая
собака. Скользко, если мокро. Полностью разрушен для дальнейшего
восстановления...
       Давление прошло, возобновилось с новой силой, вновь прошло, вновь
возобновилось. Каждый раз я блокировал попытку контакта.
       Затем меня оставили в покое.
       – Порядок, – сказал я и, облегченно вздохнув, принялся тереть глаза.
       – В чем дело?
       – Кто-то пытался со мной связаться, способом тебе непонятным. Голову
даю на отсечение, это был Бенедикт. Он наверняка все разнюхал и теперь
бросится за нами в погоню. Дай мне вожжи.
       – Он нас догонит?
       – Думаю нет. Мы отъехали достаточно далеко, и, как только у меня
перестанет рябить в глазах, я займусь отражениями.
       Я взял вожжи. Дорога наша стала петлять, постепенно сближаясь с
Черной Дорогой. Через некоторое время мы оказались в нескольких ярдах от
нее.
       – Знакомая картина, – нарушил молчание Ганелон. – Повсюду струйки
тумана, и, если смотреть пристально, кажется, что краешком глаза видишь
какое-то движение.
       Я закусил губу. Меня бил озноб. Я пробовал найти такое отражение, где
Черной Дороги не было бы, но у меня ничего не получалось. Когда пытаешься
уйти на отражения из Эмбера, возникает такое ощущение, что ты уперся лбом
в каменную стену. Чувство, которое появилось у меня сейчас, было другим. Я
испытывал сопротивление, преодолеть которое казалось невозможным.
       Мы шли по отражениям. Солнце поползло с запада на восток, наступил
полдень (мне не хотелось находиться рядом с этой черной гадостью в
темноте), небо посветлело, деревья стали выше, на горизонте сверкали пики
гор.
       Неужели Черная Дорога лежала на всех отражениях?
       Не я ли был виноват в том, что она появилась?
       К черту!
       Мы ехали вдоль Черной Дороги довольно долго. Вскоре до нее осталось
сто футов. Пятьдесят...
       Я натянул поводья. Вытащил трубку, набил ее, закурил и выпустил
облако дыма. Чемпиону и огнедышащему явно не понравился черный пейзаж. Они
ржали и пытались свернуть в сторону.
       Черная дорога пересекала наш путь. На ее обочине росла густая высокая
черная трава. Вдалеке виднелись огромные черные валуны. Непроницаемый
туман лежал в низинах, струйками поднимался от земли. Темное небо казалось
каким-то грязным. На Черной Дороге царила мертвая тишина, будто она,
словно зверь, замерла, подстерегая добычу.
       Затем раздался пронзительный крик. Женский голос звал на помощь.
Уловка, старая как мир?
       Он донесся из-за холмов справа и показался мне неправдоподобным.
Впрочем, кто знает? Я мог ошибаться.
       Бросив поводья, я соскочил с фургона и выхватил Грейсвандир из ножен.
       – Пойду посмотрю, в чем дело.
       – Возвращайтесь скорее.
       Я перепрыгнул через придорожную канаву, продрался сквозь густой
кустарник, преодолел довольно крутой подъем и очутился на вершине холма.
Крик повторился, послышались какие-то непонятные звуки: я увидел внизу
Черную Дорогу, на которой футах ста пятидесяти от обочины разыгрывалась
странная сцена.
       Если б не огонь костра, я мог бы подумать, что передо мной мелькают
кадры черно-белого кино. Женщина в белом с черными распущенными волосами,
ниспадающими до талии, была привязана к черному дереву, у ее ступней
дымились черные головешки. С полдюжины мужчин, волосатых альбиносов, либо
голых, либо срывающих остатки одежд, приплясывали, бормоча и ухмыляясь,
тыкали в женщину палками, раздували костер и все время хватали себя между
ног. Ее длинное белое платье, изодранное в лохмотья и обнажившее пышную
фигуру, начало тлеть, а лица я разглядеть не смог из-за дыма.
       В мгновение ока я спустился с холма, одним прыжком перемахнул через
высокую черную траву, побежал вперед и бросился на волосатых уродов, снеся
первому голову с плеч и проткнув шпагой второго. Остальные повернулись ко
мне, угрожающе махая палками и что-то крича. Грейсвандир засверкала, как
молния и в несколько секунд с бандитами было покончено. Трупы валялись на
черной земле, и жидкость, вытекавшая из них, тоже была черной.
       Я резко повернулся, расшвырял костер ногой, подошел к женщине и,
взмахнув шпагой, перерезал стягивающие ее веревки. Рыдая, она упала в мои
объятия.
       Только тогда я заметил ее лицо, вернее его отсутствие. На ней была
маска, овальная и гладкая, с отверстиями для глаз.
       Я отвел женщину подальше от горящих ветвей, и она прижалась ко мне
всем телом, тяжело дыша. Подождав для приличия несколько секунд, я
попытался осторожно высвободиться из ее объятия, но безуспешно. Для
женщины она была на удивление сильна.
       – Успокойтесь, не надо, все будет в порядке, – пробормотал я
стандартные в таких случаях слова, но она не ответила, лишь прижалась еще
сильней и начала ласкать – грубо, искусно, вызывая вполне определенное
возбуждение, которое меня в первый момент озадачило. С каждой секундой она
становилась все желаннее. Я вдруг понял, что провожу рукой по ее волосам,
глажу податливое тело.
       – Успокойтесь, – повторил я. – Кто вы? Почему вас хотели сжечь? Как
вы сюда попали?
       И вновь я не получил ответа. Она перестала плакать, но дышала тяжело
– правда, совсем по другой причине.
       – Зачем вы надели маску? – я попытался снять ее, но женщина резко
откинула голову.
       Впрочем, я не придал этому никакого значения. Понимая рассудком, что
возникшая страсть нелепа, я был так же беспомощен, как боги эпикурейцев, и
хотел одного: обладать этой женщиной, причем немедленно.
       Затем мне показалось, что Ганелон громко зовет меня, и я хотел было
повернуться, но она удержала меня. Я был просто поражен ее силой.
       – Дитя Эмбера, – раздался голос, знакомый и незнакомый в одно и то же
время. – Мы – твои должники, и сейчас ты будешь весь наш.
       Словно издалека я услышал крики Ганелона, обрушившего на мою голову
поток отборной матерной ругани.
       Я напряг мускулы и почувствовал, как ослабевает и разжимается кольцо
ее рук. Затем я сорвал с нее маску.
       Когда я освободился, женщина коротко, зло вскрикнула, а когда маска
оказалась в моей руке, сказала всего четыре слова, оказавшиеся последними:
       – Эмбер должен быть разрушен!
       Под маской лица не было, одна пустота.
       Сама она – оно – исчезло. Белое платье упало на землю.
       Повернувшись, я увидел, что Ганелон лежит на обочине Черной Дороги и
ноги его неестественно вывернуты. Он рубил шпагой направо и налево, но я
не понял, что случилось, и быстро подбежал к нему.
       Высокая черная трава, которую я перепрыгнул, бросившись на крик о
помощи, крепко обвила лодыжки и бедра моего спутника. Правда, ему удалось
частично освободить правую ногу, но трава кидалась, как зверь, пытаясь
поймать руку со шпагой. Я пустил в ход Грейсвандир, встал позади Ганелона
и тут только заметил, что все еще держу маску. Я бросил ее на черную
землю, и она задымилась.
       Я взял Ганелона под мышки и оттащил от обочины. Трава сопротивлялась,
не желая уступать, но я оказался сильнее.
       Он с трудом встал, опираясь на меня, и воскликнул, хлопая по бедрам:
       – Мои ноги! Они как мертвые!
       Я помог ему добраться до фургона, и Ганелон уцепился за его борт.
       – Щекотно, – заявил он, топая ногами. – Кажется, я начинаю что-то
чувствовать... О-о-оо!
       В конце концов он с трудом забрался на козлы, и я сел рядом. Ганелон
вздохнул.
       – Вроде бы полегчало, – сказал он. – По-моему, онемение проходит. Эта
дрянь высосала из меня все силы. А у вас что случилось?
       – Ты оказался прав. Это – проклятое место.
       – Что будем делать?
       Я взял вожжи в руки и снял фургон с тормоза.
       – Поедем, никуда не сворачивая. Мне надо кое-что выяснить. Держи
шпагу наготове.
       Он буркнул что-то нечленораздельное и положил шпагу на колени.
Лошадям моя идея пришлась не по нутру, так что пришлось легонько стегнуть
их кнутом.
       Мы въехали на Черную Дорогу, и мне показалось, что я сижу в кинозале
и смотрю картину о второй мировой войне. Реалистичный, страшный, пугающий
фильм о недалеком прошлом. Даже скрип фургона и стук копыт звучали глухо,
доносились как бы издалека. У меня зазвенело в ушах. Трава заволновалась,
когда мы проезжали мимо, хотя я выбрал такое место на обочине, где она не
росла. Клубившийся туман не имел запаха, но тем не менее в низинах было
трудно дышать. У первого же валуна я начал менять отражения и свернул
направо.
       Черный пейзаж остался неизменным.
       Это меня взбесило.
       Я вызвал в памяти Лабиринт и удержал его перед своим мысленным
взором. Лабиринт горел, полыхал огнем. Я вновь поменял отражения.
       В ту же секунду что-то лопнуло у меня в голове. Страшная боль
пронзила мозг, словно его проткнули раскаленным железным прутом. Вот тогда
я разозлился по-настоящему и напряг все силы, стараясь добиться перемен,
превратить дорогу в ничто.
       Предметы потеряли очертания. Туман сгустился. Я встряхнул вожжами, и
лошади перешли на бег. В голове у меня загудело, она разбухла от боли и,
казалось, сейчас взорвется.
       Но взорвалась не моя голова, а вселенная.
       Земля затряслась, пошла трещинами. Окружающий нас мир забился в
эпилептическом припадке и рассыпался, словно головоломка. Я увидел зеленую
ветвь, висевшую в пустоте рядом с лужицей воды; проблеск голубого неба по
соседству с темнотой; вход в кирпичное здание; лица за окном; звезды...
       Отовсюду раздавались звериные крики, человеческие голоса, грохот
машин. Мне показалось, что Ганелон выругался, но я не был в этом уверен.
       От нестерпимой боли я терял сознание, но из упрямства и злости твердо
решил бороться пока хватит сил. Я сконцентрировался на Лабиринте – так
утопающий хватается за соломинку, а умирающий взывает к богу – и ударил по
Черной Дороге всей силой воли, чтобы и памяти о ней не осталось.
       Внезапно у меня перестала болеть голова. Лошади неслись во весь опор
по зеленому полю. Ганелон перехватил вожжи, но я уже натянул их, крича на
испуганных животных. Фургон остановился.
       Мы пересекли Черную Дорогу.
       Я повернулся.
       Воздух сзади дрожал и колебался, непрестанно меняя очертания мира. И
лишь там, где мы проехали, четко видна была тропинка, поросшая зеленой
травой.
       – Когда вы отправляли меня в ссылку, дорога была лучше, – заметил
Ганелон.
       – Спору нет, – согласился я и принялся успокаивать лошадей,
разговаривая с ними ласковым тоном и понукая, чтобы свернуть с поля на
тракт.
       Солнышко ласково пригревало, на щедрой темной земле росли высокие
травы. Впереди показался сосновый лес, и, въехав в него, мы почувствовали
одурманивающий запах свежих иголок. В ветвях прыгали белки,
переговаривались птицы. Я был очень доволен, что мне все-таки удалось
попасть на другое отражение, именно то, которое мне было нужно.
       Наша дорога круто свернула, заворачивая чуть ли не в обратном
направлении, стала петлять, и вновь мы увидели справа Черную Дорогу,
зловещую и незыблемую. Видимо, она действительно пересекала все отражения.
       Моя головная боль окончательно прошла, сердце перестало колотиться
как бешеное. Мы поднялись в гору, и с вершины ее перед нами открылся
прекрасный вид на высокие холмы, зеленые луга, перелески, напоминавшие мне
о путешествии по Пенсильвании, которое я совершил много лет назад. Я с
наслаждением потянулся и посмотрел на Ганелона.
       – Как ты себя чувствуешь?
       – Нормально. – Он оглянулся. – Послушайте, Корвин, у меня очень
хорошее зрение...
       – Зачем ты мне это говоришь?
       – Там, вдалеке, я вижу всадника, который быстро к нам приближается.
       Я быстро встал и повернулся. Он был очень далеко, по ту сторону
Черной Дороги, но кто еще мог нестись во весь опор по нашему следу?
       Я выругался и схватил вожжи.
       – Готовься еще к одной бешеной скачке, – сказал я Ганелону.
       – Это Бенедикт?
       – Думаю, да. Слишком много времени мы потеряли на Черной Дороге.
Когда Бенедикт один, он может мчаться по отражениям со скоростью ветра.
       – Вы считаете, нам удастся уйти от погони?
       – Там видно будет. Скоро выясним.
       Я прикрикнул на лошадей и взмахнул кнутом. Разыгралась буря. Фургон
накренился, выровнялся; скала справа от нас закрыла небо. Мы объехали ее,
и темнота сгустилась, пошел сухой снег, жалящий наши лица и руки.
       Мы катились вниз, и снегопад сменился метелью, слепившей глаза. Ветер
визжал в ушах, фургон подскакивал на выбоинах, его заносило. Вокруг нас
стояли сугробы; вместе с дыханием изо рта вырывался пар; ледяные сосульки
свисали с ветвей деревьев.
       Мгновенное помутнение чувств... достаточно...
       Мы продолжали нестись вперед, и ветер визжал и плакал, заметая дорогу
снегом.
       Поворот... буран прекратился, на безоблачном небе светило солнце,
согревая землю, все еще покрытую снегом и льдом...
       ...и, проехав сквозь туман, мы очутились на безжизненном каменистом
плато...
       ...а затем свернули направо и вновь увидели солнечный свет, зеленую
долину, нагромождение голубых камней...
       ...и Черную Дорогу вдалеке.
       Жара стояла невыносимая, от земли поднимались испарения. Кипящие
ручьи пузырились, влажным воздухом невозможно было дышать. Мелкие лужицы
блестели, словно бронзовые монеты.
       Лошади понесли, обезумев от страха, а вдоль дороги стали бить
гейзеры. Горячие струи воды пролетали мимо нас, разливаясь по земле
широкими реками. Небо было цвета меди, а солнце похоже на печеное яблоко.
Зловонный ветер пыхтел, как собака, у которой несло падалью изо рта.
       Земля дрожала, и где-то вдалеке взорвалась вершина холма, плюясь в
небо огненными струями. Взрывная волна ударила нас, чуть не сбросив с
козел. Фургон кидало в разные стороны.
       Земля продолжала дрожать, ураганный ветер свистел в ушах. Мы свернули
с дороги, и я погнал лошадей по каменистой равнине. Повсюду возвышались
горы, очертания которых плясали в раскаленном воздухе.
       Ганелон дотронулся до моей руки и что-то сказал, но слов разобрать
было невозможно. На всякий случай я оглянулся, но увидал лишь завесу из
пыли, гари и пепла. Я пожал плечами и сконцентрировал все свое внимание на
ближайшем холме, у подножья которого небо потемнело.
       Пред нами все отчетливее вырисовывался вход в огромную пещеру. Я
щелкнул кнутом и погнал лошадей.
       Мы въехали в огромный грот с высокими сводами. Из трещин в потолке
лился слабый свет, повсюду висели сталактиты, с которых капала странная
голубая вода, собиравшаяся в небольшие озерца. Земля все еще дрожала, а
моя временная глухота прошла, в чем я убедился, услышав слабое звяканье от
падения гигантского сталагмита.
       Мост из известняка рухнул, как только мы проехали по нему над
бездонной пропастью. И вновь пещера уводила вглубь, а мелкие (и не очень
мелкие) камни сыпались на нас со сводчатого потолка. Зеленые и красные
лишайники сверкали в трещинах стен, расцвеченных прожилками минералов;
кристаллы горного хрусталя и каменные цветы придавали этому месту особую
неземную красоту.
       Мы миновали анфиладу пещер и начали подниматься по извилистой
каменной галерее.
       – Когда мы мчались к холму, – сказал Ганелон, и голос его звучал
приглушенно, – мне показалось, что на горе появился всадник.
       Пещера закончилась большим светлым гротом.
       – Если это был Бенедикт, я ему не завидую, – громко крикнул я, и
вслед за эхом моего голоса сзади послышался грохот обвала.
       Подъем становился все круче, и наконец впереди забрезжил солнечный
свет и показался кусочек голубого неба. Копыта звонко стучали, мимо нас
пролетели несколько птичек, земля перестала дрожать.
       Наш фургон, плавно покачиваясь, выехал из пещер, прогрохотал по
поросшей мхом каменистой тропинке и плавно покатился по дорожке,
посыпанной гравием, ведущей к подножью холма, на котором росли гигантские
деревья.
       Я прищелкнул языком и тряхнул вожжами.
       – Лошади очень устали, – сказал Ганелон.
       – Знаю. Скоро отдохнут.
       Гравий скрипел под колесами, деревья источали нежный аромат.
       – Вы видели? Там, справа?
       – Что?.. – Я вздрогнул и повернул голову. – О, вот ты о чем.
       Проклятущая Черная Дорога тянулась примерно в миле от нас.
       – Интересно, сколько отражений она пересекает? – пробормотал я себе
под нос.
       – Все, какие есть, – ответил Ганелон.
       Я медленно покачал головой.
       – Надеюсь, ты ошибаешься.
       Мы продолжали спускаться к подножью холма, а над нами раскинулось
голубое небо и светило солнце, путешествующее, как ему было положено, с
востока на запад.
       – Честно говоря, я боялся, что, выехав из пещер, мы попадем из огня
да в полымя, – признался Ганелон.
       – Я не хотел загонять лошадей, поэтому выбрал отражение, на котором
они могут хоть немного отдохнуть. Если за нами гонится Бенедикт, он
достаточно утомил коня, пытаясь нас догнать. Думаю, он не бросится очертя
голову на те отражения, где мы только что были.
       Дорога свернула вправо.
       – А может, его конь приучен ко всем этим переменам, – буркнул
Ганелон.
       – Все может быть, – машинально ответил я, думая о Даре и о том, что
она сейчас делает.
       Мы продолжали спускаться по склону холма, и я потихоньку производил
необходимые изменения. Наша дорога все время сворачивала вправо, медленно,
но верно приближаясь к Черной Дороге.
       – Черт! – выругался я, чувствуя, что моя злость превращается в
ненависть. – Эта черная гадость настойчивей страхового агента! Ну ничего,
придет время, я займусь ею всерьез!
       Ганелон промолчал. Впрочем, он не мог говорить, потому что уже с
полминуты не отрывался от горлышка бутылки с водой. Увидев, что я него
смотрю, он протянул мне бутылку, и я вволю напился.
       Спуск закончился. Дорога, петляя, как заяц, уходила в глубь лесистой
равнины. Это меня устраивало. Во-первых, лошади смогут отдохнуть, а
во-вторых, если за нами действительно гонятся, выследить нас будет
нелегко.
       Примерно часом позже я решил, что опасность миновала. Мы
остановились, чтобы перекусить, и почти закончили трапезу, когда Ганелон,
не отрывавший взгляда от далекой вершины холма, вскочил на ноги, прикрывая
глаза ладонью от солнца.
       – Нет! – воскликнул я, быстро поднимаясь. – Этого не может быть!
       Одинокий всадник выехал из пещеры. На мгновение он остановился, потом
пришпорил коня и поскакал по нашему следу.
       – Что будем делать? – спросил Ганелон.
       – Уберемся отсюда как можно скорее. Постараюсь по крайней мере
отсрочить неизбежное. Мне надо подумать.
       Мы поехали вперед не торопясь, но мысли в моем мозгу мелькали с
сумасшедшей скоростью. Неужели же не было способа как-то его остановить?
Ничего путного мне в голову не приходило.
       Стоял прекрасный полдень, и окружающий пейзаж портила лишь Черная
Дорога, к которой мы неуклюже приближались. Мне не хотелось портить его
еще и пролитой кровью, в особенности если она окажется моей. Несмотря на
то, что у Бенедикта не было правой руки, я все равно боялся скрестить с
ним шпаги. От Ганелона ждать помощи не приходилось – мой старший брат
прихлопнет его, как муху, и не заметит.
       В очередной раз повернув направо, я поменял отражения и вскоре
почувствовал запах дыма.
       – Он нас догоняет! – вскричал Ганелон. – Я только что... Смотрите,
дым! Пожар! Лес горит!
       Я рассмеялся и посмотрел через плечо. Холмы затянуло дымом, оранжевое
пламя плясало по траве, слышался треск горящих ветвей. Наши лошади по
собственной инициативе ускорили бег.
       – Корвин! Это... вы?
       – Да! Если бы склон был крутым и на нем не росли деревья, я пустил бы
по нему лавину!
       На какое-то мгновение небо почернело от птиц. Мы ехали совсем близко
от Черной Дороги. Огнедышащий поднял голову и заржал. На его удилах
застыли клочья пены. Он попытался встать на дыбы, потом взбрыкнул. Чемпион
испуганно захрипел и кинулся вправо. Несколько драгоценных минут ушло у
меня на то, чтобы успокоить лошадей и пустить их галопом.
       – Он скачет за нами! – воскликнул Ганелон.
       Я выругался и хлестнул лошадей. Мы ехали параллельно Черной Дороге,
никуда не сворачивая, и, оглянувшись, я увидел, что весь холм объят
пламенем, а всадник несется по горящему склону во весь опор. Господи! На
каком отражении Бенедикт откопал такого коня?
       Я решительно натянул поводья, и постепенно лошади замедлили бег,
остановившись футах в сорока от Черной Дороги.
       В конце концов, какая разница, где драться? И кто знает, может быть
подсознательно у меня возникла болезненная тяга к этому черному миру, так
сильно контрастирующему с тем, в котором я жил.
       Я протянул вожжи Ганелону и соскочил на землю.
       – Что вы собираетесь делать? – спросил он.
       – Нам не удалось уйти от погони, и если Бенедикт прорвется сквозь
огонь, он будет здесь через несколько минут. Бежать нет смысла.
       Ганелон закрутил вожжи вокруг рожка козел и взялся за шпагу.
       – Нет, – сказал я. – Ты никак не сможешь повлиять на исход поединка.
Отгони фургон назад и жди. Если все закончится благополучно, мы продолжим
путь. Если со мной что-нибудь случится, немедленно сдавайся Бенедикту. Ему
нужен только я, и он единственный, кто может отвести тебя в Авалон. По
крайней мере ты, окажешься на родине.
       Ганелон нерешительно на меня посмотрел.
       – Слушай, что тебе говорят, – сказал я. – Не медли.
       Мой спутник опустил глаза и взял вожжи в руки.
       – Желаю удачи! – воскликнул он и легонько хлестнул лошадей.
       Я сделал несколько шагов в сторону и очутился рядом с полянкой, на
которой росли молодые деревца. Затем я вынул Грейсвандир из ножен, бросил
взгляд на Черную Дорогу сзади и стал ждать.
       Всадник, окутанный дымом, появился у самой границы огня. Сомнений не
оставалось: это был Бенедикт. Закутав лицо шарфом и прикрывая обрубком
руки глаза, он несся по склону холма, словно грешник, спасающийся из
преисподней.
       Скоро я услышу стук копыт. Из учтивости мне, конечно, следовало
спрятать шпагу в ножны, но я боялся, что не успею ее вытащить.
       Я попытался представить, какое оружие Бенедикт выберет для поединка.
Впрочем, это не имело значения, потому что он одинаково хорошо владел
всеми видами оружия. Ведь это Бенедикт научил меня фехтовать...
       Может быть, вложить шпагу в ножны будет не только учтиво, но и
разумно. Вдруг он захочет сначала поговорить? Я понимал, что сам
напрашиваюсь не неприятности, но ничего не мог с собою поделать. Мне было
страшно.
       Я вытер мокрую от пота ладонь о плащ в тот момент, когда Бенедикт
показался за поворотом. Думаю, мы увидели друг друга одновременно, и он
тут же ослабил поводья, переходя с галопа на рысь. Однако останавливаться
он явно не собирался.
       У меня возникло такое ощущение, что свершается великое таинство.
Окружающий мир стал нереален. Казалось, время остановилось, и я ждал целую
вечность, глядя на человека, который был моим братом. В грязной одежде, с
лицом, почерневшим от копоти, он приближался ко мне, нелепо задрав обрубок
правой руки к небу. Огромный черный конь с красной гривой и красным
хвостом бешено вращал глазами. На губах его застыли клочья пены, и дышал
он так тяжело, что больно было на него смотреть. Шпага Бенедикта висела на
перевязи за спиной. Управляя конем с помощью ног, он свернул с дороги, не
отрывая от меня горящего взгляда. Левая рука его взметнулась, словно
отдавая салют, и ухватилась за эфес, торчавший над правым плечом. Шпага со
свистом вылетела из ножен, очертила сверкающий полукруг и замерла,
нацеленная для смертельного удара. Сталь клинка блестела, как осколок
зеркала. В эту минуту Бенедикт был настолько величествен, что я даже
растрогался. Его шпагу, напоминающую формой косу, я видел раньше. Только
тогда мы стояли плечом к плечу и отражали нападение врагов, которых, как я
считал, победить было невозможно. В ту ночь Бенедикт доказал, что я
ошибаюсь. Теперь это грозное оружие он направил против меня, и неожиданно
я почувствовал, что могу умереть, – ощущение, которое я испытывал впервые
в жизни.
       Мое оцепенение прошло, и я отступил, встав за молодые деревца. Конь
Бенедикта остановился, захрипел и повернулся боком, выбрасывая из-под
копыт комья торфа. Их ноздрей его шел пар. Рука Бенедикта мелькнула с
молниеносной быстротой, подобно языку жабы; перерубленное деревце примерно
в три дюйма толщиной постояло на месте и медленно упало на траву.
       Каблуки сапог со стуком ударили в землю, и вот уже Бенедикт шел ко
мне, небрежно помахивая шпагой направо и налево, а молодые деревца падали,
освобождая ему путь. Если б только он не был таки уверенным в себе, если б
только он не был Бенедиктом...
       – Бенедикт, – произнес я самым обычным тоном. – Она уже взрослая и
вправе принимать любые решения самостоятельно.
       Он и бровью не повел. Клинок звенел, проносясь по воздуху, тупо
вгрызался в дерево, замедлял движение на долю секунды и вновь звенел с
прежней силой.
       Я поднял Грейсвандир, направив острие ему в грудь.
       – Ни шагу дальше! Я не хочу с тобой драться!
       Он встал в позицию и произнес только одно слово:
       – Убийца!
       Затем неуловимым движением он отбил мою шпагу далеко в сторону. Я
блокировал прямой удар и сделал выпад, который Бенедикт небрежно
отпарировал, продолжая наступать.
       – Не понимаю, – сказал я, отражая атаку. – Я давно никого не убивал.
Тем более в Авалоне.
       Очередное перерубленное деревце начало падать, и Бенедикт чуть было
меня не достал. Я успел отскочить в последнюю секунду.
       – Убийца! – повторил он.
       – Я не понимаю, о чем ты говоришь.
       – Лжец!
       Я уперся ногами в землю и перестал отступать. Черт побери! Какая
бессмыслица – умирать из-за поступка, которого ты не совершал! Я стал
фехтовать быстрее, пытаясь найти незащищенное для атаки место.
       Такого места не существовало.
       – По крайней мере скажи, в чем дело! – вскричал я. – Прошу тебя!
       Но Бенедикт, видимо, сказал все, что хотел. Он продолжал идти вперед,
и я вновь вынужден был отступить. Фехтовать с Бенедиктом было все равно,
что драться с горной лавиной. Я подумал, что он сошел с ума, но легче от
этого мне не стало. Если б на его месте оказался кто-нибудь другой, потеря
рассудка рано или поздно заставила бы его допустить ошибку. Но рефлексы
моего брата вырабатывались на протяжении многих веков, и я был искренне
убежден, что движения Бенедикта останутся столь же уверенными и
отточенными, даже если ему вырежут мозжечок.
       Мое внимание было настолько поглощено поединком, что я не заметил,
как в него вмешался Ганелон.
       Издав боевой клич, он накинулся на Бенедикта сзади и прижал его руку
со шпагой к туловищу.
       Пожелай я убить Бенедикта в этот момент, у меня ничего не получилось
бы, поскольку Ганелон недооценил силу и ловкость моего брата.
       В мгновение ока он отклонился вправо, прикрываясь Ганелоном как
щитом, и ударил его обрубком правой руки в висок. Подхватив обмякшее тело,
он что было сил швырнул его в мою сторону. Я еле успел отскочить, а
Бенедикт подобрал с земли оброненную шпагу и снова кинулся в наступление.
Краешком глаза я увидел, что Ганелон неподвижно лежит шагах в десяти от
меня.
       И вновь я лишь парировал атаки, продолжая отступать. Про запас я
держал одну маленькую хитрость, хотя мне прискорбно было думать, что она
не удастся и тогда Эмбер лишится своего законного владыки.
       К сожалению, фехтовать с левшой всегда труднее, чем с правшой. Тут
мне не повезло, потому что я должен был кое-что проверить, а излишне
рисковать не хотел. Впрочем, выхода у меня не было.
       Сделав шаг назад и очутившись вне пределов досягаемости его шпаги, я
отклонил корпус и бросился в атаку. Это был до тонкости рассчитанный
маневр, но результат получился совершенно неожиданным (я до сих пор
убежден, что мне просто повезло), потому что мне удалось пробить его
защиту и задеть мочку уха. Я попытался развить успех, но к Бенедикту было
не подступиться. Он даже не обратил внимания на эту пустяковую царапину,
хотя кровь капала на плечо. Впрочем, мне тоже не стоило отвлекаться по
пустякам.
       Я сделал то, что должен был сделать и чего боялся. Я чуть-чуть
открылся, зная, что он мгновенно воспользуется моей оплошностью и нанесет
прямой удар в сердце.
       Я не ошибся. Мне до сих пор не хочется вспоминать, как близок я был
тогда к смерти.
       И вновь я начал отступать, выбираясь на открытое место. Я только
защищался, не проводя ни одной атаки, делая вид, что ничего не могу
придумать.
       Затем я опять открылся точно как же, как в первый раз, и опять
остановил Бенедикта в самый последний момент, а он стал теснить меня с
удвоенной силой, прижимая к обочине Черной Дороги.
       Тут я наконец перестал отступать, уперся ногами в землю и постепенно
стал менять положение тела, стремясь очутиться именно там, где задумал.
Мне придется сдерживать его атаки несколько мгновений, чтобы он встал...
       Это были очень неприятные мгновения, но я бился отчаянно, так как
терять мне было нечего.
       Затем я опять открылся.
       Я знал, что меня ждет все тот же прямой укол в сердце, и поэтому
приготовился заранее. Не дожидаясь конца атаки, я слегка ударил по его
шпаге, отбивая ее в сторону, спружинил ноги и прыгнул назад, оказавшись на
Черной Дороге. В ту же секунду я вытянул Грейсвандир во всю длину руки,
почти касаясь плеча Бенедикта.
       Он сделал то, на что я надеялся. Пренебрежительно отбив мою шпагу, он
шагнул вперед...
       ...И вступил на полянку черной травы, которую я перепрыгнул.
       Сначала я даже не осмелился поглядеть вниз. Я стоял и дрался, не
отступая ни на шаг, предоставив флоре возможность осуществить свой
замысел.
       Прошло не меньше минуты, прежде чем Бенедикт понял, что с ним
произошло нечто непонятное. Он попытался передвинуть ноги, и на лице его
появилось сначала изумление, потом беспокойное выражение. Трава выполнила
свою миссию.
       Правда, я сомневался, что ей удастся долго удержать Бенедикта, и
поэтому я отбежал в сторону и снова через нее перепрыгнул, теперь в
обратном направлении. Бенедикт попытался повернуться, но ноги его до самых
колен были как в тисках, и он покачнулся, с трудом удержав равновесие.
       Я остановился за его спиной. Один выпад – и мой брат стал бы
покойником, но, естественно, сейчас в этом не было необходимости.
       Он перекинул руку со шпагой через плечо и постепенно начал
высвобождать левую ногу, напряженно следя за каждым моим движением.
       Я сделал шаг вправо и ударил его клинком Грейсвандир плашмя по шее.
       Бенедикт застыл на месте, слегка оглушенный, и тогда я подошел к нему
вплотную и стукнул костяшками пальцев по почке, а когда он согнулся –
снова по шее, на этот раз кулаком. Бенедикт упал как подкошенный, а я
вытащил шпагу из его руки и отбросил далеко в сторону. Кровь продолжала
течь из мочки уха моего потерявшего сознание брата, создавая впечатление
какой-то экзотической серьги.
       Я отложил Грейсвандир, схватил Бенедикта под мышки и оттащил от
Черной Дороги. Трава сопротивлялась изо всех сил, но я напряг мускулы и
одержал верх.
       Очнувшийся Ганелон, хромая, подошел ко мне и уставился на Бенедикта.
       – Это – воин! – воскликнул он. – Да, это – воин! Что вы собираетесь с
ним делать?
       Я поднял Бенедикта на руки.
       – Отнести к фургону. А ты подбери, пожалуйста, наши шпаги.
       – Хорошо.
       Я пошел по дороге и, поравнявшись с фургоном, бережно положил
Бенедикта под высокое дерево, росшее на обочине. Слава богу, он так и не
пришел в в сознание и тем избавил меня от лишних хлопот.
       Когда Ганелон вернулся, я вложил шпаги в ножны, а потом попросил его
развязать несколько коробок и принести мне веревки. Он отправился
выполнять мое поручение, а я быстро обыскал Бенедикта и нашел то, что
искал.
       Мы крепко привязали Бенедикта к стволу дерева, стреножили черного
коня у ближайшего куста и повесили на тот же куст шпагу, напоминавшую
косу.
       Затем я забрался на козлы, а Ганелон сел рядом.
       – Вы решили оставить его здесь? – спросил он.
       – Временно.
       Я встряхнул вожжами, и мы плавно покатили по дороге. Ганелон не
утерпел и оглянулся.
       – Ваш брат все еще без сознания, – сообщил он и, помолчав добавил: –
никто не мог так запросто меня бросить. Одной левой.
       – Именно поэтому я приказал тебе ждать меня у фургона, а не лезть в
драку.
       – А что с ним теперь будет?
       – Я позабочусь о Бенедикте.
       – Значит, за него можно не беспокоиться?
       Я кивнул.
       – Это хорошо.
       Примерно через две мили я остановил лошадей и спрыгнул на землю.
       – Не удивляйся, что бы ни случилось, – сказал я Ганелону. – Я
постараюсь, чтобы Бенедикту оказали помощь.
       Я сошел с дороги, встал в тени деревьев и вытащил колоду карт,
которую, естественно, Бенедикт всегда носил с собой. Быстро просмотрев ее,
я выбрал карту Жерара, а остальные положил обратно в деревянный ящичек с
инкрустацией слоновой костью на крышке и обитый изнутри шелком. Бенедикт
бережно относился к вещам.
       Я держал перед собой карту Жерара и смотрел на нее.
       Через некоторое время она стала теплой на ощупь, изображение
зашевелилось. Я почувствовал присутствие Жерара. Он был в Эмбере и шел по
одной из улиц, которую я сразу узнал. Он был очень на меня похож, только
подбородок чуть больше выдавался вперед, а тело казалось необычайно
мощным. Я заметил, что Жерар отпустил бороду.
       Он резко остановился и уставился на меня.
       – Корвин!
       – Да, Жерар. Ты прекрасно выглядишь.
       – Твои глаза! Ты видишь!
       – Да, я вижу.
       – Где ты?
       – Приходи в гости, узнаешь.
       Он прищурился.
       – Никак не могу, Корвин. Извини, но сегодня я занят.
       – Речь идет о Бенедикте. Насколько я знаю, только ты можешь ему
помочь.
       – Бенедикту?! У него что-нибудь случилось?
       – Да.
       – Тогда почему он сам ко мне не обратился?
       – У него нет такой возможности.
       – Что ты имеешь в виду?
       – Слишком долго объяснять. Поверь, Бенедикту необходима твоя помощь.
       Он закусил нижнюю губу.
       – А сам ты не можешь ее оказать?
       – Нет.
       – А я могу?
       – Безусловно.
       Он взялся за эфес шпаги.
       – Мне бы не хотелось думать, что ты решил заманить меня в ловушку,
Корвин.
       – Я говорю правду. Если б я хотел тебя обмануть, то придумал бы
историю куда более убедительную.
       Он тяжело вздохнул.
       – Хорошо.
       – Жду тебя, – сказал я и протянул руку.
       Он кивнул. Сделал шаг вперед. Хлопнул меня по плечу. Улыбнулся.
       – Корвин. Я рад, что у тебя есть глаза.
       Я отвернулся.
       – Спасибо.
       – Кто это в фургоне?
       – Друг. Его зовут Ганелон.
       – А где Бенедикт? Что случилось?
       Я махнул рукой.
       – Примерно в двух милях отсюда, у самой обочины. Он крепко привязан к
дереву.
       – Тогда почему ты здесь?
       – Скрываюсь от погони.
       – Кто за тобой гонится?
       – Бенедикт. Это я связал Бенедикта, а его коня стреножил рядом.
       Жерар нахмурился.
       – Не понимаю.
       Я покачал головой.
       – Произошло какое-то недоразумение. Бенедикт не пожелал меня
выслушать, и мы скрестили шпаги. Мне удалось оглушить его и привязать к
дереву. Я не мог поступить иначе, потому что, придя в сознание, он тут же
накинулся бы на меня еще раз. Но в беспомощном состоянии его тоже нельзя
оставить, поэтому я позвал тебя. Пожалуйста, освободи Бенедикта и отведи
его домой.
       – А ты что собираешься делать?
       – Убраться отсюда как можно скорее и скрыться на отражениях. Ты
окажешь нам обоим большую услугу, если уговоришь Бенедикта прекратить
преследование. Я не хочу с ним драться.
       – Понятно. Может, все-таки расскажешь мне, что случилось?
       – Сам не пойму. Он назвал меня убийцей. Даю тебе честное слово, что
за все время пребывания в Авалоне я никого не убивал. Пожалуйста, передай
это Бенедикту. У меня нет причин тебе лгать, и я клянусь, что говорю
правду. Есть еще одно обстоятельство, из-за которого он мог меня
возненавидеть. Если Бенедикт упомянет о нем, скажи, чтобы он серьезно
поговорил с Дарой. Она все ему объяснит.
       – Что именно?
       Я пожал плечами.
       – Если Бенедикт заведет этот разговор, ты все узнаешь. Если нет,
позабудь о том, что я тебе рассказал.
       – Значит, с Дарой?
       – Да.
       – Хорошо, я выполню твою просьбу... Послушай, как тебе удалось бежать
из Эмбера?
       Я улыбнулся.
       – Праздное любопытство? Или ты готовишься к худшему?
       Он ухмыльнулся.
       – Хотелось бы знать, на всякий случай.
       – Увы, брат мой! Мир не подготовлен к этому знанию. Если б я кому
сказал, то только тебе, но ты ничего не выиграешь, а мне оно может
пригодиться в будущем.
       – Иными словами, ты нашел способ появляться в Эмбере и исчезать из
него, когда тебе вздумается. Что ты намерен предпринять, Корвин?
       – А ты как думаешь?
       – Ответ, естественно, напрашивается сам собой. Не знаю, что и
сказать. Я в растерянности.
       – Почему?
       Он указал в сторону Черной Дороги.
       – Она доходит уже до подножья Колвира. Разнообразные твари используют
ее для нападения на Эмбер. Мы защищаемся и всегда побеждаем, но они
атакуют все чаще, все яростнее. Сейчас не время думать о троне, Корвин.
       – Наоборот. Самое время о нем подумать.
       – Ты говоришь о себе, а я – о благополучии Эмбера.
       – Эрик справляется со своими обязанностями?
       – Безусловно. Я же сказал, что мы всегда побеждаем.
       – Я не о том. Он пытался выяснить причину возникновения Черной
Дороги?
       – Я и сам прошел по ней довольно большое расстояние.
       – И?...
       – Мне не удалось дойти до конца. Ты ведь знаешь, что чем дальше от
Эмбера, тем непонятнее становятся отражения?
       – Да.
       – ...А потом ты теряешь над ними контроль и постепенно сходишь с ума?
       – Да.
       – ...За этими отражениями лежит царство хаоса. Я убежден, что дорога
ведет туда, Корвин.
       – Значит, мои опасения подтверждаются, – сказал я.
       – Вот почему, независимо от того, склоняюсь я на твою сторону или
нет, мне хочется, чтобы ты отказался от осуществления своих планов.
Безопасность государства – прежде всего.
       – Понятно. Будем считать, что наш разговор закончен.
       – Какое решение ты принял?
       – Ты ведь не знал моих планов, поэтому нет смысла говорить, что они
остались неизменными. И тем не менее они остались неизменными.
       – Я не уверен, что хочу пожелать тебе удачи, но счастья желаю от всей
души. Я рад, что ты снова видишь. – Он крепко пожал мне руку. – А теперь
пойду к Бенедикту. Я правильно тебя понял? С ним все в порядке?
       – Безусловно. Я лишь оглушил его. Не забудь передать то, о чем
просил.
       – Не забуду.
       – И отведи его в Авалон.
       – Постараюсь.
       – Что ж, до свидания, Жерар.
       – До свидания, Корвин.
       Он повернулся и пошел по дороге. Я смотрел ему вслед, пока он не
скрылся за поворотом, затем положил его карту в колоду, забрался на козлы
и вновь поехал по дороге, ведущей в Антверпен.




       8



       Я стоял на вершине холма, поросшего кустарником, и смотрел на дом.
Настроение у меня было скверное.
       Я и сам не знал, что ожидал увидеть. Пожарище? Машину у подъезда?
Счастливое семейство, отдыхающее на веранде, меблированной красным
деревом? Вооруженную охрану?
       Крыша дома прохудилась в нескольких местах и требовала срочного
ремонта. Лужайка заросла. Странно еще, что в доме было выбито всего одно
окно, да и то сзади.
       Итак, на первый взгляд, дом выглядел брошенным. Я задумался.
       Расстелив на земле куртку, я уселся на ее и закурил. Других домов
поблизости не было.
       За алмазы я получил около семисот тысяч долларов, и на заключение
сделки ушло полторы недели. Из Антверпена мы переехали в Брюссель, и
несколько вечеров провели в Rue de Char et Pain, где и встретились с
нужным мне человеком.
       Выслушав мой заказ, Артур крайне удивился. Бывший офицер ВВС,
невысокий, худой, с аккуратно подстриженными усиками, он прервал меня в
самом начале разговора и, поминутно качая головой, засыпал вопросами о
доставке. Когда речь клиента звучала невразумительно, Артур всегда
волновался. Больше всего на свете его беспокоило, что неприятности с
оружием могут произойти во время или сразу после доставки. Он почему-то
считал, что это подрывает его авторитет, и обычно бывал куда услужливее
других, когда речь шла о транспортировке. Мои планы его взволновали по той
простой причине, что у меня их вообще не было.
       Дело в том, что для соглашений подобного рода требуется сертификат,
подтверждающий, что государство "Х" действительно заказало военную технику
и имеет право на экспорт из страны-изготовителя. Документ этот придает
соглашению официальный характер, даже если всем ясно, что оружие
отправится в государство "Y", как только пересечет границу. Так уж
повелось, что за определенную плату можно заручиться поддержкой
представителя посольства государства "Х" – желательно того, у кого есть
родственники или друзья в министерстве обороны, готовые подписать
сертификат. Он стоит очень дорого, но я уверен, что Артур в одну секунду
назвал бы и сумму, и людей, к которым надо было обратиться.
       – И все-таки как вы собираетесь переправить груз? – в который раз
задавал он вопрос, звучавший в разных вариантах. – Как вы доставите его к
месту назначения?
       – Пусть это вас не беспокоит. Я обо всем позабочусь.
       Артур опять покачал головой.
       – Не мелочитесь, полковник. На этом не следует экономить. – (для него
я был полковником – сам не знаю почему – со времени нашей первой встречи,
лет двенадцать назад.) – нет, не следует. Сэкономив несколько долларов, вы
рискуете потерять все и нажить кучу неприятностей. Послушайте, что я вам
скажу: есть у меня на примете молодой представитель африканской
республики, который очень недорого берет...
       – Нет. Мне нужно только оружие.
       Во время нашей беседы Ганелон молча сидел и дул пиво. Рыжая борода и
разбойничье выражение на лице моего спутника выглядели впечатляюще. Он ни
слова не понимал по-английски, но строго следовал моим инструкциям и
изредка обращался ко мне на языке тари. Чистое мальчишество. Бедный старый
Артур был прекрасным лингвистом, и ему очень хотелось выяснить, для кого
предназначается оружие. Когда я болтал с Ганелоном о всяких пустяках,
Артур из кожи лез вон, пытаясь определить, на каком языке мы
разговариваем. В конце концов он начал многозначительно кивать, как будто
ему это удалось, а затем вытянул шею и сказал:
       – Я читаю газеты, полковник. И не сомневаюсь, что эти ребята могут
дать вам гарантии. Все же...
       – Нет, – перебил я. – Поверьте, когда я получу от вас автоматические
ружья, они просто исчезнут с лица земли.
       – Вы шутите. Даже я не знаю, где выполнят ваш заказ.
       – Это не имеет значения.
       – Хорошо, что вы уверены в себе. Но упрямство... – Он пожал плечами.
– впрочем, дело ваше.
       Когда я объяснил, какие мне нужны патроны, Артур решил, что я
окончательно свихнулся. Он уставился на меня, забыв покачать головой.
Прошло минут десять, прежде чем мне удалось уговорить его хотя бы
взглянуть на расчеты. За это время он пришел в себя и качал головой изо
всех сил, невнятно бормоча о серебряных пулях и невзрывающихся капсюлях.
       Наш спор разрешил самый неподкупный судья: наличные. Убедившись, что
я непреклонен, Артур обрисовал мне ситуацию. Заказать и получить ружья
несложно, купить грузовики – не проблема, но изготовление нужных мне
патронов и капсюлей будет стоить бешеных денег. И вообще он не уверен, что
военный завод согласится выполнить подобный заказ. Когда я сказал, что
готов заплатить любую сумму, он расстроился еще больше. Если я могу
позволить себе роскошь экспериментировать с патронами, которые не
стреляют, и капсюлями, которые не детонируют, почему бы мне не приобрести
сертификат...
       Нет, ответил я, и еще раз нет. Кажется, мы уже договорились, напомнил
я ему.
       Он вздохнул и дернул себя за ус. Затем кивнул. Конечно, конечно.
Будет так, как я решил.
       Цену он заломил баснословную. Естественно. Если я не сошел с ума –
значит, мне подвернулось выгодное дельце. Хоть его и заинтересовал мой
заказ, он больше ни о чем не спрашивал, видимо, боясь быть замешанным в
какую-нибудь неприглядную историю. Более того, как только ему удалось
договориться с военным заводом (как выяснилось, в Швейцарии), он тут же
свел меня с его представителем, получил комиссионные и был таков.
       Мы с Ганелоном прибыли в Швейцарию по фальшивым паспортам. Он стал
немцем, а я – португальцем. Мне, собственно, было наплевать на запись в
паспорте, лишь бы фальшивка не подвела, но Ганелону я выбрал
национальность с определенной целью. Во-первых, ему легко давался немецкий
язык, а во-вторых, в Швейцарии всегда полным-полно немцев-туристов. По
моему совету Ганелон говорил, что родился и вырос в Финляндии.
       В течение трех недель я следил за тем, как выполняется мой заказ, и
остался доволен результатами. Серебро, кончено, стоило очень дорого. Быть
может, я перестарался, но что там ни говори, этот металл слишком часто
оказывал мне услуги в Эмбере, а деньги никогда не были для меня проблемой.
К тому же нет лучше пули – кроме золотой – для короля. И если я убью
Эрика, может, кто и крикнет: "Слава павшему величию!" Будьте
снисходительны ко мне, братья.
       Убедившись, что заказ будет выполнен в срок, я отправил Ганелона
путешествовать, благо он пустился во все тяжкие, вжившись в образ финского
туриста. Он отбыл в Италию с камерой на шее и отсутствующим выражением на
лице, а я сел в самолет и полетел домой, в штаты.
       Домой? Да. Я сидел на холме и смотрел на небольшой дом, в котором
прожил больше десяти лет. Я возвращался в него, когда попал в ту самую
автомобильную катастрофу, после которой начались мои мытарства.
       Я затянулся сигаретой. Тогда мое жилище не было столь запущенным. Я
всегда тщательно за ним следил; и дом, и участок были полностью оплачены.
Шесть комнат, гараж на две машины. Семь акров земли – практически весь
склон холма. Большую часть времени я проводил в одиночестве. Мне здесь
нравилось. Я любил возиться в мастерской, работать в уютном кабинете.
Интересно, висит на его стене гравюра Мори или ее украли? Она называлась
"Лицом к лицу", и на ней была изображена смертельная схватка двух воинов.
Хорошо бы ее увидеть. Впрочем, насколько я знал закон, то, что не
разворовали, должно было пойти с молотка для уплаты налогов штату
Нью-Йорк. Странно еще, что дом не продали. Я продолжал смотреть на него,
чтобы окончательно в этом убедиться. Спешить было некуда.
       С Жераром я связался сразу же по прибытии в Бельгию, а с Бенедиктом –
не рискнул. Я боялся, что он тут же нападет на меня, а мне не хотелось ни
сражаться с ним на шпагах, ни мериться силой воли.
       Жерар оглядел меня с головы до ног.
       – Корвин? Да...
       – Что с Бенедиктом?
       – Я нашел его там, где ты сказал. Он кинулся было тебя преследовать,
но мне удалось убедить его, что это бессмысленно. Пользуясь тем, что
Бенедикт долго был без сознания, я сказал, что ты уехал давным-давно.
Затем мы отправились в Авалон. Я остался на похороны, а сейчас иду в
Эмбер.
       – Какие похороны?
       – Ты действительно не знаешь?
       – Если б я знал, черт тебя побери, я бы не спрашивал!
       – Слуг Бенедикта убили. Он говорит, это сделал ты.
       – Нет. Чушь какая-то. Зачем мне убивать его слуг?
       – Когда Бенедикт вернулся, в доме никого не было. Он отправился на
поиски и обнаружил три трупа, а тебя и след простыл.
       – Понятно... Где он их нашел?
       – В небольшой рощице за садовым участком. Могила была совсем
неглубокой.
       Все верно... Лучше не говорить, что я видел эту могилу.
       – Но с чего он взял, что их убил именно я?
       – Бенедикт в недоумении, Корвин. Он никак не может понять, почему ты
не прикончил его, когда тебе представилась такая возможность. И он
поражен, что ты позвал меня на помощь.
       – Бенедикт несколько раз назвал меня убийцей, но... Ты передал ему
то, о чем я просил?
       – Да. Сначала он отмахнулся от меня, как от мухи, заявив, что ты
лжешь. Я сказал, что ты говорил искренне и настаивал на своей
невиновности. Это его сильно обеспокоило. Он спросил, верю я тебе или нет.
       – А ты мне веришь?
       – Проклятье, Корвин! Как я могу тебе верить или не верить? Мы так
давно не виделись, и вдруг ты... – он запнулся и, прищурившись, посмотрел
мне в глаза. – Тут что-то не так. Почему ты отдал предпочтение мне? Ведь у
тебя была полная колода.
       – Ты шутишь?
       – Я требую ответа на свой вопрос.
       – Хорошо. Ты – единственный, кому я доверяю.
       – И это все.
       – Нет. Бенедикт не хочет, чтобы в Эмбере о нем знали. Мне доподлинно
известно, что только вы с Джулианом были в курсе его дел. Я не люблю
Джулиана и не верю ему. С тебя довольно?
       – Почему ты решил, что мы с Джулианом знаем о Бенедикте?
       – Потому что вы жили в его доме после того, как Черная Дорога изрядно
вас потрепала. Я слышал об этом от Дары.
       – Да кто такая эта Дара, в конце концов?
       – Осиротевшая дочь старого слуги Бенедикта, которую он взял на
воспитание. Она гостила у него одновременно с вами.
       – И ты послал ей браслет. Ты также говорил о ней, когда вызвал меня к
Бенедикту.
       – Да, конечно. А в чем, собственно, дело?
       – Ни в чем. Я ее не помню. Скажи, почему ты так внезапно уехал?
Согласись, Бенедикт имел право думать, что ты виновен.
       – Я и был виновен... Но не в убийстве. Как ты считаешь, зачем я
приехал в Авалон? Ведь ты видел в фургоне коробки. Я действительно не
хотел встречаться с Бенедиктом, который наверняка поинтересовался бы, что
это такое. Черт побери! Если б я счел нужным бежать, то не потащил бы за
собой груженый фургон!
       – Что было в коробках?
       – Прекрати. Я не хотел говорить этого Бенедикту, не скажу и тебе.
Пусть наведет справки и выяснит, если ему больше нечего делать. Но от меня
он не услышит ни слова. Впрочем, теперь это не имеет значения. Главное,
что я достал в Авалоне одну вещь, не представляющую там особой ценности,
но необходимую мне для дела. Ты удовлетворен ответом?
       – Да. По крайней мере в нем есть смысл.
       – Тогда ответь мне на мой вопрос: ты считаешь, что я их убил?
       – Нет. Я тебе верю.
       – А Бенедикт?
       – Он не нападет на тебя, пока вы не объяснитесь. У него возникли
сомнения, в этом я уверен.
       – И то ладно. Спасибо тебе, Жерар. Мне пора.
       Я поднял руку.
       – Подожди, Корвин! Подожди!
       – В чем дело?
       – Как тебе удалось пересечь Черную Дорогу? Ты уничтожил огромный ее
участок в том месте, где проехал. Каким образом?
       – Лабиринт, – сказал я. – Если когда-нибудь ты попадешь на Черной
Дороге в беду, ударь по ней Лабиринтом изо всех сил. Ты ведь знаешь, как
иногда приходится держать его перед мысленным взором, когда отражения
начинают разбегаться в стороны и выходят из-под контроля?
       – Да. Но я пытался это сделать, и у меня ничего не вышло. Только
голова разболелась. Черная дорога не является отражением.
       – Ты прав и не прав. Я знаю, что она из себя представляет. А ты
слишком рано сдался. Я концентрировался на Лабиринте до тех пор, пока
голова моя, казалось, не раскололась от боли. Я чуть не потерял сознания,
и тогда раскололся окружающий меня мир. Не могу сказать, что ощущение было
из приятных, но результат налицо.
       – Я запомню, – сказал он. Ты собираешься объясниться с Бенедиктом?
       – Нет. Ничего нового он от меня не услышит. Теперь он немного остыл,
так что пусть сам во всем разберется. К тому же мне не хочется рисковать.
Поединок с Бенедиктом не входит в мои планы. И я воспротивлюсь всякой
попытке войти со мной в контакт.
       – Что будет с Эмбером, Корвин? Что будет с Эмбером?
       Я опустил глаза.
       – Не вставай на моем пути, когда я вернусь, Жерар. Поверь, у тебя нет
ни одного шанса помешать мне.
       – Корвин... Нет, подожди. Прошу тебя, одумайся. Не нападай сейчас на
Эмбер. Государство в опасности.
       – Мне очень жаль, Жерар. За последние пять лет я думал об этом
больше, чем вы все вместе взятые.
       – Что ж, тогда мне тоже жаль.
       – Извини, мне пора.
       Он кивнул.
       – До свидания, Корвин.
       – До свидания, Жерар.
       Через несколько часов солнце скрылось за холмом, наступили сумерки. Я
встал, отряхнул куртку, надел ее, потушил окурок и выкинул пустую
сигаретную пачку. Дом по-прежнему не подавал признаков жизни – пыльные
стекла не загорелись светом, выбитое окно осталось выбитым. Я медленно
пошел вниз по склону холма.
       Дом Флоры в Вестчестере был давно продан, чего и следовало ожидать. У
нее больше не было причин оставаться на отражении земля. Она успешно
справилась с ролью надсмотрщицы, получила обещанную награду и теперь жила
в Эмбере.
       Меня раздражала мысль о том, что флора все время находилась рядом со
мной, а я об этом не знал.
       Я долго колебался, обдумывая, не поговорить ли мне с Рэндомом, и
пришел к выводу, что это бессмысленно. Я, конечно, с удовольствием
выслушал бы последние новости, но они никак не могли повлиять на ход
событий. Я был уверен, что могу доверять Рэндому, ведь он здорово мне
помог, и хотя его трудно было назвать альтруистом, он сделал для меня
больше, чем кто-либо другой. Сейчас Рэндом женился, и в Эмбере его не
любили, но терпели. Скорее всего он с радостью примет любое мое
предложение; но, взвесив все "За" и "Против", я решил поговорить с ним при
встрече.
       Я сдержал слово и противился всякой попытке контакта, а надоедали мне
по несколько раз на дню в течение первых двух недель. Затем меня оставили
в покое. Захотелось поживиться моими мыслями, дорогие братики? Слуга
покорный!
       Я подошел к дому сзади, протер стекло рукавом. Я вел наблюдение с
холма вот уже третий день, и мне казалось невероятным, что здесь
кто-нибудь живет. Все же...
       Я заглянул внутрь.
       Беспорядок был жуткий, половины вещей недоставало. Я обошел веранду и
подергал за ручку двери. Заперто. Я усмехнулся.
       Девятый кирпич снизу, четвертый сверху. Ключ никто не нашел. Я вытер
его о куртку, открыл дверь и вошел в дом.
       Повсюду лежал толстый слой пыли. В камине валялись банки из-под кофе,
ломаные бутербродницы и засохший кусок сосиски, а также разнообразные дары
природы, попавшие через трубу. Я закрыл заслонку.
       Из входной двери был выломан замок. Я налег на ее плечом и убедился,
что она забит изнутри. На стене в прихожей было написано неприличное
слово. Я пробрался на кухню. Там царил хаос. Все, что не украли, лежало на
полу. На линолеуме остались глубокие царапины, свидетельствующие, что
холодильник и электробатарею тащили волоком.
       Я попятился, вышел из кухни и направился в мастерскую. Пусто. Проходя
по дому, я с удивлением увидел в спальной кровать и два дорогих кресла.
       В кабинете меня ждал еще один приятный сюрприз: отсюда почти ничего
не вынесли, и письменный стол, как всегда, был завален всякой всячиной.
Закурив сигарету, я подошел к нему и уселся в кресло. Мои книги стояли на
полках. Никто не крадет книг, кроме старых друзей, а...
       Я не поверил своим глазам. Вскочив на ноги, я подошел почти вплотную
к стене, боясь ошибиться.
       Прекрасная гравюра Йошитоши Мори висела на прежнем месте – опрятная,
элегантная, страстная. Неужели никому не пришло в голову, что это – одна
из самых дорогих вещей...
       Опрятная?
       Я взглянул на раму, провел по ней пальцем.
       Слишком опрятная. Единственный предмет в доме, на котором не было ни
пыли, ни грязи.
       Я осмотрел раму тщательнейшим образом и, не обнаружив взрывных
устройств, снял ее с крюка и положил на подоконник. Участок стены, на
которой она висела, был пыльным и грязным.
       Я вернулся к столу и сел в кресло. Кому-то хотелось меня напугать, и
он своего добился. Этот кто-то забрал гравюру мори, содержал ее в чистоте
и порядке – за что я был ему крайне признателен, – а затем, совсем
недавно, повесил ее на старое место. Значит, меня здесь ждали.
       Но в таком случае зачем об этом предупреждать? Чтобы я скрылся? Чушь
какая-то. Если я попал в ловушку, она уже захлопнулась. Я вытащил пистолет
из кармана брюк и засунул его за пояс. Никто не мог знать, что я сюда
вернусь. Я и сам этого не знал. Трудно объяснить чувство, которое мною
руководило, когда я решил еще раз взглянуть на дом, в котором прожил всего
несколько лет.
       Допустим, неизвестный повесил гравюру мори на старое место, зная, как
она мне дорога, и лишь предполагая, что я за нею вернусь. Что ж, он
оказался прав. Но на меня никто не напал, а следовательно, это была не
ловушка. Что тогда?
       Сообщение. Важное сообщение.
       Какое? Где? И главное, кто?
       Самым надежным тайником в доме, если его не обнаружили, был сейф.
Посмотрим. Я подошел к противоположной стене, отодвинул деревянную панель,
набрал на циферблате код, сделал шаг в сторону и осторожно открыл дверцу
старой тростью, валявшейся на полу.
       Взрыва не произошло. Впрочем, я не сомневался, что его не будет.
       В сейфе лежали несколько сот долларов, письма, ценные бумаги,
расписки.
       И конверт. Плотный белый конверт, на самом видном месте.
       На конверте было написано мое имя.

       – Брат Корвин, – прочитал я на листке бумаги, – если ты читаешь это
письмо, значит мы все еще думаем более или менее одинаково, и я могу
предугадать твои поступки. Я благодарю тебя за одолженную гравюру мори –
насколько я понимаю, одну из двух причин, по которым ты можешь вернуться
на это отвратительное отражение. Мне очень не хочется отдавать ее, так как
наши вкусы тоже достаточно схожи, и она уже несколько лет украшает мои
покои. Пусть же ее возвращение послужит свидетельством моей доброй воли и
просьбой внимательно отнестись к тому, что я хочу тебе сказать. Я буду
откровенен, чтобы ты не сомневался в моей искренности, и поэтому не стану
извиняться за то, что я с тобой сделал. Я жалею только о том, что не убил
тебя сразу, когда мне представилась такая возможность. Тщеславие меня
сгубило. Зрение вернулось к тебе, но вряд ли этот факт что-либо изменит в
наших с тобой отношениях. Твое послание "Я вернусь" лежит сейчас на моем
письменном столе. Если бы его написал я, то обязательно вернулся бы. Так
как мы действительно очень похожи, я предвидел, что ты сдержишь слово, и
принял соответствующие меры. Ты никогда не был глуп, и я понимаю, что для
нападения на Эмбер ты собираешь большое войско. Я поплатился за былое
тщеславие и готов сейчас поступиться своей гордостью. Я прошу у тебя мира,
Корвин, – не ради себя, а ради благополучия государства. Существа из
отражений атакуют Эмбер большими силами, и я не могу разобраться, почему
так происходит. Против этих сил, самых страшных на моей памяти, вся семья
объединилась и принесла мне присягу в верности. Мне бы очень хотелось,
чтобы ты стал моим союзником и помог в битве за правое дело. Если ты
откажешься, прошу тебя, подожди нападать на Эмбер, забудь о своих планах
хотя бы на время. Если же ты решишь мне помочь, то я не требую, чтобы ты
признал меня законным монархом, – Согласись только, что я буду командовать
в течение этого кризиса. Тебе будут возданы все почести, приличествующие
твоему сану. Нам необходимо поговорить, чтобы ты понял, насколько серьезна
ситуация в Эмбере. Так как все мои попытки вызвать тебя не увенчались
успехом, вкладываю в конверт свою карту. Пожалуйста, воспользуйся ею. Ты,
конечно, можешь подозревать меня в неискренности, но я даю тебе честное
слово, что все сказанное мною – правда.
       Эрик, повелитель Эмбера.

       Я перечитал письмо и усмехнулся. Может, он считал, что проклятья не
имеют силы?
       Не выйдет, мой дорогой брат. Это, конечно, очень благородно с твоей
стороны – Вспомнить обо мне в тяжелый для тебя час (и я верю тебе, можешь
не сомневаться, потому что все мы – люди чести), – но встреча наша
произойдет согласно моему, а не твоему расписанию. Что же касается Эмбера,
то я не меньше тебя думаю о нем и сделаю для его процветания все, что
сочту нужным. Могилы полны людьми, которые, как и ты, считали себя
незаменимыми. Но я скажу тебе это не сейчас, а стоя лицом к лицу.
       Я сунул письмо и карту в карман куртки, затушил сигарету в грязной
пепельнице на столе. Затем снял с кровати в спальной чистую простыню и
завернул в нее моих воинов. Придется им подождать меня в каком-нибудь
безопасном месте.
       Проходя по дому, я задумался. Зачем же я все-таки пришел? Я вспомнил
людей, живших по соседству, своих старых знакомых. Интересно, справлялись
ли они обо мне? Этого я, конечно, никогда не узнаю.
       Наступила ночь, и на чистом небе появились первые звезды. Я запер за
собой дверь, положил ключ на старое место и забрался на холм.
       Стоя на его вершине, я оглянулся и посмотрел на дом, пустой и
одинокий, словно жестянка из-под пива, которую выбросили на обочину дороги
за ненадобностью. Повернувшись, я пошел через небольшое поле к дороге, на
которой оставил машину. Зря я оглянулся.




       9



       Мы с Ганелоном отбыли из Швейцарии на двух грузовиках. В Бельгии я
загрузил в них автоматические винтовки. Одно ружье весило всего десять
фунтов, значит, триста – полторы тонны, так что у нас осталось место для
канистр с горючим, запасных частей и провианта. Само собой, нам пришлось
срезать угол, меняя отражения, чтобы не попасться на глаза людям, которые
стоят на границе с единственной целью – создавать автомобильные пробки.
       Мы отправились в путь (я возглавил нашу скромную колонну). В
маленьких деревнях, раскиданных среди бурых холмов, навстречу нам
попадались лишь запряженные в телеги кони. Небо стало лимонно-желтым,
повсюду летали птицы без оперения. Мы ехали долго и несколько раз
натыкались на Черную Дорогу. Небо часто меняло цвет, местность была то
равнинной, то холмистой. Грузовики трясло на проселочных дорогах и
заносило на шоссе, гладких, как стекло. Мы перевалили через горы, обогнули
темно-вишневое море. Над нами бушевали бури, с земли поднимались густые
туманы.
       Я потратил почти весь день на поиски отражения (или отражения
отражения – в данном случае это не играло роли), в котором они жили.
       Да, да, те самые мохнатые существа невысокого роста с клыками и
когтями, которыми я когда-то командовал. Их чуткие пальцы были прямо таки
созданы, чтобы нажимать на курки. К тому же бедняги меня боготворили и
радовались моему появлению, как дети, хотя всего пять лет назад я повел на
верную смерть цвет их нации. Впрочем, с богов не спрашивают. Их любят,
чествуют и им поклоняются. Мохнатые существа очень огорчились, узнав, что
мне нужно всего несколько сот солдат. Я отказал тысячам и тысячам
добровольцев, хотя моральный аспект на этот раз меня не тревожил. В конце
концов, я всегда мог сказать, что преследую благородную цель: отомстить за
погибших товарищей и доказать, что гибель их была не напрасна.
Естественно, я так не думал, но мне всегда нравилось упражняться в
софистике. А может, мне следовало смотреть на них как на наемников,
которые получают плату в виде духовных ценностей. Одни сражаются за
деньги, другие – за веру, а результат один. Я готов был заплатить и тем и
другим.
       Впрочем, моим солдатам почти ничего не грозило – они были
единственными обладателями огнестрельного оружия. Правда, на их отражении
капсюли все еще не взрывались, и мне пришлось подыскать другое, похожее на
Эмбер. К сожалению, в соответствии с законом, которому подчиняются все
отражения, оно находилось в непосредственной близости от Эмбера, и я
нервничал всякий раз, когда моя маленькая армия отправлялась на
стрельбища, чтобы попрактиковаться. Вряд ли, кончено, сюда забредет один
из моих братьев, но на моей памяти происходили и не такие совпадения.
       Через три недели я решил, что мохнатые существа достаточно хорошо
подготовлены, и отдал приказ к выступлению. Прохладным солнечным утром мы
снялись с лагеря и пошли по отражениям: колонны солдат маршировали за
грузовиками. Моторы их начали работать с перебоями, но, слава богу, пока
не отказали.
       На этот раз я решил атаковать Колвир не с юга, а с севера. Я разбил
отряд на батальоны, и каждый солдат знал, что ему делать и какую позицию
занять, когда мы подойдем к вечному городу.
       Мы сделали привал, плотно позавтракали и продолжали идти вперед, а
голубое небо потемнело, совсем как в Эмбере. Каменистая равнина
закончилась; на черной плодородной земле росла зеленая трава, цвели кусты,
покачивали ветвями деревья. Воздух был свеж и прозрачен.
       К вечеру мы дошли до Арденского леса и разбили лагерь у
деревьев-великанов, выставив тройные караулы. Ганелон, вырядившийся в
костюм цвета хаки и нацепивший берет, долго сидел со мной рядом, изучая
карты местности, которые я ему чертил.
       До Колвира оставалось около сорока миль.
       Грузовики подверглись нескольким трансформациям и в конце концов
перестали заводиться. Мы столкнули их в овраг, прикрыли ветками и,
распределив патроны и продовольствие между солдатами, продолжали путь.
       Я решил идти через лес, который знал как свои пять пальцев. Дорога,
естественно, становилась длиннее, но безопаснее. За весь день мы не
увидели никого, кроме лис, оленей, зайцев и белок. Вдыхая упоительные
ароматы, глядя на изумрудно-зеленые с вкраплениями золота стволы деревьев,
я вспоминал более счастливые времена. Перед восходом солнца я забрался на
один из лесных великанов и посмотрел в сторону Колвира. Над некоторыми его
пиками бушевала гроза, над другими – висел густой туман.
       На следующее утро мы столкнулись с одним из патрульных отрядов, и
было непонятно, кто кого застал врасплох. Пальба началась сразу же. Я
сорвал голос, крича, чтобы прекратили стрелять без толку, но каждому не
терпелось опробовать оружие на живой мишени. В патруле было человек
двадцать, и никто не ушел живым. С нашей стороны потерь не было, лишь один
солдат по ошибке ранил другого, а может, он сам себя ранил – я так и не
разобрался в этом инциденте. Шуму мы наделали много, и я приказал
двигаться как можно быстрее, так как боялся, что поблизости могут быть
другие патрульные отряды.
       К вечеру мы покрыли довольно большое расстояние и сквозь просвет
деревьев увидели горы. Над их пиками все еще висели грозовые облака.
Мохнатые существа были опьянены первой победой и долго не могли
угомониться.
       Весь следующий день мы шли, не останавливаясь, успешно избежали
столкновений с двумя отрядами и разбили лагерь на высоте в полмили над
уровнем моря. Стоял туман, облака сгустились, предвещая штормовую погоду.
В эту ночь я спал плохо. Мне снились Лорен и горящая голова кошки.
       Мы продолжали двигаться так же быстро, как накануне, и дорога все
время шла в гору. Вдалеке гремел гром, воздух был насыщен электричеством.
       Проходя узким извилистым перевалом, я неожиданно услышал сзади
какие-то крики, а затем оружейные залпы. Подбежав к последней колонне, я
увидел столпившихся солдат, среди которых был Ганелон. Они смотрели на
землю и возбужденно переговаривались.
       Я подошел к ним и не поверил своим глазам. Никогда еще это чудовище
не появлялось так близко от Эмбера. Омерзительная тварь, примерно
двенадцати футов в длину, с человеческой головой на львиных плечах,
дергалась в предсмертных судорогах, прижимая широкие, как у орла, крылья к
окровавленным бокам и судорожно подергивая скорпионьим хвостом. Когда-то я
видел мантикору на острове в южном море, и при одном воспоминании о ней
испытывал чувство гадливости.
       – Она разорвала Ролла на куски, она разорвала Ролла на куски, – все
время повторял один из солдат.
       Останки Ролла лежали шагах в двадцати. Мы прикрыли его брезентовым
плащом и завалили камнями. Эта смерть послужила нам хорошим уроком. Люди
молчаливо продолжали путь, настороженно глядя по сторонам.
       – Ну и ну, – сказал Ганелон, шагающий теперь рядом со мной. –
интересно, эта мразь обладает человеческим разумом?
       – Не знаю.
       – У меня возникло какое-то странное чувство, Корвин. Как будто должно
произойти что-то страшное. Точнее я не могу выразить словами.
       – Понимаю.
       – Вы тоже это чувствуете?
       – Да.
       Он кивнул.
       – Может, на нас действует погода, – добавил я.
       Он вновь кивнул, но не так уверенно, как в первый раз.
       По мере нашего восхождения на гору небо темнело все больше, а гром
гремел, не умолкая. Поднялся сильный ветер, засверкали молнии. Тяжелые
массы облаков опустились на горные вершины. Над ними виднелись черные
силуэты, похожие на птиц.
       Ближе к вечеру на нас напала еще одна мантикора, а за ней – стая птиц
с клювами острыми, как лезвия бритв. Мы прикончили всех, не потеряв ни
одного человека, но с каждым часом моя тревога росла.
       Тучи сгущались, ветер усиливался. Стало совсем темно, хотя солнце еще
не село. В воздухе стоял такой туман, что нечем было дышать. Сапоги
скользили по мокрым камням.
       Через четыре мили, оказавшись на высоте в несколько тысяч футов над
уровнем моря, мы разбили лагерь на каменистом склоне горы и выставили
часовых. Не видно было ни зги, лишь сверкали молнии. Гром гремел, как
оркестр, играющий похоронный марш. Температура воздуха резко упала. Если б
не отсутствие дров, я рискнул бы и разрешил разжечь костры. Мы сидели на
холодных камнях, закутавшись в плащи, и ждали неизвестно чего.
       Мантикоры напали на нас через несколько часов – бесшумно и
стремительно. Мы потеряли шесть человек и уничтожили шестнадцать тварей. Я
даже не знаю, скольким удалось удрать. Перевязывая раны солдат, я
проклинал Эрика, недоумевая, из какого отражения он выкопал этих страшных
созданий.
       Туманным серым утром (больше похожим на вечерние сумерки) мы
двинулись в путь к Колвиру и, пройдя пять миль, повернули на запад. Я шел
одни из трех маршрутов, которыми можно попасть в Эмбер – наиболее удачным,
с моей точки зрения. Под непрерывные раскаты грома мы добрались наконец до
большого плато, от которого начиналась дорога в Гарнатскую долину.
       Когда я в последний раз ее видел, она представляла собой мрачную
картину, а сейчас и вовсе производила ужасающее впечатление. Черная дорога
тянулась по ней, доходя до основания Колвира. По всей длине, куда бы я ни
посмотрел, кипела битва. Всадники сшибались, кони падали, отряды пехоты
наступали, сталкивались, откатывались назад. Черные птицы, как хлопья
пепла, пролетали над их головами.
       На таком большом расстоянии я не мог рассмотреть, кто с кем
сражается. На какое-то мгновенье мне пришло в голову, что Блейз остался
жив и напал на Эмбер.
       Я быстро понял, что ошибаюсь. Отряды нападавших шли с запада, по
Черной Дороге. И теперь я отчетливо видел, что их сопровождали черные
птицы и какие-то звери с человеческими головами. Может, это были
мантикоры.
       Молнии били в них, и они горели, падали, взрывались. Но ни одна
молния не ударила в защищавшихся, и я вспомнил, что Эрик умеет управлять
драгоценным камнем правосудия. Когда-то его носил отец, создавая в Эмбере
погоду себе по вкусу, а пять лет назад с помощью того же камня Эрик разбил
нас с Блейзом наголову.
       Значит, темные силы оказались куда страшнее, чем я предполагал. Я
думал, между ними и Эмбером происходят мелкие стычки, небольшие сражения,
но никак не ожидал увидеть чудовищную битву у подножья Колвира. Черная
дорога буквально кишела нечистью.
       Ганелон подошел ко мне и остановился рядом. Некоторое время мы
молчали.
       – Что будем делать, Корвин? – спросил наконец он.
       – Нам надо спешить, – ответил я. – Сегодня ночью я хочу попасть в
Эмбер.
       После короткого отдыха мы вновь пустились в путь. Дорога уходила
вниз, идти стало легче. Буря, так и не принесшая дождя, свирепствовала,
молнии сверкали еще ярче, гром, гремел оглушительнее.
       В полдень я объявил последний привал – мы находились всего в пяти
милях от северных границ Эмбера. Нам приходилось кричать друг другу чуть
ли не в ухо – Иначе не было слышно, – и поэтому я не смог обратиться к
солдатам с речью. Пришлось передать по цепочке несколько напутственных
слов и объявить, что цель близка.
       Пока мои воины отдыхали, я взял пару бутербродов и отправился на
разведку. Примерно через милю, преодолев небольшой подъем, я остановился и
стал смотреть вниз.
       На склонах гор тоже кипела битва. Я спрятался за большой камень,
чтобы меня не увидели, и стал вести наблюдение. Эмберийцы сражались с
превосходящими их силами противника. Этим, видимо, и объяснялось наше
везение – ведь мы подошли к Эмберу незамеченными. Было ясно, что к
атакующим непрерывно прибывают подкрепления, причем не теми тремя
маршрутами, которые вели в Эмбер.
       Они летели с запада, как осенние листья, обрываемые ветром. Теперь я
видел, что это были не птицы, а крылатые, похожие на драконов, двуногие
создания, больше всего напоминавшие геральдических зверей на штандартах
древней земли.
       Многочисленные лучники Эмбера поражали драконов и их седоков на лету.
Молнии сверкали и чудовища загорались в воздухе. Но они прибывали
нескончаемым потоком, опускались на землю и вступали в бой.
       Я внимательно огляделся по сторонам, и в центре самого большого
отряда эмберитов, сражавшихся у подножья горы, увидел пульсирующий свет
драгоценного камня правосудия. Да, сомнений не оставалось. Он висел на
груди у Эрика.
       Я пополз вперед, продолжая наблюдать.
       Командир большого отряда одним ударом отрубил голову дракону, схватил
левой рукой седока, отшвырнул его футов на тридцать и тут же повернулся,
выкрикивая какой-то приказ. Это был Жерар. Он явно пытался обойти
нападавших и нанести удар с фланга. На противоположном склоне горы другой
отряд Эмберийцев проводит точно такой же маневр. Еще один мой брат?
       Судя по тому, что искусственно вызванная буря бушевала уже много
часов, сражение началось давно. И оно разгоралось – как в долине, так и на
склонах гор, – а с запада продолжали прибывать войска темных сил.
       Я колебался, не зная, что предпринять. Совершенно очевидно, я не мог
напасть на Эрика в тот момент, когда государству грозило полное
уничтожение. Разумнее всего было подождать, пока битва закончится, потому
что впоследствии Эрик не сможет оказать мне серьезного сопротивления. Я
глядел на поле боя, и в душу мою закрадывались сомнения. Похоже, исход
сражения был предрешен. Эмберийцы не могли его выиграть – тем более что к
врагу все время подходили подкрепления. Нападающие были сильны и
многочисленны, я не знал, располагает ли Эрик резервами. Если же он
окажется побежденным, мне придется отвоевывать Эмбер, который лишится
большинства своих защитников.
       Я ни секунды не сомневался, что небольшая армия может практически
мгновенно уничтожить как драконов, так и прочих тварей. Достаточно послать
(с помощью карты) по небольшому отряду каждому из моих братьев, и темным
силам придется несладко. Они ведь наверняка не предполагали, что их будут
расстреливать в упор из огнестрельного оружия.
       Я вновь посмотрел на поле боя и вновь убедился, что дела у Эмберийцев
идут хуже некуда. Итак, что произойдет в результате моего вмешательства?
Эрик не посмеет что-либо со мной сделать, и не только потому, что я спасу
его от поражения, но и потому, что многие испытывали ко мне чувство
симпатии, памятуя о выжженных глазах. Он, конечно, обрадуется победе, но
положению его не позавидуешь. Я окажусь в Эмбере, окруженный непобедимой
личной охраной. Общественное мнение будет целиком на моей стороне.
Интригующая мысль. И куда более гладкий путь к достижению цели, чем тот,
который я избрал и который неизбежно привел бы меня к убийству принца
Эмбера.
       Да будет так.
       Я почувствовал, что улыбаюсь. Скоро я стану героем.
       Должен, однако, сказать хоть несколько слов в свою защиту. Если бы
мне предстоял выбор между Эмбером, где правит Эрик, и Эмбером
уничтоженным, я, не колеблясь, принял бы точно такое же решение: атаковать
врага, напавшего на государство. Я никогда не смог бы ненавидеть тебя так
сильно, Эрик, если бы не любил Эмбер еще сильнее.
       Мохнатые существа отдыхали, а Ганелон стоял поодаль и что-то кричал
невесть откуда появившемуся всаднику.
       Когда я направился к ним, лошадь, которую я сразу узнал, повинуясь
твердой руке, пошла мне навстречу.
       – Какого черта ты здесь делаешь?! – вскричал я.
       Дара спешилась и посмотрела на меня, улыбаясь.
       – Мне необходимо в Эмбер, – ответила она.
       – Как ты сюда попала?
       – Вслед за дедом. По отражениям куда труднее идти самой, чем за
кем-то. Я это поняла.
       – Бенедикт здесь?
       Она кивнула.
       – Там, в долине. Он командует войсками. С ним Джулиан.
       Ганелон подошел и остановился рядом.
       – Она говорит, что следовала за нами несколько дней, – крикнул он.
       – Это правда? – спросил я.
       – Да. – Она вновь кивнула, продолжая улыбаться.
       – Но зачем?
       – Я должна пройти Лабиринт! Ведь ты идешь в Эмбер?
       – Естественно. К сожалению, по дороге мне встретилось небольшое
препятствие, которое называется война!
       – Что ты собираешься делать?
       – Выиграть ее!
       – Вот и прекрасно. Я подожду.
       Несколько долгих секунд я ругался всеми известными мне нецензурными
словами, одновременно обдумывая сложившуюся ситуацию. Затем спросил:
       – Где ты была, когда Бенедикт вернулся?
       Она перестала улыбаться.
       – Сама не знаю. После того как ты уехал, я отправилась прогуляться
верхом и вернулась поздно вечером. На следующий день я опять поехала
кататься и, когда стемнело, решила переночевать в лесу. Я часто так
делала. Утром, возвращаясь домой, я увидела с вершины холма, что дед
проезжает внизу. Я поскакала следом и почти сразу поняла, что мы двигаемся
по отражениям. Мне трудно сказать, сколько времени это заняло, потому что
ночь сменялась днем, а утро вечером, и в голове у меня все перепуталось.
Затем дед встретился с Джулианом в лесу, изображение которого я видела на
одной из карт, и они вместе отправились на север, где сейчас идет битва. –
она махнула рукой в сторону долины. – Вспомнив твои слова, я не посмела
самостоятельно вернуться домой по отражениям и несколько дней жила в лесу,
не зная, что мне делать. Затем я увидела твой отряд, поднимавшийся в гору.
Я сразу тебя узнала, но побоялась подойти – ведь до Эмбера было еще
далеко, и ты мог отправить меня обратно в Авалон, а я этого не хотела.
       – А я не верю, что ты говоришь мне всю правду. – Я посмотрел ей в
глаза. – Но у меня нет времени тобой заниматься. Мы сейчас уходим, а ты
останешься здесь. Так безопаснее. Я приставлю к тебе двух телохранителей!
       – Они мне не нужны!
       – Я не спрашиваю, что тебе нужно, а что нет. Будет так, как я сказал.
Я пошлю за тобой, когда сражение закончится.
       Я резко повернулся, подозвал двух солдат и приказал им остаться
охранять Дару. Лица их не озарились радостью.
       – Чем это вооружены твои люди? – спросила она.
       – Оставим разговоры на потом. Я занят.
       Отдав необходимые распоряжения, я построил отряды в колонны.
       – Немного же у тебя солдат, – заметила Дара.
       – Вполне достаточно. Увидимся позже.
       Мы пошли вперед – тем путем, который я только что разведал. Гром
прекратился, наступила тишина – тревожная, неприятная. Сумерки сгустились,
плотный туман укутывал, как сырое одеяло, дышать было нечем.
       По моему знаку отряд остановился, а мы с Ганелоном преодолели
небольшой подъем и забрались на мой старый наблюдательный пункт.
       Всадники на драконах покрыли весь склон горы и теснили Эмберийцев,
прижимая их к пропасти. Я поискал глазами Эрика, но ни его, ни
пульсирующего света драгоценного камня правосудия видно не было. Жерар
тоже куда-то исчез.
       – Кто из них враг? – спросил Ганелон.
       – Всадники на драконах. Веди сюда отряд. – Я поднял ружье к плечу. –
Скажи, чтобы убивали и наездников, и зверей.
       Ганелон удалился, а я прицелился в снижающегося дракона и выстрелил.
Он вспыхнул, камнем рухнул вниз и, ударившись о землю, покатился по склону
холма, теряя перья. Скоро я зажег уже три костра, а затем продвинулся
немного вперед, занял удобную позицию и открыл стрельбу.
       Хитрые твари быстро смекнули, что их уничтожают с тыла, и,
развернувшись, побежали в мою сторону. Скорость их бега была просто
фантастической. Я расстрелял все патроны, вставил новую обойму, и в это
время подоспел мой первый стрелковый батальон. Мы устроили самый настоящий
заградительный огонь и кинулись в атаку.
       Поняв, что у них нет ни одного шанса на успех, драконы начали
улепетывать со всех ног, но не могли взлететь без хорошего разбега, и мы
расстреливали их в упор. Горели они красиво.
       Скала, окутанная туманом, возвышалась слева от нас, вершину ее
скрывали облака. Создавалось впечатление, что мы стоим перед сказочным
замком с огромной башней. Легкий бриз рассеивал дым; склон горы покраснел
от крови.
       Мы продолжали наступать, стреляя, и Эмберийцы, сообразив, что им
пришли на помощь, тоже перешли в наступление, шаг за шагом удаляясь от
пропасти, к которой их теснил враг. В первых рядах сражался мой брат,
Каин. На мгновение глаза наши встретились, и он очертя голову бросился в
атаку, увлекая за собой остальных.
       Честно говоря, они нам здорово помешали, потому что в результате их
действий угол обстрела сильно уменьшился. К сожалению, с этим ничего
нельзя было сделать. Мы подошли ближе, не тратя даром ни одного патрона, и
противник обратился в бегство.
       Я начал спускаться к подножию горы, по направлению к большой группе
людей – Видимо, личной охране Эрика. Наверное, его тяжело ранили – иначе
невозможно было объяснить, почему прекратилась гроза.
       Краешком глаза я увидел, как сзади на меня надвигается огромная тень.
Отпрыгнув в сторону, я перекатился по земле и поднял ружье. Однако мой
палец не нажал на курок. Дара пронеслась мимо меня на галопе, а затем
повернула голову и засмеялась.
       – Черт тебя побери! – закричал я. – Немедленно вернись! Ты погибнешь!
       – Увидимся в Эмбере! – крикнула она в ответ и, пришпорив коня,
поскакала по тропинке.
       Я был в бешенстве, но помешать ей не мог. От души выругавшись, я
встал, отряхнулся и продолжал свой путь.
       Меня окликали по имени, головы поворачивались в моем направлении. Я
ни на кого не обращал внимания. Люди расступились, давая мне пройти.
       Я думаю, мы с Жераром увидели друг друга одновременно. Он стоял в
середине толпы на коленях и, когда я приблизился, молча поднялся на ноги.
Лицо его осталось бесстрастным.
       Мои догадки подтвердились. На земле лежал Эрик.
       Я подошел к ним вплотную, кивнул Жерару и наклонился, испытывая
какое-то странное волнение. Из глубоких ран на груди Эрика текла кровь,
заливая драгоценный камень правосудия, висевший на цепочке и продолжавший
пульсировать мягким светом. Глаза Эрика были закрыты, дыхание затруднено.
       Я опустился на колени, не в силах оторвать взгляда от пепельно-серого
лица, и попытался забыть о своей ненависти, чтобы хоть как-то понять
человека, который был моим братом и которому осталось жить считанные
минуты. Я познал чувство жалости, когда подумал, чего он лишается вместе с
жизнью, и захотел сказать что-нибудь хорошее; но в голову ничего не
приходило, кроме дурацкой фразы: "Он погиб, сражаясь за Эмбер". Все лучше,
чем ничего.
       Веки его задрожали, глаза открылись. Он смотрел на меня отсутствующим
взглядом, и в первую секунду я решил, что Эрик меня на видит. Я ошибся.
       – Корвин, – прошептал он, тяжело дыша. – Я знал, что это будешь ты.
Они избавили тебя от ненужных хлопот, верно?
       Я промолчал. Он заранее знал мой ответ.
       – Когда-нибудь наступит твой черед, – продолжал Эрик. – Тогда мы
окажемся в равных условиях. – Он усмехнулся шутке, и, видимо, зря, потому
что сразу же зашелся кровавым кашлем. Когда приступ закончился, он вновь
поглядел на меня. – Я чувствовал твое проклятье каждый день, каждый час,
каждую минуту. Тебе даже не пришлось умереть, чтобы оно сбылось. – Он
умолк и, словно прочитав мои мысли, слабо усмехнулся. – Не бойся. Я не
потрачу на тебя своего предсмертного проклятья. Я приберег его для врагов
Эмбера.
       И когда Эрик прошептал свое проклятье, я задрожал, услышав, что он
шепчет.
       И вновь мой умирающий брат посмотрел на меня и дотронулся до цепочки
на шее.
       – Камень... – с трудом произнес он. – Возьми его в центр Лабиринта,
поднеси к одному глазу. Сконцентрируйся... и смотри в него, как в окно...
Попытайся... спроецировать себя... внутрь. Ты не исчезнешь, но поймешь...
как им пользоваться.
       – Как?... – невольно вырвалось у меня, но я тут же прикусил язык. Он
ведь уже объяснил, что надо сделать. Зачем же лишать человека драгоценных
секунд жизни, задавая дурацкие вопросы.
       Но Эрик понял, что я имел в виду.
       – Записки Дворкина... под камином... в моей...
       Он зашелся во втором приступе кашля, и кровь хлынула у него из носа и
ушей. Внезапно он сел, набрав полную грудь воздуха, и глаза его бешено
засверкали.
       – Попробуй найти себе оправдание, как это удалось мне, ублюдок! –
вскричал он и, бездыханный, упал мне на руки.
       Несколько секунд я держал его тело, затем бережно опустил на землю. Я
закрыл ему глаза, почти машинально сложил его руки на груди поверх
потухшего камня правосудия, который мне не хотелось сейчас забирать. Потом
я встал и накрыл Эрика плащом.
       Повернувшись, я понял, что взгляды всех присутствующих устремлены в
мою сторону. Я увидел множество знакомых и незнакомых лиц... Людей,
которые смотрели, как однажды вечером меня, закованного в цепи, привели и
усадили за праздничный стол.
       Нет. Сейчас на время вспоминать прошлое. Надо выкинуть эту дурь из
головы... Стрельба прекратилась, и Ганелон сыпал приказами, пытаясь
навести в отряде хоть какой-то боевой порядок.
       Я пошел вперед.
       Мимо Эмберийцев, живых и мертвых, мимо Ганелона и мохнатых существ. Я
взобрался на вершину горы и посмотрел вниз.
       В долине кипела битва: ряды кавалерии накатывались один на другой,
словно волны бушующего моря, пехотинцы копошились, как муравьи в
муравейнике.
       Я достал колоду, вытащил карту Бенедикта и через несколько мгновений
увидел его самого, все на том же черном коне с красной гривой и красным
хвостом. Мой старший брат был в самой гуще сражения, и, невольно любуясь
его отточенными молниеносными движениями, я молчал, не желая ему мешать.
       – Жди, – коротко бросил он, почувствовав контакт.
       Двумя ударами шпаги он сразил и своего противника, и его лошадь и
стал постепенно отъезжать в сторону. Я заметил, что Бенедикт пользуется
удлиненными поводьями с петлей на конце, накинутой на культю правой руки.
Прошло не меньше десяти минут, прежде чем ему удалось выбраться в более
или менее безопасное место. Остановившись, он посмотрел на меня, явно
пытаясь разглядеть, что происходит за моей спиной.
       – Да, я на высотах, – сказал я в ответ на его невысказанную мысль. –
мы победили. Эрик пал в сражении.
       Он продолжал молча на меня смотреть. На лице его не дрогнул ни один
мускул.
       – Мы победили потому, – пояснил я, – что мой отряд был вооружен
автоматическими винтовками. Мне наконец удалось найти вещество, которое
заменяет порох в Эмбере.
       Бенедикт прищурился и кивнул. Он сразу понял, что это было за
вещество и откуда оно взялось.
       – Нам надо многое обсудить, – заметил я, – но первым делом необходимо
уничтожить врага. Если ты не прервешь контакт, я пошлю тебе несколько
солдат с ружьями.
       Он улыбнулся и произнес одно слово:
       – Поспеши.
       Я громко позвал Ганелона, который тут же откликнулся. Оказывается, он
стоял всего в нескольких шагах позади меня. Я приказал ему построить наш
отряд в цепь и привести сюда. Он кивнул и побежал по склону горы, на ходу
отдавая распоряжения.
       – Бенедикт, – нарушил я затянувшееся молчание, – Дара здесь. Ты не
заметил, но она шла за тобой по отражениям от самого Авалона. Я хочу...
       Губы его раздвинулись в недоброй усмешке.
       – Да кто такая эта Дара, в конце концов?! – крикнул он. – Ты все
время о ней говоришь, а я никогда о ней не слышал! Скажи мне! Я требую
ответа!
       Я слабо улыбнулся и покачал головой.
       – Притворяться бессмысленно, Бенедикт. Я все знаю. Не бойся, я никому
не сказал, что она твоя праправнучка.
       Рот его невольно открылся, а глаза расширились от изумления.
       – Корвин... Либо ты сошел с ума, либо жестоко ошибаешься. У меня нет
никакой праправнучки. И никто не мог идти за мной по отражениям по той
простой причине, что Джулиан срочно вызвал меня в Эмбер, и я, естественно,
воспользовался его картой.
       Ну конечно. Почему же я сразу не поймал Дару на вранье? Единственным
оправданием мне служило то, что я был слишком занят мыслями о предстоящем
сражении. Действительно, с какой стати Бенедикту тратить время попусту,
когда в его распоряжении находился куда более надежный и, главное, быстрый
способ передвижения?
       – Проклятье! – воскликнул я. – Она уже в Эмбере! Я позову Каина и
Жерара, чтобы они помогли тебе в пересылке отряда. Ганелона тоже возьми,
пусть командует под твоим началом.
       Оглянувшись, я увидел, что Жерар разговаривает с несколькими
придворными. Я крикнул, и, почувствовав в моем голосе отчаяние, он резко
поднял голову и сразу же побежал по склону горы.
       – Корвин! Что случилось?! – вскричал Бенедикт.
       – Не знаю! Но боюсь, что произойдет непоправимое!
       Я сунул карту Бенедикта подбежавшему Жерару.
       – Проследи за отправкой отряда. Рэндом во дворце?
       – Да.
       – На свободе или под арестом?
       – На свободе, но к нему приставлена охрана. Эрик не доверяет... Не
доверял ему.
       Я повернулся.
       – Ганелон, – приказал я, – делай то, что скажет Жерар. Он отправит
тебя в долину. Проследи, чтобы наши ребята выполняли все распоряжения
Бенедикта. Я ухожу в Эмбер.
       – Хорошо, – спокойно сказал он и пошел вместе с Жераром к солдатам,
уже построенным в цепь.
       Я вытащил из колоды карту Рэндома. В это минуту наконец-то начал
накрапывать обычный мелкий дождь.
       Изображение на карте ожило, зашевелилось.
       – Привет, Рэндом, – поздоровался я. – Узнаешь?
       – Где ты?
       – В горах. Половину сражения мы выиграли, и я только что послал
Бенедикту людей, чтобы уничтожить врага в долине. Мне нужна твоя помощь. Я
должен попасть во дворец.
       – Не знаю, Корвин... Эрик...
       – Эрик мертв.
       – Кто его преемник?
       – А ты как думаешь? Не медли, брат! Мне нужно во дворец!
       Он кивнул и протянул руку. Я сделал шаг вперед. Мы стояли на балконе
с белыми мраморными перилами. Небольшой сад внизу не радовал глаз обилием
цветов.
       Я покачнулся, и он схватил меня за руку.
       – Ты ранен!
       Я покачал головой, только сейчас чувствуя, как сильно устал.
Несколько ночей я провел без сна, а последующие события развивались так
стремительно...
       – Нет, – сказал я, глядя на свою окровавленную рубашку. – Это – кровь
Эрика.
       Он провел рукой по соломенным волосам и поджал губы.
       – Значит, ты все-таки убил его...
       – Нет. Когда мы встретились, он был при смерти. А сейчас пойдем со
мной! Это очень важно! Нам надо успеть!
       – Куда? Зачем?
       – В Лабиринт. Не могу ответить зачем – знаю только, что это
действительно очень важно. Пойдем!
       Мы вышли из комнаты, направляясь к ближайшей лестнице. Два стражника,
стоявших на верхней ее площадке, вытянулись по стойке смирно и не сделали
попытки остановить нас.
       – Я рад, что у тебя есть глаза, – сказал Рэндом. – Значит, меня не
обманули. А видишь ты так же хорошо?
       – Да. Я слышал, ты все еще женат?
       – Верно.
       Мы спустились на первый этаж и повернули направо. Поведение
стражников, стоявших на нижней площадке лестницы, ничем не отличалось от
поведения их товарищей.
       – Верно, – повторил он, следуя за мной к центру дворца. – Тебя это
удивляет, не правда ли?
       – Честно говоря, да. Я был уверен, что ты постараешься избавиться от
нее ровно через год, как только закончится срок твоего пребывания в Рембе.
       – Я тоже так думал. Но я полюбил ее. Полюбил по-настоящему.
       – В жизни всякое бывает.
       Мы миновали мраморную гостиную и очутились в длинном узком коридоре.
Полумрак, пыль кругом... Я невольно вздрогнул, вспомнив, в каком состоянии
находился, когда был здесь в последний раз.
       – И она меня любит, – не умолкал Рэндом. – Никто меня так не любил,
как Виала.
       – Я рад за тебя.
       Мы подошли к большой двери, почему-то открытой, за которой широкая
спиральная лестница уходила далеко вниз, и быстро начали спускаться по
ступенькам.
       – А я – нет, – возразил он, стараясь не отставать. – Мне совсем не
хотелось влюбляться. Ты же знаешь – мы были пленниками. Разве это жизнь
для женщины?
       – Зато теперь – худшее позади. Тебя ведь арестовали за то, что ты
решил отомстить за меня и попытался убить Эрика?
       – Да. Виала захотела разделить мою участь.
       – Я никогда этого не забуду, Рэндом.
       Мы уже не шли, а бежали, и фонари, расположенные в сорока футах один
от другого освещали нам путь. Бесконечные ступеньки... Лестничные
пролеты... Мы находились в гигантской пещере естественного происхождения,
которую никто и никогда не исследовал. Я невольно подумал об узниках,
томящихся в мрачных подземельях, и пообещал себе, что выпущу их на свободу
или назначу им не такое суровое наказание.
       Минута уходила за минутой; далеко внизу виднелись слабые отсветы
факелов.
       – Есть на свете девушка, – сказал я, – по имени Дара. У меня были
веские основания верить, что она – праправнучка Бенедикта, и не только
потому, что я услышал об этом из ее собственных уст. Я объяснил ей в
нескольких словах, что такое реальный мир, отражения и Лабиринт, и она
загорелась желанием немедленно попасть в Эмбер, чтобы пройти испытание,
которое прошли все мы. Видишь ли, до некоторой степени Дара уже умеет
управлять отражениями. Когда я видел ее в последний раз, она загоняла
коня, стремясь как можно скорее попасть в Эмбер. Но Бенедикт поклялся, что
у него нет никакой праправнучки. Я не хочу подпускать Дару к Лабиринту на
пушечный выстрел. Я должен допросить ее.
       – Странно, – задумчиво произнес Рэндом. – Очень странно. Ты прав.
Надо выяснить, в чем тут дело. Думаешь, она уже в Лабиринте?
       – Если нет, ждать придется недолго.
       Наконец мы спустились в полутемный зал пещеры, и я пошел к боковому
тоннелю. В это время Рэндом воскликнул:
       – Корвин! Подожди!
       Резко остановившись, я оглянулся, увидел, что он остался на нижней
площадке лестницы и быстро подошел к нему.
       Мне не пришлось задавать лишних вопросов. Рэндом склонился над
высоким бородатым мужчиной распростертым на полу.
       – Убит. Только что. Прекрасный удар шпаги. Очень тонкий клинок.
       – Пойдем!
       Мы побежали по тоннелю, в самый его конец. Седьмая дверь направо... Я
выхватил Грейсвандир из ножен, увидев, что эта громадная, каменная, обитая
металлом дверь распахнута настежь.
       Рэндом не отставал от меня ни на шаг.
       Мы очутились в большой комнате, похожей на танцевальный зал. Черный
гладкий пол блестел, как стекло. На полу был выложен узор, который
назывался Лабиринтом. Холодный огонь дрожал, сверкал и переливался,
непрерывно меняя очертания. Его ажурный рисунок почти целиком состоял из
кривых линий. Мы остановились на пороге, затаив дыхание.
       По Лабиринту кто-то шел. Как всегда, у меня по телу пробежали
холодные мурашки. Дара? Невозможно было различить фигуру, над которой
поднимались фонтаны искр. Но кем бы ни был человек, уже прошедший Великую
Дугу и приближавшийся к серии сложных поворотов, в жилах его текла
королевская кровь, потому что любого другого Лабиринт давно уничтожил бы.
       Огненная фигура того, кому осталось пройти Последнюю Вуаль,
непрерывно меняла очертания. Какие-то странные необъяснимые чувства
нахлынули на меня, сонмы образов промелькнули перед моим внутренним
взором. Потом Рэндом судорожно вздохнул, и я словно очнулся от
летаргического сна.
       Оно казалось то громадным, заполнившим собой всю комнату, то
крохотным и совсем незаметным. На мгновение оно стало хрупкой девушкой –
может быть, Дарой – со сверкающими распущенными волосами, но волосы
превратились в большие изогнутые рога на квадратной голове, и слышался
лишь стук копыт, когда их кривоногий обладатель преодолевал поворот за
поворотом. Затем оно превратилось в огромную кошку... безликую женщину...
крылатое существо изумительной красоты... горсть пепла.
       – Дара! – закричал я. – Это ты?!
       Мне ответило эхо. Тот, кто был в Лабиринте, тратил остатки сил,
срывая Последнюю Вуаль. Мышцы мои невольно напряглись, словно я чем-то мог
ему помочь.
       И наконец оно появилось.
       Да, это была Дара. Высокая и прекрасная. Величественная и ужасная в
одно и то же время. Мне показалось, что мозг мой разрывается на части.
Руки ее были подняты в страстном порыве, с губ лился нечеловеческий смех.
Я хотел отвернуться, но не смог пошевелиться. Неужели я действительно
обнимал, целовал, ласкал... это? Я не мог понять, что со мной происходит.
       Затем Дара поглядела на меня.
       – Милорд Корвин, теперь ты владыка Эмбера?
       Сам не знаю, как я нашел в себе силы ей ответить.
       – В определенной степени.
       – Хорошо! Тогда посмотри на меня! Се судьба твоя!
       – Кто ты? Что ты?
       – Этого ты никогда не узнаешь. Слишком поздно. Ты опоздал.
       – Не понимаю. Что ты имеешь в виду?
       – Эмбер будет разрушен.
       И Дара исчезла.
       – Какого черта! – воскликнул Рэндом. – Кто она такая?
       Я покачал головой.
       – Не знаю. Но должен узнать во что бы то ни стало, потому что теперь
нет для меня ничего важнее на свете.
       Он сжал мою руку.
       – Корвин... оно... она... говорила искренне. Думаешь, Эмбер можно
разрушить?
       Я кивнул.
       – Да.
       – Что ты собираешься делать?
       Я вложил Грейсвандир в ножны и отвернулся.
       – Укреплять мощь государства. Теперь у меня есть все, о чем я мечтал,
и я не собираюсь ждать, когда на нас нападут темные силы. Нет, я
постараюсь найти и уничтожить врага, прежде чем он сможет причинить вред
Эмберу.
       – Где ты собираешься его искать?
       Мы покинули помещение Лабиринта и зашагали по тоннелю.
       – Там, где начинается Черная Дорога.
       Мы пересекли пещеру, подошли к спиральной лестнице, на нижней
площадке которой лежал мертвец, и, окруженные полумраком, стали
подниматься по широким ступенькам.




–––––––––––––––––––––––––––––––-

Знак Единорога


       1



       Не обращая внимания на вопросительный взгляд конюха, я снял с седла
свой страшный груз и отдал ему коня. Плащ почти не скрывал того, что в нем
было завернуто. Я перекинул его через плечо и тяжелым шагом прошел к
заднему входу во дворец. Скоро ад потребует расплаты.
       Я обогнул плац и пошел по тропинке, ведущей в южный конец дворцового
парка. Чем меньше глаз, тем лучше. Все равно меня заметят, но идти через
главный вход, где всегда полно народу, еще хуже. Черт!
       Провались оно все! Будто мне до сих пор было мало хлопот! Но правду
говорят, наверное, что беда не ходит одна. Так сказать нарастание
процентов в нематериальной сфере.
       Вокруг фонтана, в дальнем конце парка, околачивалось несколько
бездельников. За кустами вдоль тропинки шагали двое стражников. Увидев
меня, они перекинулись парой слов и уставились в другую сторону. И
правильно сделали.
       И недели не прошло с тех пор, как я вернулся. Почти ничего еще не
ясно. Королевский двор Эмбера полон подозрений. И теперь эта смерть,
которая еще больше усложнит короткое и несчастное царствование Корвина I.
Мое царствование.
       Пора сделать то, что необходимо было сделать с самого начала. Но с
первых минут меня захлестнули дела. Не сказал бы, что я все это время
дремал. Просто я попробовал расположить свои дела в порядке их срочности и
действовал соответственно.
       Я пересек парк, вышел из тени под косые лучи солнца и поднялся по
широкой, изогнутой лестнице, войдя во дворец. Стражник у входа вытянулся в
струнку. Я направился к задней лестнице, поднялся на второй этаж, а затем
и на третий.
       Из своих апартаментов в коридор вышел мой брат Рэндом.
       – Корвин! – он вглядывался в мое лицо. – Что случилось? Я увидел тебя
с балкона и...
       – Зайдем к тебе! – ответил я, делая ему знак глазами. – Поговорить
надо. Прямо сейчас.
       Он колебался, рассматривая мою ношу.
       – Пойдем в другую комнату, ладно? – предложил он. – Здесь Виала.
       – Согласен.
       Рэндом пошел первым и распахнул дверь. Я вошел в маленькую гостиную,
отыскал подходящее местечко и положил тело на пол.
       Рэндом пристально смотрел на меня.
       – Ну, и что ты от меня хочешь?
       – Разверни и посмотри, – проронил я.
       Он встал на колени и откинул плащ, после чего снова набросил его.
       – Покойник, – заметил он, – ну и что из этого?
       – Ты плохо смотрел. Оттяни веко. Открой рот и взгляни на зубы.
Пощупай наросты на тыльных сторонах рук. Пересчитай фаланги пальцев. Потом
сам скажешь мне, в чем тут дело.
       Он проделал все, что я подсказал. Посмотрев на руки, он замер и
кивнул:
       – Да, припоминаю.
       – Припоминай вслух.
       – Тогда, в доме Флоры...
       – Тогда я увидел их впервые, – перебил его я. – Но нужен-то им был
ты. Я так и не понял, зачем.
       – Все верно. Я не успел рассказать тебе. Просто времени не было.
Странно... Откуда этот свалился?
       Я медлил, не зная, вытягивать ли из Рэндома его историю или
рассказать ему свою. Моя победила, потому что дело не терпело
отлагательств, да и своя рубашка всегда ближе к телу.
       Я вздохнул и опустился в кресло.
       – Только что мы лишились еще одного брата. Убит Каин. Я чуть-чуть
опоздал. Эта тварь... человек... уже добрался до него. Конечно, я хотел
взять его живым, но он дрался как черт. У меня не оставалось выбора.
       Рэндом тихо присвистнул и опустился в кресло напротив меня.
       – Понятно, – почти беззвучно прошептал он.
       Я внимательно посмотрел ему в лицо. Кажется, в уголках его глаз
притаилась улыбка, которая могла стать явной, если первым улыбнусь я.
Вполне вероятно...
       – Нет! – решительно возразил я. – Будь это моих рук дело, я бы все
устроил так, чтобы самому остаться в стороне. Я рассказал тебе все, как
было.
       – Верю, верю, – поспешил ответить он. – Где Каин?
       – Под дерном, возле Рощи Единорога.
       – Это подозрительно. Для других, по крайней мере.
       Я кивнул.
       – Знаю, пока что придется помалкивать. Труп я спрятал. Не могу же я
притащить его во дворец и отвечать на вопросы, пока мне не известны все
важные факты. Кстати, они у тебя в голове.
       – Ладно. Не знаю, важны ли эти факты, но они в твоем распоряжении. Но
ты мне тоже расскажешь все, ладно? Как это все произошло?
       – Это случилось сразу после обеда. Я поел в гавани с Жераром. Потом
Бенедикт через свою Карту доставил меня наверх. В своей комнате я
обнаружил записку, которую, очевидно, просунули под дверь. В записке
просили о тайной встрече, чуть позже в Роще Единорога. Записка была
подписана – "Каин".
       – Записка у тебя?
       – Да, – я вынул ее из кармана и протянул Рэндому. – Вот она.
       Он внимательно изучил записку и покачал головой:
       – Не уверен. Почерк, может быть, и его... Похоже, особенно если он
торопился. Но вряд ли...
       Я пожал плечами, забрал записку, сложил ее вдвое и засунул в карман.
       – Как бы то ни было, я попробовал связаться с ним через его Карту,
чтобы не ездить зря, но он не отвечал. Я догадался, что он не хочет
показывать, где находится. Видно, это ему было очень важно. Я взял коня и
поскакал вниз.
       – Ты говорил кому-нибудь, куда едешь?
       – Ни единой живой душе. Я решил дать коню размяться и скакал очень
быстро. Я не видел, как это произошло. На опушке с перерезанным горлом
валялся Каин, а в кустах неподалеку что-то мелькнуло. Я догнал этого
парня, бросился на него, завязалась драка и мне пришлось его прикончить.
На разговоры у нас не было времени.
       – Ты уверен, что это его рук дело?
       – Тут не ошибешься. Его след вел от Каина, на одежде была свежая
кровь.
       – Может, это его кровь?
       – Сам посмотри. Ран нет, я сломал ему шею. Конечно, я не забыл, где я
видел таких раньше, вот и притащил его к тебе. А пока ты еще не начал
рассказывать, вот тебе еще кое-что. На сладкое. Бери.
       Я вытащил вторую записку и передал ее Рэндому.
       – Обнаружил ее на теле этого гада. Наверняка, он забрал ее у Каина.
       Рэндом прочел записку и отдал ее мне.
       – От тебя Каину с просьбой о встрече в том же месте. Дела, что и
говорить.
       – Да, говорить нечего. И почерк похож на мой. По крайней мере, с
первого взгляда.
       – Я вот думаю, что было бы, если бы первым приехал ты?
       – Скорее всего, ничего. Они хотят выставить меня убийцей, а для этого
я им нужен живым. Все дело в том, чтобы он оказался на месте раньше меня.
Если бы я приехал раньше Каина, все дело сорвалось бы.
       Рэндом кивнул:
       – Для того, чтобы все так точно рассчитать, кое-кто должен быть на
месте действия, во дворце. У тебя есть подозрения?
       Я хмыкнул, взял сигарету, закурил и хмыкнул еще раз.
       – Я только что вернулся. Ты все время был здесь. Кто сейчас больше
других ненавидит меня?
       – Нескромный вопрос, Корвин, – заявил Рэндом. – Каждый что-то против
тебя имеет. Я бы выбрал Джулиана, но тут это отпадает.
       – Почему?
       – Они с Каином много лет были в прекрасных отношениях. Жаль ты не
видел их вместе. Друг без друга шагу ступить не могли, всюду вместе. А
если и по отдельности, то ненадолго. Водой не разольешь. Джулиан ничуть не
изменился, такой же холодный, мелочный и злобный. Но если он кого-то и
любил, то это Каина. Нет, он не пожертвовал бы им, даже чтобы добраться до
тебя. В конце концов, если уж ему стало невтерпеж, он мог найти кучу
других способов.
       Я вздохнул.
       – Кто следующий?
       – Не знаю, честное слово, не знаю.
       – Хорошо. И что теперь будет, как ты думаешь?
       – Ты попался, Корвин. Что бы ты ни утверждал, все подумают, что это
сделал ты.
       Я кивнул в сторону трупа. Рэндом отрицательно покачал головой.
       – Подумаешь, вытащил из отражении какого-то болвана, чтобы все
свалить на него.
       – Понимаю, – промолвил я. – Странно, что я возвратился в Эмбер в
самое выгодное для себя время.
       – Это точно, лучше не придумаешь, – согласился Рэндом. – Даже Эрика
убивать не пришлось. Тут тебе повезло.
       – Да. И все-таки: ни для кого не секрет, зачем я сюда явился. Очень
скоро на моих солдат начнут посматривать косо. Чужаки. Странно
вооруженные, да еще и расквартированы в самом городе! Пока меня избавляла
от неприятностей внешняя угроза! Да кроме того, меня подозревают в грязных
делишках, совершенных до возвращения, например, в убийстве слуг Бенедикта.
А теперь еще и это...
       – Да, – вздохнул Рэндом. – Все это я понимаю. Когда вы с Блейзом
несколько лет назад атаковали Эмбер, Жерар развернул часть своего флота
так, чтобы не оказаться у вас на пути. А Каин со своими кораблями напал на
вас и разбил. Я думаю, что после его смерти всем флотом будет командовать
Жерар.
       – А кто же еще? Кто еще с этим справится?
       – И тем не менее...
       – Согласен. И тем не менее. Если бы для укрепления своих позиций мне
понадобилось отправить на тот свет кого-нибудь, то по логике вещей это был
бы Каин. Это чистая правда, черт бы ее побрал!
       – Ну и что ты собираешься делать?
       – Рассказать всем, что случилось и попытайся узнать, кто за этим
стоит. Можешь предложить что-нибудь получше?
       – Я думал, как бы тебе обеспечить алиби, но что-то не получается.
       Я покачал головой.
       – Ты слишком близок ко мне. Как бы ты ни старался, эффект будет прямо
противоположным.
       – А может, признать, что это твоя работа?
       – Я думал об этом. Но о самозащите тут говорить не приходится. Глотки
перерезают из-за угла. Пришлось бы сколачивать доказательства того, что он
замышлял какую-то гадость и объявить, что я сделал это на благо Эмбера.
Мне это глубоко противно. На таких условиях я категорически отказываюсь
признать вину за то, чего я не совершал. Да и все равно, запашок от меня
останется препротивный.
       – Да и репутация опасного противника тоже.
       – Такая репутация мне как раз и не нужна. Я не собираюсь этим
заниматься. Нет, это исключено.
       – Тогда мы закруглились. Почти...
       – Что значит почти?
       Прищурив глаза, Рэндом тщательно изучал ноготь большого пальца своей
левой руки.
       – Как тебе сказать... мне сейчас пришло в голову, если ты не прочь
убрать со сцены еще кого-нибудь, то самое время вспомнить о том, что вину
можно переложить на чужие плечи.
       Я поразмышлял об этом, докурил сигарету и произнес:
       – Неплохо. Но в данный момент у меня больше нет лишних братьев. Даже
Джулиан не лишний. Да его и не подставишь.
       – Необязательно брать кого-нибудь из семьи, – ответил Рэндом. –
Вокруг полно эмберских дворян, у которых есть мотив. Например, сэр
Реджинальд.
       – Хватит, Рэндом! Это тоже исключено.
       – Ну, тогда серые клеточки в моем мозгу истощились.
       – Надеюсь, те, что заведуют памятью, остались?
       – Ну что ж...
       Он вздохнул и потянулся. Затем он встал, перешагнул через тело и
подошел к окну. Открыв портьеру, он долго смотрел вдаль.
       – Ну что ж, – повторил он, – у меня есть, что рассказать.
       И Рэндом начал вспоминать вслух:
       – Хотя секс у многих главное в жизни, но у каждого есть любимое дело,
которым он занимается в свободное время. Для меня, Корвин, это игра на
ударных, полеты и карты – в любом порядке. Ну, может быть, чуть больше я
люблю летать – без моторов, на воздушных шарах, планерах, но это уже от
настроения зависит, сам знаешь. Спросишь меня в другой раз, так я могу
по-другому ответить. Все зависит от того, чего тебе в этот момент больше
всего хочется. Ну вот несколько лет назад я был здесь, в Эмбере. Так,
ничем особо не занимался. Отец еще был здесь, и когда я заметил, что он
вот-вот опять разворчится, я решил, что пора прогуляться. Куда-нибудь
подальше. Я давно заметил, что могучая сила его обожания и любви ко мне
пропорциональна расстоянию между нами. На прощание он подарил мне
изогнутую рукоятку для плетки. Наверное, чтобы его любовь крепла как можно
быстрее. Но рукоять была прелесть – с серебряной отделкой, прекрасно
сделанная. Мне она очень пригодилась. Я решил, что в одном укромном уголке
Отражений смогу предаться всем своим маленьким удовольствиям сразу. Ехать
мне пришлось долго, не буду надоедать тебе деталями, потому что от Эмбера
это достаточно далеко. На сей раз я не искал места, где бы я был
какой-нибудь шишкой. Это быстро надоедает или утомляет – в зависимости от
того, какую меру ответственности взваливаешь на себя. Я хотел побыть
безответственным ничтожеством и вволю повеселиться. Тексорами был открытый
настежь портовый город – знойные дни, долгие ночи, много хорошей музыки,
карточная игра утром, вечером и, вообще круглый день. Дуэли каждое
красивое утро, а в промежутках – драки и увечья для тех, кому невтерпеж. У
меня был маленький красный планер и я чуть не каждый день летал. Отличная
была жизнь! Ночь напролет я барабанил в подвальчике у реки, где стены
потели не меньше посетителей, и дым плавал вокруг фонарей, словно струи
молока. Закончу играть, иду развлекаться. Обычно это была женщина или
карты на весь остаток ночи. Чертов Эрик! Опять вспомнил... ты знаешь, он
однажды заявил, что я передергиваю карты! Карты – это единственная вещь,
где я никогда не мухлевал. Игра – дело серьезное. Просто я хороший игрок,
да и везет мне. В отличие от Эрика. Он был лучшим почти во всем, и даже
сам себе не мог признаться, что кое в чем другие посильнее. Если ты все
время побеждаешь его, значит ты жульничаешь. Однажды вечером, он чуть в
драку не полез по этому поводу. Могло плохо кончиться, но Жерар и Каин
замяли дело. Надо отдать должное Каину. В тот раз он встал на мою сторону.
Бедняга... Какая мерзкая смерть, а? Глотка... Ну ладно, торчу я в
Тексорами, занимаюсь музыкой и девочками, выигрываю в карты и ношусь по
небу. Пальмы и цветущая по ночам желтофиоль. Добрые портовые запахи –
пряности, кофе, деготь, соль и все такое прочее... Дворяне, купцы и
крестьяне – то же самое, что почти повсюду. Моряки и разнообразные
путешественники появляются и исчезают. Люди вроде меня, ни во что особенно
не суются. По-настоящему. С остальными я почти не общался. Изредка что-то
вроде поздравительных открыток через Карты и все. Я почти не думал об
Эмбере. Все изменилось в одну ночь. У меня на руках был большой шлем, и
парень напротив меня никак не мог решить, блефую я или нет.
       В этот момент со мной заговорил бубновый валет.
       Да, с этого все и началось. Я и так был как пьяный. Мы только что
сыграли парочку горяченьких партий и я еще не остыл. Да и физически я
очень устал: весь день летал, ночью не выспался. Потом я решил, что из-за
нашего семейного карточного фокуса такое могло происходить, если кто-то
вызывал меня, а у меня в руках были любые карты, даже обычные игральные.
Само собой, обычно мы обходились без помощи Карт, если только сами не
вызываем кого-нибудь. Должно быть, мое подсознание, которое в это время
вырвалось у меня на свободу, ухватилось за привычный реквизит, хотя позже
у меня появились причины сомневаться, не знаю уж, что там было на самом
деле.
       Валет сказал: "Рэндом". Потом его лицо затуманилось и он добавил:
"Помоги мне". К этому времени я начал смутно догадываться, кто это. Связь
была очень слабой. Затем лицо возникло снова и я понял, что не ошибся. Это
был Бранд. Выглядел он просто ужасно. Мне показалось, что он был к чему-то
прикован или привязан. "Помоги мне", – вновь произнес он. – Я слушаю, –
ответил я. – Что случилось?
       – ...в плену, – сказал он и еще что-то добавил. Я не смог разобрать
что.
       – Где? – спросил я.
       Он покачал головой.
       – Не могу помочь тебе. Нет Карт, да и я слишком слаб. Тебе придется
идти в обход, длинным путем.
       Я не спросил, как он смог меня вызвать без моей Карты. Важно было
узнать, где он. Я спросил, как его найти.
       – Смотри внимательно, – ответил он. – Запоминай каждую мелочь. Скорее
всего, я смогу показать тебе лишь один раз. И прихвати оружие.
       И тут я увидел пейзаж за его плечами. Через окно или парапет – я так
и не понял. Это было далеко от Эмбера. И отражения сходили с ума. Не хотел
бы я забраться туда. Что-то резкое, с изменяющимися цветами. Огненное.
День, но солнца в небе не было. Скалы, скользившие по земле, словно
парусные корабли. Бранд был в какой-то башне, которая казалась крохотной
неподвижной точкой в этом беспрерывно меняющемся пейзаже. Я запомнил, что
вокруг основания башни обвилось что-то сверкающее, словно состоящее из
призм. Я решил. что это сторож. Существо блестело так, что невозможно было
определить его форму, его настоящие размеры. И тут все погасло. Мгновенно.
И я опять смотрел на валета бубен, и парень напротив меня не знал, то ли
обозлиться на меня за длинную паузу, то ли решить, что мне вдруг стало
плохо.
       Я сорвал банк и пошел домой. Растянувшись в постели, я курил и думал.
Когда я отбыл из Эмбера, Бранд был еще там. Но когда я справлялся о нем,
то никто понятия не имел, где его черти носят. На него накатил очередной
приступ меланхолии и однажды он сорвался с места и уехал. И все. И никаких
вестей ни от него, ни для него. Он не выходил на связь и никому не
отвечал. Я постарался обдумать положение со всех сторон. Он был умен.
Чертовски умен. Может быть, даже умнее всех в семье. Он попал в беду и
вызвал меня. Наши герои, Эрик и Жерар, возможно, с радостью пустились бы
на поиски приключений. Каин мог бы пойти из любопытства, Джулиан, чтобы
показать отцу, что он лучше всех нас. Да, Бранд мог бы вызвать самого
отца. Это было бы проще всего. Уж отец бы что-нибудь придумал. Но он
вызвал меня. Почему?
       Мне пришло в голову, что кто-нибудь из нас мог подстроить нашему
Бранду ловушку. Скажем, если отец стал выделять его... ну, дальше сам
понимаешь. Устранить угрозу... А свяжись он с отцом, выглядеть ему
слабаком.
       Поэтому я решил не звать никого на помощь, хотя в первый момент
подумал об этом. Он вызвал меня, вполне возможно, что если я дам об этом
знать кому-нибудь в Эмбере, то тем самым перережу ему глотку. А какая мне
от всего этого выгода?
       Если дело касалось трона, и Бранд на самом деле попал в фавор к отцу,
то совсем не помешает оставить у него приятные впечатления от себя. А если
нет... Всякое может случиться... Да и любопытно мне было, как это он
попытался связаться со мной и ухитрился обойтись без Карт. Можно сказать,
что я попытался спасти его в одиночку именно из любопытства.
       Я стряхнул пыль со своих Карт и снова попытался вызвать его. Сам
понимаешь, ответа не было. Я хорошенько выспался, а утром попробовал еще
один раз. Опять ничего. Ну и ладно, дальше ждать нет смысла.
       Я почистил меч, хорошенько поел и получше оделся. Еще я прихватил
черные очки-поляроиды. Я не знал, как они там будут действовать, но страж
был чрезвычайно яркий. Излишняя предосторожность никогда не повредит. На
всякий случай я взял и пистолет. У меня было предчувствие, что толку от
него там не будет. Так оно и вышло. Но пока не попробуешь, не узнаешь.
       Попрощался я лишь с другим ударником, да и то потому, что перед
отъездом отдал ему свою установку. Я знал, что у него она будет в полном
порядке.
       Затем я направился в ангар, подготовил свой планер, взлетел и поймал
подходящий поток. Мне нравился этот способ путешествия.
       Не знаю, летал ли ты когда-нибудь через отражениь? Ну ладно, я летел
над морем до тех пор, пока земля не превратилась в тонкую полоску на
севере. Потом воды подо мной стали кобальтово-синими, вздыбились и начали
трясти сверкающими бородами. Я повернул. Я несся в темнеющем небе к земле
над самыми волнами. Когда я вернулся к устью реки, Тексорами исчез, и на
его месте тянулись обширные болота. Я летел вдоль реки, пересекая все
новые ее излучины. Пристани, дороги, транспорт – все исчезло. Деревья были
очень высокими. На западе собрались розовато-жемчужные с желтым тучи.
Солнце из оранжевого стало красным, почти желтым. Качаешь головой? Солнцем
я расплачивался за города. Когда я тороплюсь, то избегаю людей, иду путем
стихий. На такой высоте все искусственное отвлекает. Оттенки и свойства
становятся для меня всем. Это я и имел в виду, когда говорил, что лететь
через отражения – совсем не то, что путешествовать по земле.
       Так вот, я мчался на запад до тех пор, пока леса не перешли в степи.
Их зелень быстро потускнела, покрылась бурыми, рыжеватыми, желтыми
пятнами, потом стала светлой и какой-то рыхлой. Ценой этого была гроза. Я
летел до тех пор, пока рядом со мной не стали бить молнии, а порывы ветра
не стали слишком сильными для маленького планера. Тут я быстро сбавил
скорость, но в результате подо мной появилась зелень. Я вновь превратил
землю внизу в пустыню, застывшую и холмистую. И все же, когда я вырвался
из грозы, желтое солнце светило мне прямо в спину. Затем солнце съежилось,
облачные пряди проносились по его диску, постепенно стирая его. Прямой
путь завел меня слишком далеко от Эмбера. Давненько я сюда не забирался.
       Солнце исчезло, но было светло, как и прежде. Светло и жутко, словно
все стороны света исчезли. Глаза обманывали меня, искажая перспективу. Я
спустился ниже, ограничив поле зрения. Вскоре показались большие скалы, и
я принялся искать знакомые очертания. Постепенно они появились.
       Сделать так, чтобы все текло и перемешивалось, тут было легче, но
физически очень неприятно. Управлять планером стало еще сложнее. Я
спустился ниже, чем хотел и чуть не врезался в скалу. Наконец, все
окуталось дымом и пламя заплясало почти так, как я помнил – беспорядочно
появляясь тут и там из расщелин, ям, зияющих пещер. Цвета стали
необычными. Это я тоже запомнил. Затем и скалы пришли в движение. Они
плыли, словно лодки, без руля там, откуда появляются радуги.
       К этому времени воздушные потоки посходили с ума: один восходил за
другим, словно фонтаны. Я боролся с ними, как мог, но было ясно, что в
этом отражении на такой высоте мне долго не удержаться. Я поднялся немного
выше, забыв на время обо всем, и попытался выпрямить планер. Когда я снова
посмотрел вниз, мне показалось, что я на гонках черных айсбергов. Скалы
мчались, сталкиваясь, пятились, снова ударялись друг о друга, вертелись на
месте, закладывали виражи, проскальзывали одна мимо другой. Тут меня
начало швырять вниз и вверх, и я увидел, что распорка не выдержала. Я в
последний раз подтолкнул отражение и снова взглянул вниз. Вдалеке
показалась башня. У ее основания что-то сверкало ярче льда и алюминия.
       С последним толчком я добрался до места. Только я об этом подумал,
как ветры совсем сорвались с цепи. Лопнули сразу несколько тросов, и я
начал снижаться со скоростью щепки в водопаде. Я приподнял нос планера. Он
несся над самой землей, словно дикий зверь. Я вовремя увидел, куда мы
направляемся, и в последний момент выпрыгнул. Один из бродячих монолитов
стер мой бедный планер в порошок. Это опечалило меня куда больше, чем все
мои шишки, синяки и царапины вместе взятые.
       Тут мне пришлось взять ноги в руки, потому что на меня несся холм. Мы
оба свернули и к несчастью, в разные стороны. Я понятия не имел, что
движет скалами, и вначале не увидел в их суете никакой закономерности.
Почва под ногами была то просто теплой, то почти раскаленной. Вместе с
дымом и языками пламени из многочисленных отверстий вырывались зловонные
газы. Я торопился к башне, поневоле то и дело петляя.
       Я шел долго. Сколько именно я не знал. Часов у меня не было.
Постепенно я стал замечать интересные закономерности. Во-первых, большие
скалы двигались быстрее, чем маленькие. Во-вторых, они вращались одна
вокруг другой, та вокруг третьей и так далее, без конца. Большие скалы
вертелись вокруг маленьких и ни на секунду не останавливались. Вполне
может быть, что первичным двигателем была какая-то пылинка или молекула.
Не знаю, где она находилась – ни времени, ни желания искать центр этой
карусели у меня не было. Но все это я намотал на ус и ухитрился заранее
предсказать несколько столкновений.
       И вот к черной башне Чайльд Рэндом идет... с мечом в одной руке и с
пистолетом в другой. Очки болтались у меня на шее. В этом дыму, при
сумасшедшем свете я не собирался надевать их до тех пор, пока не станет
совсем туго.
       Не знаю почему, но скалы не приближались к башне. Издалека казалось,
что она построена на холме, но когда я подошел поближе, то понял, что
скалы вырыли перед ней огромный ров. С моей стороны не было видно, стоит
ли башня на острове или полуострове.
       Я проскочил сквозь дым и кучи камней, лавируя между языками пламени,
вырывавшимися из трещин и ям. Наконец, я взобрался по склону. Не доходя до
вершины, я на несколько секунд остановился, перевел дух и одел очки.
Приготовившись, я выскочил на площадку и припал к земле.
       Да, очки действовали. И зверь ждал.
       Ох, и страшен же он был! Особенно потому, что в чем-то чудовище было
красиво. Змеиное туловище величиной с бочку, голова словно
молот-гвоздодер, сужавшаяся к морде. Светло-светло-зеленые глаза. И все
прозрачное, как стекло, очень тонкие, еле заметные линии – что-то вроде
чешуи. То, что текло в его венах, тоже было прозрачным. Все внутренние
органы были как на ладони, матовые или словно затуманенные, мутные.
Наблюдая, что происходит у него внутри, можно было забыться. На голове и
вокруг шеи зверя росла густая грива из стеклянной щетины. Увидев меня,
чудовище подняло голову и скользнуло вперед, словно поток воды – ожившей
воды. Река без русла и берегов. Но когда я увидел, что у него в желудке, я
словно к месту прирос. Это был полупереваренный человек.
       Я поднял пистолет, прицелился зверюге в глаз и нажал на курок.
       Я уже говорил, что пистолет не сработал. Я отшвырнул его, вскочил на
ноги и прыгнул вправо, целясь мечом ему в глаз.
       Сам знаешь, как трудно убить любую рептилию. Я тут же решил
попытаться ослепить чудовище и в первую очередь отсечь ему язык. После
этого, поскольку я был подвижнее, мне было бы нетрудно хорошенько
поработать над головой, пока я не оставлю чудище без головы. Я надеялся,
что чудовище окажется вялым, ведь оно недавно кого-то слопало.
       Если зверь в это время был неповоротливым, то слава богу, что я не
навестил его раньше. Чудище отдернуло голову, увернувшись от меча. Я
потерял равновесие, и чудовище ударило меня головой. Морда скользнула по
моей груди и мне показалось, что меня и в самом деле долбанули здоровенной
кувалдой. Я полетел вверх тормашками.
       Приземлившись, я откатился подальше и остановился у самого края
насыпи. Пока я вставал на ноги, чудовище развернулось, подползло поближе
и, вздыбившись, снова бросило вперед голову, оказавшуюся футах в
пятнадцати от меня.
       Что и говорить, Жерар тут же бросился бы в атаку. Этот здоровенный
чертяка шагнул бы вперед и своим чудовищным мечом разрубил бы зверя
пополам. Потом страшилище придавило бы его и долго извивалось бы в агонии,
и все кончилось бы для Жерара парой синяков или кровотечением из носа.
Бенедикт бы не промахнулся. К этому времени оба глаза лежали бы у него в
карманах, и он играл бы в футбол головой чудища, одновременно составляя в
уме примечания к Клаузевицу. Но они – настоящие герои! Я не просто стоял,
направив меч острием вверх и вцепившись обеими руками в рукоять. Я уперся
локтями в бедра и как можно дальше откинул голову. Больше всего мне
хотелось бы дать деру и на этом закруглиться. Но я знал, что если я
попытаюсь выкинуть такой фокус, то голова зверюги опустится и раздавит
меня в лепешку.
       Из башни меня заметили. Оттуда доносились крики, но я не собирался
смотреть, что там происходит. Я начал проклинать чудовище на чем свет
стоит. Бей и закончим это дело, каков бы ни был конец!
       Когда оно ударило, я переступил с ноги на ногу, изогнулся и направил
острие в цель.
       От удара левая сторона моего тела частично онемела. Мне показалось,
что меня на добрый фут вогнало в землю, но я каким-то образом устоял на
ногах. Да, все было прекрасно! Как я рассчитывал, так и вышло!
       Вот только чудовище не захотело играть свою роль и биться в агонии.
       Вместо этого оно снова начало приподниматься надо мной. И прихватило
с собой меч. Рукоятка торчала в левой глазнице, острие вышло наружу через
затылок и само казалось щетиной в гриве. Я почувствовал, что моя атака
захлебнулась.
       В эту минуту из отверстия у основания башни стали появляться люди.
Они были вооружены и выглядели премерзко. Я понял, что в этой ссоре они
мне не помощники.
       Ну ладно. Я знаю, когда пора пасовать. Оставалось надеяться, что
когда-нибудь мне придет карта получше.
       – Бранд! – крикнул я. – Это я, Рэндом! Не могу к тебе пробиться!
Прости!
       Я повернулся, подбежал к краю и спрыгнул вниз, туда, где плясали
скалы. На лету я спросил себя, удачно ли я выбрал время для спуска. Как
часто бывает, ответ был: и да, и нет.
       В других обстоятельствах я никогда бы не решился на подобный прыжок.
Приземлился я живым, но на этом хорошие новости для меня кончились. Меня
оглушило и я долго считал, что сломал лодыжку.
       Но мне сразу пришлось пошевелиться, потому что сверху раздалось
шуршание и звуки падающих камней. Я надел очки, поднял голову и увидел,
что зверюга решила не бросать дело на полпути. Извиваясь, она ползла по
склону, словно призрак. Голова чудовища вокруг того места, где я успел
проткнуть его, успела потемнеть и казалась матовой.
       Я сел. Я встал на колени. Я пощупал лодыжку и понял, что нога плохая
помощница. Вокруг не было ничего, что могло бы сойти за костыль. Ну что ж,
придется ползти. Подальше отсюда. А что еще оставалось делать? Ползти,
пока можно и думать, думать...
       Спасла меня скала. Она была небольшая, размером с фургон, и двигалась
довольно медленно. Когда я заметил ее приближение, меня осенило: вот и
транспорт, только надо взобраться на нее. Может быть, на ней будет не так
опасно. Быстрым массивным скалам доставалось куда больше.
       Наблюдая за соседними валунами, я рассчитал их траекторию и скорость,
пытаясь понять, как движется вся система, готовя себя к переходу на скалу
и к путешествию. Я слышал, как приближается зверь, слышал крики стражников
на краю утеса. Интересно, ставит ли кто-нибудь на меня? – промелькнуло у
меня в голове. – Ужасно интересно какая ставка?
       Когда пришло время, я был готов. Я без труда проскочил первую большую
скалу, подождал, пока не промчится мимо другая. Пришлось рискнуть и
перебежать последней дорогу, иначе бы я не успел.
       Я оказался в нужном месте и в нужное время. Я схватился за выступы,
которые присмотрел заранее. Футов двадцать валун тащил меня за собой, пока
я не оторвался от земли. Я вполз на неуютную вершину и взглянул назад.
       Еще чуть-чуть и было бы поздно. Даже теперь я еще не был в состоянии
безопасности. Зверюга тащилась за мной, следя здоровым глазом за
вертящимися громадинами.
       Сверху донесся вопль разочарования. Стражники посыпались вниз по
склону, что-то крича. Должно быть, подбадривая чудище. Я начал массировать
лодыжку, и постарался расслабиться, а зверюга проскочила позади первой
скалы, которая как раз закончила очередной оборот...
       Смогу ли я уйти в отражение, прежде чем она до меня доберется?
Сомнительно. Правда, вокруг все непрерывно двигалось, структура
изменялась.
       Зверюга пропустила вторую скалу, проскользнула вторую скалу позади
нее. И вот она ближе, ближе...
       Т_е_н_ь_ к_р_ы_л_а_т_а_я, скорей!
       Стражники уже были у подножия холма. Чудовище ждало, пока не придет
время проскочить последний спутник моего валуна. На следующем повороте...
Вздыбившись, она могла легко сдернуть меня с моего насеста.
       О_ж_и_в_и, _в_р_а_г_а_ у_б_е_й_!
       Скользя и кружась, я вцепился в самую ткань отражении, погрузился в
нее, изменяя ее структуру... возможное становилось вероятным, вероятное –
реальным. Я почувствовал незаметнейшее изменение вокруг и понял, что ЭТО
уже существует.
       Само собой, она появилась там. Слепое на один глаз чудовище не могло
ее увидеть. Огромная скала, мчавшаяся словно потерявший управление
грузовик.
       Конечно, расплющить зверюгу между двумя скалами было бы куда
элегантнее, но у меня не было времени на тонкости. Я просто раздавил ее и
оставил биться среди этих гранитных танков.
       Но через несколько мгновений произошло необъяснимое. Раздавленное,
изуродованное тело внезапно оторвалось от земли и извиваясь, поднялось в
небо. Чудище летело под ударами ветра, уменьшаясь, пока не исчезло.
       Мой валун медленно, но безостановочно, уносил меня прочь. Все вокруг
плыло. Тут ребята из башни посовещались и решили пуститься в погоню. Они
отошли от подножия холма и были уже на равнине. Но это меня не особенно
беспокоило. Прокачусь на своем каменном жеребце до отражении и оставлю их
на много миров позади. Это было легче всего: ведь застать их врасплох,
безусловно, будет сложнее, чем зверюгу. И, в конце концов, они были у себя
дома, целые, невредимые и настороже.
       Я снял очки и вновь потрогал лодыжку. На секунду привстал, она очень
болела, но выдерживала мой вес. Я снова улегся и стал обдумывать свой план
и все, что произошло. Я потерял свой меч и был в дрянной форме. При таком
раскладе сил безопаснее и мудрее всего было бы убраться отсюда, да
побыстрее, что я и делал. Я много узнал об этом мире, в следующий раз у
меня будет больше шансов на успех. Хорошо...
       Небо надо мной стало ярче, краски и оттенки уже не менялись, как
вздумается. Вскоре за тучами возникло сияющее пятно. Великолепно! Когда
тучи рассеются, в небе снова будет сиять солнце. Мельком оглянувшись, я с
изумлением увидел, что меня все еще преследуют. Очевидно, я не очень
внимательно разделался с их двойниками, в этом секторе отражения. Если ты
торопишься, то никогда не следует думать, что все предусмотрел. Итак...
       Я совершил еще один скачок. Валун постепенно изменил курс, изменил
форму. Его спутники исчезли. Он двигался по прямой в направлении, которое
должно было стать западом. Несомненно, это уже был иной мир. Но они не
исчезли. Когда я опять оглянулся, они все еще были позади. Правда, я
немного оторвался от них, но отряд полностью тянулся за мной.
       Ну что же, случается и такое. Либо я все еще не успокоился после
того, что со мной произошло и сплоховал, прихватив их с собой, либо
сохранил константу вместо того, чтобы подавить переменную. То есть, во
время сдвига, подсознательно потребовал, чтобы элемент погони сохранился.
Тогда меня преследовали другие типы, но гнались они все-таки за мной.
       Я опять потер лодыжку. Солнце стало ярким, оранжевым. Северный ветер
поднял тучу пыли и песка. Она появилась сзади и банда исчезла из вида. Я
мчался на запад, где появилась линия гор. Время было в фазе искажения.
Лодыжка болела немножко меньше.
       Я немного отдохнул. Для валуна мой конь был еще довольно удобным.
Незачем нестись сломя голову, если все идет великолепно. Я вытянулся,
заложил руки за голову и стал смотреть на приближающиеся горы, думая о
Бранде и о башне. Я не сомневался, что попал куда надо. Все было точно
таким же, как в картине, которую он мне показал. Я решил прорезать
хорошенький кусочек отражения, набрать собственное войско, вернуться и
всыпать им по первое число. Тогда все будет чудесно.
       Через некоторое время я потянулся, перевернулся на живот и посмотрел
назад. Черт возьми, они все еще были здесь! И даже немного приблизились!
Тут я конечно рассвирепел. Хватит удирать, черт возьми! Сами напросились,
пусть теперь пеняют на себя!
       Я поднялся на ноги. Лодыжка почти не болела, лишь немного затекла.
Подняв руки, я искал нужные отражении. И нашел их. Скала медленно по дуге
сворачивала направо. Вираж становился все круче. Я описал параболу и,
постепенно набирая скорость, двинулся навстречу преследователям. Мелькнула
мысль, что неплохо было бы устроить позади себя хорошенькую грозу. Жаль,
время не позволяло.
       Стражников было человек 25. Когда я устремился на них, они
благоразумно рассыпались в разные стороны. Не всем это удалось. Я заложил
вираж и быстренько развернулся.
       Вид нескольких трупов, поднимающихся в воздух, потряс меня. С них
капала кровь. Два трупа уже парили высоко надо мной.
       Я настиг их было во второй раз, но тут оказалось, что несколько
стражников успели на ходу взобраться на скалу. Первый из них взобрался на
вершину, выхватил меч и кинулся на меня. Я перехватил его руки, выхватил
меч и сбросил его вниз. Вот тут-то я и узнал о шпорах на их руках. Он
успел полоснуть меня.
       К этому времени в меня снизу летели какие-то странные метательные
снаряды. На вершину выбралось еще два типа, и было похоже, что еще
несколько стражников не прочь проехаться с нами.
       Что же, даже Бенедикту иногда приходилось отступать. По крайней мере,
уцелевшие будут долго помнить меня.
       Я оставил в покое отражении, вытащил одно колесо с шипами из ребер,
другое – из ноги, отсек правую руку одному из врагов, пнул его в живот,
упал на колени, уклонившись от страшного удара второго, и полоснул его по
ногам. Он тоже полетел вниз.
       Наверх карабкалось еще пятеро. Мы вновь плавно плыли на запад. Позади
с десяток оставшихся в живых перестраивались на песке. В небе над ними
было полно парящих трупов, из которых капала кровь.
       Со следующим я справился легко, поймав его в тот самый момент, когда
он перелезал через край. Оставалось четверо.
       Но пока я возился с ними, трое из них одновременно с трех сторон
выскочили на вершину. Я бросился на ближайшего и разделался с ним, но в
это время двое других навалились на меня. Я успешно защитился, но в это
время на вершину выбрался оставшийся и кинулся им на помощь.
       Воины они были неважные, но на скале становилось тесновато и вокруг
меня так и мелькали острия и клинки. Я непрерывно парировал удары и
двигался, стараясь, чтобы один из них оказался на пути второго и помешал
ему. Отчасти мне это удалось. Когда я понял, что лучшей позиции мне не
дождаться, я бросился вперед и получил пару царапин – пришлось немного
открыться, но зато раскроил одному из них череп. Падая, он зацепил второго
и оба клубком рухнули вниз.
       К сожалению, мой меч застрял в теле стражника, и этот неотесанный
эгоист захватил его с собой. Да, в этот день мне было суждено терять мечи.
Интересно, записано ли это в моем гороскопе? Может следовало заглянуть
туда, прежде чем отправляться в путь?
       Тут мне пришлось пошевеливаться, чтобы увернуться от удара последнего
стражника. Поворачиваясь, я поскользнулся в луже крови и полетел к краю
площадки. Свались я, и скала прошлась бы прямо по мне, оставив за собой
очень плоского Рэндома, смахивающего на экзотический коврик. Как
восхищались бы и изумлялись им будущие путники!
       Я вцепился руками в скалу, пытаясь удержаться. Подскочил стражник и
занес меч, чтобы покончить со мной так же, как я расправился с его
приятелем.
       Но я вцепился ему в лодыжку и самым наилучшим образом затормозил. И
провались я сквозь землю, если в этот самый момент, кто-то не попробовал
вызвать меня через Карту.
       – Некогда! – заорал я. – Перезвоните попозже!
       Тут я наконец остановился, а стражник, гремя оружием, упал и пролетел
мимо меня.
       Я хотел было поймать его, пока он сам не успел стать ковриком, но
чуть-чуть опоздал. Очень бы мне хотелось порасспросить его кое о чем. Но
это мне настроения не испортило. Я снова вскарабкался на вершину и уселся
в самом центре, наблюдая и размышляя о последних событиях.
       Остальные преследователи были далеко сзади. Пока можно было не
беспокоиться за то, что меня снова возьмут на абордаж. Что ж, отлично! Я
снова направился к горам. Мною же созданное солнце, начинало меня
поджаривать. С меня лились пот, кровь, раны болели, хотелось пить. Я
решил, что очень скоро хлынет дождь. Остальным я займусь потом.
       Я начал подготовку. Появились тучи. Они сгущались, темнели... в
какой-то момент я задремал. В бессвязных снах мне привиделось, что кто-то
опять пытается вызвать меня. Затем – сладостная тьма.
       Я очнулся от дождя, внезапного и сильного. Было темно и я никак не
мог понять, из-за грозы это или уже темнело. Может быть, гроза началась в
сумерки. Жара спала и, расстелив плащ, я улегся на него и открыл рот.
Время от времени я выжимал из плаща воду. В конце концов я утолил жажду и
вновь почувствовал себя комфортабельно.
       Скала казалась такой скользкой, что я опасался пошевелиться.
Приближались горы. Преследователей в темноте не было видно. Если они еще
не оставили меня, то им приходится очень несладко. Но когда путешествуешь
по незнакомым отражениям, полагаться на предположения вредно для здоровья.
Я немного разозлился на себя за то, что заснул, но решил даровать себе
прощение, поскольку ничего дурного из-за этого не произошло. Завернувшись
в свой насквозь промокший плащ, я нащупал сигареты. Оказалось, что почти
пол-пачки цело. С восьмой попытки я добыл из отражения огонек. Потом я
просто сидел, курил и мок. Мне было хорошо и несколько часов я не менял
позы и не шевелился.
       Когда гроза наконец кончилась, и ночное небо очистилось, я увидел,
что оно полно незнакомых созвездий. Ночь была прекрасна, как бывают ночи в
пустыне. Много позже я заметил, что скала, сбрасывая скорость, плавно
пошла в гору. Что-то происходило с физическими законами, которые управляли
ситуацией. Склон был не настолько крут, чтобы так сильно замедлить ход
скалы. Мне не хотелось возиться с отражениью, чтобы не сбиться с пути. Я
стремился как можно скорее оказаться в знакомых местах, где можно было
поменьше гадать и побольше знать о природных явлениях.
       Поэтому я позволил скале остановиться, слез и пошел в гору пешком. По
дороге я играл с отражениями в игру, которой мы научились в детстве.
Проходя мимо чего-нибудь – чахлого деревца, большого камня – я менял небо
так, чтобы с одной стороны от них оно было не таким, как с другой.
Постепенно я восстановил знакомые созвездия. Я знал, что спущусь совсем не
с той горы, на которую поднимался. Мои раны все еще тупо ныли и
пульсировали, но лодыжка болеть перестала и только слегка ныла и была
припухшей. Я отлично отдохнул и знал, что смогу идти еще долго. Казалось,
все снова было в полном порядке.
       Подъем был длинным и становился все круче. Но в конце концов я вышел
на тропинку и идти стало легче. Я без отдыха взбирался все выше и выше,
решив не останавливаться, и до утра оставить горы позади. Небо уже стало
знакомым. Мои одежды тоже изменились вместе с отражением: теперь на мне
были хлопчатобумажные брюки и куртка, мокрый плащ превратился в сухое
серапе. Неподалеку кричала сова, далеко внизу и сзади раздавались
завывания койота. Эти знакомые звуки вызывали во мне ощущение спокойствия
и безмятежности, изгоняя все следы отчаяния, оставшиеся после моего
бегства.
       Примерно через час я не удержался от искушения чуть-чуть поиграть с
отражениями. Почему бы где-нибудь в горах не бродить заблудившейся лошади?
Естественно, я ее нашел. Минут через десять мы подружились, я вскочил на
нее без седла и теперь поднимался в гору более удобным способом. Ветер
швырял изморось на нашу тропинку, взошла луна и иней ожил, засверкал.
       Короче, я ехал всю ночь, перебрался через перевал и задолго до
рассвета начал спуск. Гора надо мной казалась еще огромнее, что меня
вполне устраивало. На этой стороне хребет порос зеленью. Его пересекали
аккуратные дороги. Изредка показывались жилища. Все шло, как я желал.
       Ранним утром я находился в предгорьях. Моя хлопчатобумажная пара
превратилась в брюки хаки и яркую рубашку. Впереди меня через спину лошади
была перекинута легкая спортивная куртка. Высоко в небе реактивный лайнер
дырявил небо от горизонта до горизонта. Надо мной пели птицы, день был
солнечный и теплый.
       В этот момент я услышал, как кто-то произнес мое имя, и вновь
почувствовал, что меня вызывают через Карту. Я остановился и ответил:
       – Да.
       – Ты где, Рэндом? – спросил Джулиан.
       – От Эмбера далековато. А что?
       – Кто-нибудь еще с тобой говорил?
       – Давненько ни о ком не слышал. Кто-то пытался связаться вчера со
мной, но мне было не до разговоров.
       – Это был я. Есть кое-какие новости, о которых тебе не мешало бы
знать.
       – Где ты?
       – В Эмбере. Тут в последнее время много чего произошло.
       – А точнее.
       – Слишком долго нет отца. Никто не знает, где он.
       – Ну и что? Не в первый раз.
       – На этот раз он не оставил никаких указаний и никому не передал
власть. Раньше такого не бывало.
       – Ты прав. А сколько это, "слишком долго"?
       – Больше года. Ты что, не знал об этом?
       – Знал, что он исчез. Жерар как-то говорил.
       – Значит, он пропал еще до вашего разговора.
       – Понимаю. И что вы думаете делать?
       – В том-то все и дело. Пока мы просто жили одним днем: возникнет
проблема – решаем. Жерар и Каин по приказу отца и раньше ведали флотом.
Все решения по этому вопросу они принимают сами. Я вновь командую
патрулями в Ардене. Но центральной власти нет: некому решать споры,
принимать политические решения, выступать от имени всего Эмбера.
       – Значит, нужен регент. Что, кинем на Картах?
       – Не так все просто. Мы считаем, что отец погиб.
       – Погиб? Почему? Как?
       – Мы пробовали вызывать его через Карты. Вот уже полгода, как мы
занимаемся этим каждый день. Никакого результата. Что ты думаешь по этому
поводу?
       Я кивнул:
       – Вполне возможно, что он погиб, – сказал я.
       – Он бы наверняка ухитрился что-нибудь сообщить о себе. Но все же не
исключено, что он попал в беду. Например, кому-то в плен.
       – Решетки для Карт не помеха. Для них вообще нет никаких преград. Их
ничем не остановишь. Как только мы установили бы контакт, он тут же
попросил бы помощи.
       – С этим трудно спорить, – ответил я, но подумал при этом о Бранде. –
Но, может, он специально не хочет идти на контакт?
       – Почему?
       – Понятия не имею, но это не исключено. Сам знаешь, что он никого не
посвящает в свои дела.
       – Нет! – возразил Джулиан. – Это ерунда. Он бы обязательно оставил
какие-нибудь указания.
       – Ладно. Как бы то ни было, что ты предлагаешь?
       – Кто-то должен занять трон, – ответил он.
       Я с самого начала разговора понял, откуда дует ветер, и только ждал,
когда он сам перейдет к делу.
       – Кто же? – поинтересовался я.
       – Лучше всего на эту роль подходит Эрик. Фактически он царствует уже
несколько месяцев. Осталось лишь выполнить кое-какие формальности.
       – Он не хочет быть просто регентом?
       – Не хочет.
       – Ясненько... Да, действительно, много чего у вас случилось, пока
меня не было. А почему бы не выбрать Бенедикта?
       – Ему, кажется, неплохо и в отражении, где он проживает.
       – А что он об этом думает?
       – Он не совсем согласен, но мы считаем, что сопротивления он не
окажет. Поднялся бы слишком большой шум.
       – Ясно. А Блейз?
       – Они с Эриком крупно поспорили по этому поводу, но Блейз не
командует войсками. Месяца три назад он уехал из Эмбера. Позже он может
устроить заварушку. Но мы об этом знаем и помним постоянно.
       – А Жерар с Каином?
       – Они пойдут за Эриком. А ты?
       – А девочки?
       – Никаких проблем. Они принимают это безропотно.
       – О Корвине, видимо...
       – Никаких новостей. Он погиб, это всем известно. Его гробница за века
покрылась пылью и заросла плющом. А если он и жив, то значит навсегда
порвал с Эмбером. Тут ничего не изменилось. А теперь хотелось бы знать,
что ты думаешь об этом.
       Я усмехнулся.
       – Я в таком положении, что мое мнение вряд ли можно считать важным.
       – И все-таки нужно знать и его.
       Я кивнул.
       – Я всегда умел определить, откуда дует ветер. Я не люблю плевать
против ветра.
       Джулиан довольно улыбнулся.
       – Вот и прекрасно.
       – Когда коронация? Я считаю, что меня пригласили?
       – Конечно, конечно. Но день еще не назначен, надо уладить кое-какие
мелочи. Католиков звать не будем. Как только станет известен день, с тобой
свяжутся.
       – Спасибо, Джулиан.
       – До встречи, Рэндом.
       Перед тем, как продолжить спуск, я долго сидел в неподвижности. Мне
было не по себе. Интересно, когда Эрик задумал это? Интриги в Эмбере могли
зарождаться очень быстро, но мне казалось, что сама ситуация готовилась
слишком тщательно и давно. Естественно, сама ситуация была такой, что я
стал подозревать: не он ли подложил Бранду свинью. И меня не покидала
мысль, что он вполне мог приложить руку и к исчезновению отца. Конечно,
это не так просто, ловушка должна быть очень надежной, но чем больше я
думал, тем больше мне казалось, что Эрик замешан в этой истории. Я даже
вспомнил старые слухи, что и твое исчезновение, Корвин, не обошлось без
него. Но так сразу я ничего не мог придумать. Что ж, если это в наших
интересах, почему бы не поплыть по течению, решил я. Не будем портить
отношений с братом Эриком.
       И все же... всегда надо выслушать обе стороны. Я ломал голову в
поисках того, кто мог бы изложить мне эту историю в другом аспекте, с иной
точки зрения. Раздумывая об этом, я оглянулся и взглянул наверх, чтобы
посмотреть, далеко ли я отъехал от перевала. Что-то отвлекло мое внимание.
       На перевале я увидел всадников. Очевидно, они ехали по той же дороге,
что и я. Они были еще далеко, но было видно, что их более десятка.
Подозрительно: сколько народу решило прогуляться именно в это время и
именно в этом месте. Когда я заметил, что они спускаются вниз тем же
путем, что и я, по моей спине пробежали мурашки. Что если... а вдруг, это
те же мерзавцы? Интуиция подсказывала мне, что это именно они.
       Один на один мне с ними делать нечего. Даже с двоими я расправился бы
шутя. Не в этом дело, если это они, значит не только мы можем делать с
отраженими, что захотим, значит еще кто-то может показывать фокус, который
я всю жизнь считал монополией нашей семьи. Плюс ко всему они охраняли
Бранда, следовательно, от них трудно было ожидать благосклонности к нам.
По крайней мере на данном этапе. При мысли, что враги могли овладеть нашим
главным оружием, меня прошиб холодный пот.
       Конечно, на таком расстоянии невозможно было разглядеть, они ли это.
Но если хочешь быть победителем в игре на выживание, надо учитывать любую
возможность. Может Эрик разыскал или создал какую-то особую расу, и они
служат ему? Или он каким-то образом выучил их? Вместе с тобой и Эриком,
Бранд был одним из самых законных претендентов на трон... Да, я ничего не
имею против тебя, черт побери! Сам знаешь, в чем дело. Просо я
рассказываю, о чем думал в тот момент, вот и все. Так вот, если бы Бранд
мог предъявить претензии на трон, с ним было бы очень нелегко справиться.
Ты был не в счет, и если вести речь о законности, он оставался главным
соперником Эрика. Когда я мысленно связал это с его судьбой и с тем, что
эти ребята могли пересекать отражении, Эрик мне совсем разонравился. Эти
мысли были куда страшнее самих всадников, хотя я не мог сказать, что
появление последних привело меня в дикий восторг. Я пришел к выводу, что
пора поскорее переговорить с кем-нибудь в Эмбере и отправиться через Карту
домой.
       Порядок. Я сразу решил, что лучше всего связаться с Жераром. Он
достаточно откровенен и нейтрален. Почти всегда честен. И из слов Джулиана
я понял, что на все это дело ему наплевать. То есть он не собирается
активно сопротивляться Эрику, не хочет поднимать шум. Но это не означает,
что Жерар на его стороне. Вполне возможно, что консервативность и
нежелание рисковать у старины Жерара просто в крови. Приняв решение, я
полез за Картами и чуть не взвыл. Карт не было!
       Я перерыл все карманы одежки, которая была на мне. когда я улетал из
Тексорами, они были со мной. Во вчерашней заварушке я мог легко потерять
или в любую секунду выронить их. Меня дубасили с утра до вечера и швыряли,
как попало. Да и вообще, в этот день у меня все пропадало. Я смачно
выругался и ткнул пятками под ребра лошади. Теперь придется быстро ехать и
еще быстрее думать. Для начала было бы прекрасно попасть в какое-нибудь
цивилизованное местечко полюднее, где примитивному убийце будет не так
легко развернуться...
       Я несся по склону холма, направляясь к одной из дорог и усиленно
работал с тканью отражений, на сей раз очень осторожно используя все
искусство. В этот момент мне больше всего хотелось окончательно
разделаться со своими преследователями и поскорее оказаться в
безопасности.
       Мир замерцал, в последний раз подпрыгнул и превратился в Калифорнию,
которую я искал. Я услышал скрежетание и грохот. Мой последний штрих.
Оглянувшись, я увидел, что часть утеса сорвалась и словно в замедленной
съемке ползла прямо на всадников. Чуть позже я спешился и пешком
направился к дороге. Моя одежда была еще лучше и более новой. Я не знал,
какое стояло время года и меня очень интересовало, какая погода сейчас в
Нью-Йорке.
       Вскоре появился автобус, которого я поджидал. Я остановил его, уселся
у окна, покуривая и стал разглядывать пейзаж. Вскоре я задремал.
       Проснулся я лишь вечером, когда мы прибыли на конечную остановку.
Страшно хотелось есть, и я решил перекусить, а затем направиться на такси
в аэропорт. На свои бывшие тексорамские зелененькие, я взял три "чизберга"
и пару пива. Пока меня обслуживали, пока я ел, прошло минут двадцать.
Выйдя из закусочной, я увидел, что на стоянке стоят несколько свободных
машин. Но перед тем, как сесть в машину, я решил сделать важную остановку
в туалете.
       И тут, в самый ответственный момент, двери шести кабинок за моей
спиной распахнулись и их обитатели набросились на меня. Шпоры на их руках,
громадные челюсти, горящие глаза – ошибки быть не могло. Они не просто
нагнали меня, их одежда теперь ничем не отличалась от одежды любого
человека вокруг. К счастью, один из них опередил остальных. К тому же, по
моему сложению, они вряд ли могли догадаться о моей силе. У меня исчезли
последние сомнения в том, что они имели власть над отражениью. Увернувшись
от штыков, дарованных ему природой, я схватил его за руки выше локтей,
поднял этого гнусного типа над головой и швырнул его в остальных. Затем я
просто развернулся и дал деру, высадив при этом дверь туалета. Я даже
ширинку не застегнул до тех пор, пока не влетел в такси и не приказал
шоферу нестись так, чтобы у него резина задымилась.
       Все, с меня хватит. Мне нужно было не просто очутиться в
безопасности. Я хотел найти Колоду Карт и рассказать об этих ребятах
кому-нибудь из семейства. Если это люди Эрика, то об этом должны узнать
другие, если же нет, то и Эрику надо о них рассказать. Раз они могут без
труда перемещаться через отражения, то может быть, это умеют и другие?
Откуда бы они ни взялись, но в один прекрасный день оттуда могла
возникнуть угроза и для самого Эмбера. А вдруг... нет, просто так
представим себе, что никто из домашних не связан с ними. Что если отец и
Бранд стали жертвами врага, о котором мы и не подозревали? Тогда
затевалось что-то крупное и опасное для нас, и я оказался в самой гуще
событий. В таком случае у них есть все основания охотиться за мной. Я им
позарез нужен. У меня разыгралось воображение. Может быть они заготовили
для меня какую-нибудь ловушку? Может те, кого я видел, тут не одни?
       Я обуздал свои эмоции. Не спеши, сказал я себе, будем действовать по
обстоятельствам. Больше нам ничего не остается. Отделим чувства от мыслей,
по крайней мере, попробуем это сделать. Это – отражение сестрицы Флоры.
Она живет на другом краю континента, месте, которое называется Вестчестер.
Добраться до телефона, узнать номер и позвонить ей. Сказать, что дело не
терпит отлагательств, и попросить убежища. Она не сможет отказать, хотя и
на нюх меня не выносит. Потом – в самолет и поскорее к ней. По дороге
можешь думать сколько хочешь, а сейчас – спокойнее, спокойнее.
       Я позвонил из аэропорта, трубку поднял ты, Корвин. Эта перемена
пустила по ветру все мои уравнения – чтобы ты ни с того ни с сего
объявился именно в этом месте, в это время, во время такой заварухи! Когда
ты предложил мне защиту, я обеими руками ухватился за твое предложение, и
не только потому, что защита мне совсем не помешала бы. Возможно, я и сам
бы справился с оставшейся шестеркой. Дело было не в этом. Я решил, что это
твои люди! Я вообразил, что все это время ты ждал своего часа. Теперь,
подумал я, ты готов. Это объясняет все. Ты управился с Брандом, а теперь с
помощью своих марионеток собираешься вернуться и поймать Эрика на месте
преступления. Я хотел быть на твоей стороне, потому что ненавидел Эрика,
так как знал, как тщательно ты все подготавливаешь. Обычно ты добиваешься
того, чего хочешь. Чтобы проверить твою реакцию, я ввернул, что меня
преследуют какие-то типы из отражений. Правда ты ничего не сказал, но что
это доказывает? Я решил, что либо ты осторожничаешь, либо не знаешь, где я
был. Возможность того, что я лезу прямо в ловушку, я тоже учитывал, но у
меня и так был хлопот полон рот, да и не настолько я важная птица, чтобы
тебе понадобилось избавляться от меня. Особенно, если я предложу тебе свою
поддержку, что я сделаю с большой охотой. Я сел в самолет и, провалиться
мне на этом месте, если чуть позже не влезла та же шестерка и не полетела
вместе со мной. Это что, почетный эскорт Корвина? – подумал я. Ну их, эти
предположения... В аэропорту я снова стряхнул их и помчался к Флоре. Затем
я повел себя так, будто ни о чем не догадываюсь, чтобы увидеть, как
поведешь себя ты. Когда же ты помог мне разделаться с этими типами, я
просто обалдел. Ты и правда ничего не знаешь, или решил пожертвовать
несколькими солдатами, чтобы я ни о чем не догадался? Ладно, – решил я, –
мне ничего не известно, пока я твой союзник, а там увидим, что у тебя на
уме. Когда ты разыграл комедию, чтобы скрыть потерю памяти, я все принял
за чистую монету. Когда же я узнал правду, было уже слишком поздно. Мы
были на пути к Рембу, и ты ничего не понял из моего рассказа. После
коронации Эрика я ничего не собирался ему рассказывать. Я был его
пленником и не желал ему ничего хорошего. Мне даже пришло в голову, что
когда-нибудь эти сведения могут дать мне что-нибудь. Например, свободу,
если эта угроза осуществится. Что касается Бранда, то кто бы мне поверил?
А если бы и поверили, никто кроме меня не знал дорогу в это отражение. Как
ты думаешь, освободил бы меня Эрик по этой причине? Да он рассмеялся бы и
сказал, чтобы я выдумал что-нибудь поумнее. От Бранда больше ничего не
было. Ни для меня, ни для других. Все шансы были за то, что он погиб. Так
я считаю. Вот вся история. Думай сам, что все это значит...




       2



       Я внимательно смотрел на Рэндома и вспоминал о том, как великолепно
он играл в карты. По его лицу невозможно было понять, лжет он или говорит
правду, полностью или частично. С таким же успехом я мог бы рассматривать
бубнового валета. А ведь прекрасный штришок! В рассказе Рэндома было
достаточно именно таких деталей, и это придавало ему правдоподобие.
       – Как говорили Эдип, Гамлет, Лир и все прочие: "Жаль, что я не знал
об этом раньше", – сказал я.
       – Раньше в этом не было необходимости, – ответил Рэндом.
       – Твоя правда, – согласился я. – Жаль только, что твой рассказ не
только ничего не объясняет, но и еще больше запутывает дело. Вот уж не
думал, что это возможно! Итак, к подножию Колвира ведет Черная Дорога. Она
проходит через отражения и по ней в Эмбер прет всякая чертовщина. Мы не
знаем, какие силы стоят за этим, но очевидно, что они злые и становятся
все сильнее. Мне давно кажется, что в этом есть и моя вина, потому что все
это связано с моими проклятиями. Да, я проклял вас! Но проклятие
проклятием, а все сводится в конце концов к чему-то осязаемому, реальному,
с чем можно бороться. Чем мы и займемся. Но всю неделю меня мучает один
вопрос: при чем тут Дара? Кто она на самом деле? Или что она? Почему она
так рвалась в Лабиринт? Как ей удалось пройти его? И эта ее последняя
угроза: "Эмбер погибнет", – заявила она. И все это произошло одновременно
с нападением с Черной Дороги. Это не совпадение, а части одного плана, все
указывает на то, что в Эмбере завелся предатель. Смерть Каина, записки...
Либо кто-то здесь помогает внешнему врагу, либо сам стоит за этим. А
теперь через большерукого парня все это связывается с исчезновением
Бранда. – Я толкнул труп ногой. – Очень похоже, что смерть или
исчезновение отца – тоже часть того же плана. Если это так, то мы имеем
дело с огромным заговором, все детали которого, одна за другой,
продумывались годами, а может и сотнями лет.
       Рэндом пошарил в буфете, стоявшем в углу, извлек бутылку и два кубка.
Затем он наполнил их, подал один кубок мне и вернулся в свое кресло. Мы
молча выпили за тщетные усилия.
       – Ну что ж, – начал он, – заговоры у нас – любимое развлечение, а
времени у всех было предостаточно. Мы оба молоды и не помним братьев
Озрика и Финндо, которые отдали жизнь за Эмбер. Однако, после разговоров с
Бенедиктом у меня создалось впечатление, что...
       – Точно, – продолжил я, – что они так серьезно задумались о троне,
что их геройская смерть за Эмбер стала необходимой. Об этом я тоже слышал.
Правда это или нет, этого мы никогда не узнаем. Не сомневаюсь, что что-то
в этом роде уже пытались провернуть. Почти все мы способны на такое. Но
кто именно? Пока мы этого не узнаем, мы в невыгодном положении. Любой
удар, нанесенный нами по внешнему врагу, скорее всего отсечет голову лишь
одного дракона. Давай, выкладывай свою идею.
       – Корвин, – произнес он, – честно говоря, под это можно подвести
каждого, и меня в том числе: жизнь на положении пленника и все такое
прочее. В самом деле, это же прекрасное прикрытие! Я бы получил
колоссальное удовольствие, притворяясь беспомощным, дергать за веревочки,
заставляя плясать остальных под свою дудочку. Как и любой другой. У
каждого из нас есть свои мотивы, свои амбиции. И за все эти годы у нас
было достаточно времени и возможностей, чтобы заложить фундамент. Нет!
Искать виновника таким способом – дело бесполезное. В эту категорию
попадают все. Давай-ка лучше подумаем, что кроме мотивов и возможностей
должно отличать такую личность. По-моему, нужно подумать о том, какими
методами он действует.
       – Хорошо, начинай.
       – Кто-то из нас знает о отражениях больше остальных – что, где, как и
почему. У него есть союзники, которых он приобрел где-то далеко. Все это
он направил против Эмбера. Идем дальше. По внешнему виду человека не
скажешь. что он знает о отражениях. Но давай подумаем, где он всему этому
научился? Может быть, он просто наткнулся на что-то где-нибудь в
отражении? Или он все время учился, пока Дворкин был еще жив и охотно
давал уроки?
       Я уставился в свой кубок. Очень может быть, что Дворкин и сейчас жив!
Он помог мне спастись из подземелий Эмбера – когда это было? Я никому не
рассказывал об этом. И не собирался рассказывать. Во-первых, Дворкин был
сумасшедший – за это отец и упек его в тюрьму. Во-вторых – властвовал над
силами, которых я не понимал, и поэтому мог быть очень опасен. Но с другой
стороны, для того, чтобы расположить его к себе, понадобилось лишь немного
лести и воспоминаний. Я подозревал, что будь Дворкин здесь, я бы управился
с ним. Поэтому я запер все это в своей голове. Кто знает, может и это
секретное оружие пригодится? В настоящее время я не видел причин изменять
свое решение. К чему это?
       – Бранд и вправду все время околачивался возле Дворкина, – я наконец
понял, к чему клонит Рэндом. – Его всегда интересовали подобные вещи.
       – Вот именно, – откликнулся Рэндом, – совершенно ясно, что он знал
больше всех нас, если уж ухитрился связаться со мной без Карты.
       – Ты считаешь, что Бранд заключил сделку с врагами, открыл им дорогу,
а потом, когда он больше был не нужен, они избавились от него?
       – Совсем не обязательно. Хотя вполне возможно. Я думал о другом. Я не
скрываю, что он мне нравился. Сдается мне, что он знал достаточно и
догадался, что с Картами, Лабиринтом и отражениями вокруг Эмбера творится
что-то неладное. А затем он допустил ошибку. Скорее всего он недооценил
предателя и решил сойтись с ним один на один, не обращаясь к отцу или
Дворкину. Что же дальше? Враг оказался сильнее и заключил его в ту самую
башню. Либо он слишком уважал Бранда и не захотел убивать его без
надобности, либо рассчитывал позже как-то использовать его в своих целях.
       – Звучит вполне правдоподобно, – заявил я, но мне очень хотелось
добавить: "И хорошо сочетается с твоим рассказом". И еще полюбоваться на
его непроницаемое лицо, но одно воспоминание удерживало меня. Когда я был
у Блейза, еще до нашей атаки на Эмбер, я дурачился с Картами и неожиданно,
на мгновение, поймал Бранда. Он успел передать, что находится в плену – и
контакт прервался. Это действительно хорошо сочеталось с рассказом
Рэндома. Поэтому я произнес другое:
       – Если он может указать виновного, значит надо возвратить его домой,
и пусть показывает.
       – Я надеялся, что ты скажешь это, – проронил Рэндом. – Я привык
доводить такие дела до конца.
       Я встал, взял бутылку, снова наполнил кубки, отхлебнул вина и закурил
еще одну сигарету.
       – Но перед тем, как мы займемся Брандом, надо решить, как получше
сообщить о смерти Каина. Да, кстати, где Флора?
       – В городе, наверно. Утром была тут. Я ее разыщу.
       – Сделай милость. Насколько я знаю, никто кроме нас и Флоры не видел
этих типов, а она познакомилась с ними, когда они вломились в ее
вестчестерский дом. Надо, чтобы она была под рукой, на случай, если
придется подтвердить, что это за мерзавцы. И мне необходимо кое о чем ее
расспросить.
       Рэндом допил вино и встал.
       – Ладно, сейчас займусь. Куда ее привести?
       – Ко мне. Если меня не будет, подождите.
       Он кивнул.
       Я встал вместе с ним и вышел в зал.
       – У тебя есть ключ от этой комнаты? – спросил я.
       – Вон, висит на крючке изнутри.
       – Возьми-ка его и запри комнату, чтобы никто сюда раньше времени не
сунулся.
       Рэндом запер дверь и отдал мне ключ. Я проводил его до первой
лестничной площадки и направился к себе.
       Из своего сейфа я вынул Камень Правосудия – рубиновый кулон, дававший
отцу и Эрику власть над погодой вокруг Эмбера. Перед смертью Эрик объяснил
мне, как настроить его на себя. Но до сих пор у меня не было времени.
Сейчас его тоже не было, но беседуя с Рэндомом я решил, что придется его
найти. Я отыскал записки Дворкина под камнем у камина Эрика. Об этом он
мне тоже сказал, умирая. Но мне очень хотелось знать, где сам Эрик
наткнулся на них, потому что они были неполными. Я вытащил заметки из
сейфа и еще раз просмотрел их. Все совпадало со словами Эрика.
       Но кроме того, там говорилось, что Камень можно использовать не
только в метеорологических целях. Управление погодой было почти случайной,
хотя и впечатляющей демонстрацией комплекса принципов, которые лежат в
действии Карт, Лабиринта и физической целостности самого Эмбера, не говоря
уже о отражениях. К сожалению, детали отсутствовали. Но чем больше я
напрягал память, тем больше находил намеков на это. Отец очень редко
использовал Камень, и хотя утверждал, что он служит для управления
погодой, далеко не всегда после появления рубина, она менялась. Он часто
брал Камень с собой, отправляясь в свои странствия. Поэтому я вполне готов
был поверить, что дело тут не только в погоде. Эрик, видимо, рассуждал
также, но он не смог разнюхать, для чего еще служит рубин. Когда мы с
Блейзом атаковали Эмбер, он воспользовался лишь известными силами
Самоцвета. То же самое сделал он и на прошлой неделе, когда на город
напали твари с Черной Дороги. В обоих случаях Камень хорошо послужил
Эрику, хотя этого оказалось недостаточно для спасения его жизни. Посему я
решил, что пора мне учиться пользоваться Самоцветом, и поскорее. Любое,
даже самое незначительное преимущество может оказаться решающим. К тому
же, все увидят, что я ношу Самоцвет, а это тоже не помешает. Особенно
сейчас.
       Я снова спрятал записки в сейф, положил рубин в карман и стал
спускаться вниз по лестнице. Я проходил по залам и как всегда у меня
возникло такое чувство, будто я никогда не покидал их. Здесь мой дом, то,
что я люблю больше всего. Теперь я был его защитником. Я даже не носил
корону, но все его проблемы стали моими. Я вернулся домой, чтобы
предъявить свои права на корону, вырвать ее из лап Эрика и покрыть себя
славой. Чтобы царствовать. И вдруг все пошло через пень-колоду. Вскоре я
понял, что Эрик допустил ошибку. Если он и в самом деле расправился с
отцом, то не имел права на корону. Если же нет, то он слишком поторопился.
В любом случае коронация еще более раздула его и без того непомерное
самомнение. Я жаждал власти и знал, что могу захватить ее. Но было бы не
менее безответственно сделать это сейчас, когда мои войска расквартированы
в Эмбере, когда меня подозревают в убийстве Каина, когда я внезапно
распознал признаки фантастического заговора, когда еще оставалась
вероятность того, что отец жив. Несколько раз мне казалось, что мы
устанавливали контакт, и в одном из таких случаев, много лет назад, он
назвал меня своим наследником. Но в ход было пущено столько лжи и обмана,
что я получил травму головы и слишком хорошо знал, чего хочу. В мозгу
человека творятся престранные вещи. Я даже своему разуму и то не доверял.
Может быть, все это мне привиделось. С тех пор много воды утекло. Такова
цена жизни в Эмбере, – подумал я, – даже себе не доверяешь. Интересно, что
сказал бы по этому поводу Фрейд? Правда, он не мог вылечить мою амнезию,
но кое-какие догадки насчет моего отца и наших с ним отношений были очень
близки к истине, хотя в то время я этого не понимал. Жаль, что нельзя было
еще раз поговорить с ним.
       Я прошел через мраморную столовую в темный узкий коридор. Кивнув
стражнику, я вернулся к двери, вышел на платформу, пересек ее и начал
спуск. Бесконечная винтовая лестница, ведущая в недра Колвира. Ступени.
Иногда – огни. За ними – тьма.
       Казалось, что на пол-пути все изменилось: я уже действовал не по
собственной воле, меня вынуждала двигаться какая-то непонятная сила. Она
гнала меня, словно барана. Каждое движение вело к следующему. Когда все
это началось? Может быть много лет назад, и лишь сейчас я заметил и
осознал это? Может быть все мы жертвы, но никто не может сказать почему и
до какой степени? Какая пища для патологических мыслей! Зигмунд, где ты? Я
всегда хотел стать королем больше всего на свете. Я и сейчас хочу стать
королем. Но чем больше я узнаю, тем больше мне кажется, что я не более чем
королевская пешка в шахматной партии Эмбера. До меня дошло, что это
чувство возникло у меня давно. Оно росло и все это мне абсолютно не
нравилось. Но никому из живущих сейчас и живших до меня не удавалось
избежать ошибок, утешал я сам себя. Если моя интуиция не подвела меня, то
с каждым звонком мой Павлов, тот, что экспериментировал со мной, все ближе
и ближе подходил к моим клыкам. Скоро, теперь уже скоро, я знал, что ждать
осталось недолго. Я подпущу его совсем близко. А потом уж мне придется
позаботится о том, чтобы ему не удалось уйти или снова возвратиться.
       Поворот, еще поворот, ниже и ниже, тут и там огни, мои мысли словно
нити в клубке, сматываются и разматываются, я ни в чем не уверен. Где-то
внизу металл скрежещет о камень. Ножны стражника. Он встает. Колеблющийся
свет поднятого фонаря.
       – Лорд Корвин...
       – Здравствуй, Джерми.
       Спустившись на дно, я взял с полки фонарь, зажег его, повернулся и
направился к туннелю, подталкивая перед собой тьму. Шаг за шагом.
       Наконец-то туннель. Вверх по нему и считать боковые проходы. Мне
нужен седьмой. Эхо, тени. Плесень и пыль.
       Ну вот и проход. Повернуть. Теперь уже близко.
       Наконец-то огромная, темная, обитая металлическая дверь. Я отпер ее и
толкнул изо всех сил. Она скрипела, не поддавалась и наконец распахнулась
внутрь.
       За дверью справа я поставил на пол фонарь, больше он не был нужен:
сам Лабиринт давал достаточно света.
       Несколько секунд я разглядывал Лабиринт, сияющую массу кривых линий,
проследить за которыми было невозможно. Вот он, огромный, замурованный в
блестящий, черный пол. Он дал мне власть над отражениьями, он почти
полностью восстановил мою память. Он же в один миг уничтожит меня, если я
попробую пройти его не так, как надо. Поэтому я испытывал к Лабиринту
благодарность с изрядной толикой страха. Это была старая таинственная
фамильная реликвия, которая хранилась там, где ей и следовало быть. В
подземелье.
       Я подошел к углу, где начинался узор, собрал в комок волю,
расслабился и ступил левой ногой в Лабиринт. Не останавливаясь, я шагнул
вперед и почувствовал, как пошел ток, голубые искры очертили мои сапоги.
Еще шаг. Теперь я услышал явственное потрескивание и почувствовал
сопротивление, пока еще легкое. Я быстро прошел первый вираж, стараясь как
можно быстрее дойти до Первой Вуали. Когда я добрался до нее, мои волосы
шевелились, а искры становились все длинней и ярче.
       Сопротивление усилилось. Каждый шаг давался трудней, чем предыдущий.
Треск становился громче, ток сильнее. Мои волосы стали дыбом, искры так и
летели с меня. Не отрываясь, я смотрел на огненную линию и пробивался
дальше.
       Внезапно давление исчезло. Я пошатнулся, но продолжал путь. Первая
Вуаль осталась позади и меня охватило чувство облегчения. Я вспомнил, как
в последний раз проходил Лабиринт в подземном городе Ремба. После этого ко
мне стала возвращаться память. Да. Я шел дальше, искры снова стали больше,
токи возросли, все тело стало пощипывать.
       Вторая Вуаль... Углы... здесь требовалось максимальное напряжение
сил. Казалось, все твое существо переходило в чистую энергию. Это было
неистовое, беспомощное ощущение. В этот момент для меня не существовало
ничего, кроме необходимости пройти Лабиринт. Я всегда был здесь,
пробиваясь вперед, никогда не покидал его, всегда буду в нем, вечная
борьба моей воли против сил Лабиринта. Время исчезло. Осталось лишь
напряжение.
       Искры дошли мне до пояса. Я вошел в Большой Вираж и с трудом прошел
его. На каждом шагу я умирал и вновь возрождался, сгорая в пламени
творения, замерзая в холоде конца энтропии.
       Вираж кончился. Дальше, дальше. Поворот. Еще три виража, прямая,
несколько дуг. Головокружение. Ощущения будто я исчезаю и снова возникаю,
вибрируя между небытием и существованием. Поворот... поворот, поворот, еще
поворот... короткая, крутая дуга... прямая, ведущая к последней Вуали. К
этому времени я должно быть задыхался, с меня лил пот, но потом я ничего
не помнил. Я едва передвигал ноги, искры были уже по плечи. Они ослепили
меня, и я больше не видел Лабиринта, Шаг, еще шаг... вот она. Я протащил
правую ногу вперед. Вот как чувствовал себя Бенедикт, когда черная трава
опутала ему ноги! Перед тем, как я трахнул его по затылку. Я чувствовал
себя так, будто меня с ног до головы обработали дубинкой. Левая нога,
вперед... так медленно, что трудно было понять, движется ли она на самом
деле. Мои руки – голубые вспышки, ноги – огненные столбы. Еще шаг, еще,
еще.
       Я чувствовал себя медленно оживающей статуей, тающим снеговиком,
прогибающейся балкой... еще два шага... три... я двигался как обледенелый,
но управлял своими движениями. Времени у меня была целая вечность, воля
моя была несгибаемой. Она поможет... если что.
       Вуаль осталась позади. За ней была короткая дуга. Три шага во тьму и
спокойствие. Эти шаги оказались самыми трудными.
       Когда я вышел из Лабиринта, первая мысль была: обеденный перерыв у
Иосифа! Вторая: опять прошел! И третья: все, это в последний раз!
       Я позволил себе несколько раз глубоко вздохнуть и немного
встряхнуться. Затем я вытащил из кармана Самоцвет, поднял его за цепочку и
поднес к глазам.
       Конечно, внутри он красный с дымчатым отливом, сияющий. Казалось, что
пока я находился в Лабиринте, Камень впитывал в себя свет и блеск. Я все
еще смотрел на него, повторяя про себя команды, сравнивая их с теми, что я
уже знал.
       Человек, который прошел Лабиринт и добрался до этого места, может
перенестись куда угодно. Нужно лишь мысленно представить себе это место. И
еще нужно очень хорошо хотеть этого и иметь волю. Если все пройдет
нормально... то я все же могу угодить в коварный капкан. На какой-то
момент мне стало страшно. Но Эрику это удалось. Не оказался же он в
середине Самоцвета где-то в отражении. Дворкин, написавший эти заметки,
был великим человеком, и я верил ему.
       Собравшись с мыслями, я еще внимательнее всмотрелся вглубь Камня.
Внутри него было искривленное отражение Лабиринта, окруженное огоньками –
мигающими, крохотными язычками пламени, другими виражами и тропинками. Я
решился и сосредоточил волю.
       Краснота и замедленное движение. Словно я погружался в вязкий океан.
Сначала очень медленно. Дрейф... во тьме, все красные огоньки так далеко
впереди... скорость медленно нарастала. Далекие, прерывистые вспышки.
Кажется, еще быстрее. Ориентироваться не по чему. Я был точкой сознания
неизвестных размеров. Я чувствовал движение, видел фигуру, в которой
двигался, теперь уже быстрее. Краснота почти исчезла, казалось, меня ничто
не окружало. Сопротивление исчезло, я несся все быстрее и быстрее. Все это
произошло в одно мгновение, и еще происходило в то же самое мгновение. Я
несся к цели с огромной скоростью. Маленький, кривой Лабиринт рос,
становился трехмерным отражением нашего Лабиринта. Он увеличивался у меня
на глазах, освещенный языками разноцветного пламени, подобно странной
галактике буйствующей в вечной ночи и в ореоле сияющей бледным огнем пыли,
с протуберанцами из бесчисленных точек. Лабиринт рос или я уменьшался, он
приближался ко мне или я к нему, мы были близко, совсем рядом, он заполнил
собой все, сверху донизу, справа налево, и моя скорость все возрастала.
Сияние захватило, ошеломило меня. Я увидел протуберанец и понял, что это
вход. Я был слишком близко к Лабиринту, фактически заблудился в нем и уже
не мог различить его общую форму. Но то, что я видел – изгибы, мерцания,
переплетения – окружало меня со всех сторон. Мне показалось, что трех
измерений не хватит, чтобы объяснить невероятную сложность простирающегося
Лабиринта. Я отбросил сравнение с галактикой, мой мозг кинулся в другую
крайность. Я думал об субатомном гильбертовском пространстве с бесконечным
числом измерений. Но это была метафора, вызванная отчаянием. По правде
говоря, я просто ничего не понимал. А кто мог понять? Во мне росло
чувство, то ли инстинктивное, то ли возникшее под влиянием нашего
Лабиринта, что я должен пройти и через это переплетение, и овладеть той
новой властью, которую искал.
       Я не ошибся. На той же огромной скорости я влетел в Лабиринт – меня
вертело, несло по горящим проходам, я пролетел по нематериальным облакам
блеска и света. Я не ощущал сопротивления, как в нашем Лабиринте.
Казалось, что первоначального импульса хватит, чтобы пролететь насквозь.
Вихревая прогулка по Млечному пути? Утопленник, которого несет по
коралловым каньонам? Воробей, страдающий бессонницей, который вечером 4
июля пролетает над парком? Такие смутные мысли пролетают у меня в голове,
когда я вспоминаю об этом.
       Я влетаю, все, конец, вспышка ярко-красного цвета, и я смотрю на
самого себя, стоящего у Лабиринта и держащего в руке кулон с Камнем. Я
смотрю на подвеску, Лабиринт внутри нее, внутри меня, я внутри него,
краснота отступает, гаснет, исчезает. Потом – только я, подвеска и
Лабиринт – и больше ничего. Связи между объективным и субъективным
восстановлены, только все на октаву выше, иначе я никак не могу это
выразить. Потому что теперь я обладаю какой-то эмпатией! Я словно приобрел
еще одно чувство, еще один способ выражения. Странное и приятное ощущение.
       Горя желанием проверить себя, я снова собрался и приказал Лабиринту
перенести меня в другое место.
       Я стоял в круглой комнате на вершине самой высокой башни в Эмбере. Я
пересек ее и вышел на крохотный балкончик. Контраст с только что
закончившимся путешествием был разителен. Несколько долгих мгновений я
стоял, не шевелясь, и смотрел.
       Море переливалось разными оттенками, часть неба была затянута тучами.
Приближался вечер. В тучах мягкие, яркие тона чередовались с резкими
тенями. Ветер дул с берега в море, и я не чувствовал запаха соли. Высоко
над водой черными точками парили птицы. Подо мной расстилались дворцовые
постройки и террасы города, простирающиеся во всем своем вечном изяществе
до подножия Колвира. Крошечные люди толпились на улицах. Их движения были
неразличимы. Я почувствовал себя очень одиноким.
       Я прикоснулся к Камню и приказал разразиться грозе.




       3



       Когда я вернулся к себе, Рэндом и Флора уже поджидали меня. Рэндом
взглянул на камень, а потом на меня. Я кивнул.
       Повернувшись к Флоре, я слегка поклонился:
       – Сестренка, сколько лет, сколько зим!
       Было похоже, что Флора слегка напугана. Неплохо, неплохо... Но она
улыбнулась и взялась за мою руку.
       – Братец, – промолвила она, – я вижу, ты сдержал свое слово.
       Волосы ее были бледно-золотыми. Флора подрезала их, но оставила
челку. Я никак не мог понять, нравится ли мне ее прическа или нет. Волосы
у Флоры были просто чудесными. Голубые глаза и тонны тщеславия, благодаря
чему она все видела так, как ей хотелось. Иногда казалось, что она
непроходимо глупа, но иногда я не знал, что и думать.
       – Извини, что я пялю на тебя глаза, но при нашей последней встрече я
не успел толком тебя рассмотреть.
       – Я очень рада, что все уладилось. Все это было так... знаешь, я
ничего не могла сделать.
       – Знаю, – проронил я, вспоминая ее мелодичный смех, который
раздавался из темноты в одну из годовщин события. – Знаю.
       Я подошел к окну и распахнул его, понимая, что дождь в комнату не
попадет. Обожаю запах грозы.
       – Рэндом, ты ничего не узнал насчет почтальона? – спросил я.
       – Ничего особенного, но порасспросил кое-кого. В нужное время в
нужном месте никого не замечали.
       – Ясно. Спасибо. Увидимся попозже.
       – Ладно. Я весь вечер буду дома.
       Я кивнул, повернулся спиной к окну и перся на подоконник, наблюдая за
Флорой. Рэндом тихо притворил за собой дверь. С полминуты я слушал дождь.
       – Что ты собираешься делать? – наконец, спросила она.
       – С тобой? Делать?
       – Теперь ты в состоянии расплатиться со старыми долгами. Видимо
начнешь с меня?
       – Возможно. Но тут все взаимосвязано. И твой должок тоже.
       – Ты о чем?
       – Расскажи мне то, что мне необходимо знать, а там посмотрим. Меня
называли прекрасным человеком.
       – Что же тебе надо?
       – Все, Флора. Начиная с того, каким образом ты оказалась пастушкой в
том отражении, Земле. Все, что относится к делу. Что было оговорено, что
подразумевалось. Все, без утайки.
       Она вздохнула.
       – С чего же начать... да... Дело было в Париже на празднике у некоего
мсье Фуке, года за три до начала якобинского террора...
       – Стоп! – прервал я. – Что ты там делала?
       – Я прожила в этой зоне отражении примерно пять земных лет. Я
странствовала в поисках чего-нибудь новенького по своему вкусу. В этом
месте и в этом времени я оказалась также, как и любой из нас. Я делала,
что хотела, по интуиции.
       – Странное совпадение.
       – Не особенно, если вспомнить, какое было время и как много мы
путешествуем. Если хочешь, это был мой Авалон, моя замена Эмберу, мой дом
вдали от дома. Называй, как хочешь. И вот, в этот октябрьский вечер я
оказалась на празднике. И вдруг появляешься ты с маленькой рыжеволосой
девушкой. Кажется, ее звали Жаклин.
       Эти слова вызвали из глубины моей памяти воспоминания, давным-давно
угасшие. Жаклин я помнил намного лучше, чем вечеринку у Фуке, но смутно
вспоминал и праздник.
       – Продолжай.
       – Я уже сказала, что была на вечеринке. Ты прибыл позже. Конечно, я
сразу обратила внимание на тебя. Но если прожить достаточно долго и много
путешествовать, время от времени встречаешь людей, как две капли воды
похожих на старых знакомых. Именно об этом я и подумала, как только
улеглось мое первое волнение. Наверняка, двойник. Прошло столько времени и
никто даже не слышал о тебе. И все же у каждого из нас есть свои тайны и
все основания хранить их. Поэтому я устроила так, чтобы нас представили, а
затем убила чертову уйму времени, чтобы оттащить тебя на достаточное время
от этой рыжеволосой девчонки. Ты утверждал, что тебя зовут Фенневаль,
Кордел Фенневаль. Я засомневалась. Никак не могла понять, то ли это в
самом деле двойник, то ли это твои штучки. Правда, была и третья
возможность. Ты мог так долго прожить в каком-нибудь соседнем отражении,
что сам стал отбрасывать отражениь. Я бы так и ушла в недоумении, не
похвались мне Жаклин твоей силой. Женщины обычно об этом не говорят, но по
выражению ее лица я поняла, что твои подвиги поразили ее до глубины души.
Я вызвала ее на откровенность и мне стало ясно, что на такое способен
только ты. Двойник отпадал: либо это был ты сам, либо твое отражение. А
это означало, что если даже Кордел и не сам Корвин, то он доказательство
того, что ты сейчас находишься в этом районе отражений или не так давно
побывал здесь. Первая за долгие годы ниточка к тебе. Я не могла упустить
ее, я устроила за тобой слежку, навела справки о твоем прошлом. Чем больше
людей я расспрашивала, тем загадочнее становилось дело. Во всем этом было
столько неясного, что несколько месяцев я ни на что не могла решиться. Все
прояснилось следующим летом, когда я снова побывала в Эмбере. Я упомянула
про этот странный факт в разговоре с Эриком и...
       – Ну и что?
       – Как тебе сказать... он был осведомлен... о том, что это возможно.
       Флора замолчала и начала перекладывать с места на место свои
перчатки, лежащие на стуле рядом с ней.
       – Ах, так! – воскликнул я. – Ну и что же он сообщил тебе?
       – Что это, вероятно, ты сам. Эрик сказал, что с тобой произошел...
несчастный случай.
       – Да ну?!
       – Не совсем так, – призналась она. – Не несчастный случай. Он
сообщил, что ранил тебя на дуэли. Эрик был уверен, что ты умираешь, и не
хотел, чтобы его обвинили в убийстве. Он отнес тебя в отражение и оставил
в этом месте. Прошло уже много лет. Он считал, что ты мертв и что
соперничество между вами, наконец, закончилось. Естественно, мои новости
обеспокоили его. Он заставил меня поклясться, что я сохраню все в тайне, и
отослал меня обратно, чтобы я держала тебя под наблюдением. Мое
возвращение никому не показалось подозрительным, потому что я все уши
прожужжала о том, как мне там нравится.
       – Флора, просто так ты бы не поклялась молчать. Что он тебе обещал?
       – Эрик обещал, что не забудет меня, если когда-нибудь станет королем
Эмбера.
       – Однако, ты рисковала. Ты слишком много знала о нем: и где находится
его соперник, и что он попал туда не без помощи Эрика.
       – Ты прав. Но все уравновешивалось: начни я болтать об этом, пришлось
бы признать себя сообщницей.
       Я кивнул, соглашаясь.
       – Возможно, хоть и рискованно. Ты считала, что если у него появятся
шансы на трон, он оставит меня в живых?
       – Мы никогда не говорили об этом. Никогда.
       – И ты никогда об этом не задумывалась?
       – Потом задумывалась и решила, что он скорее всего ничего не
предпримет. В конце концов, становилось все яснее, что ты потерял память.
Зачем тебя убивать, если ты и так не опасен?
       – Вот ты и следила за тем, чтобы я продолжал оставаться таким же
безопасным?
       – Да.
       – И что бы сделала, если бы ко мне вернулась память?
       Флора взглянула на меня и потупила глаза:
       – Сообщила бы Эрику.
       – А он бы что сделал?
       – Не знаю.
       Я рассмеялся, и она залилась краской. Я уже и не помнил, когда Флора
в последний раз краснела.
       – Не будем застревать на очевидном, – продолжил я. – Выходит, ты
оставалась на Земле и следила за мной. Что произошло потом?
       – Ничего особенного. ты жил, а я не теряла тебя из вида.
       – Все остальные знали, где ты?
       – Да. Я не скрывала, что живу там. Все они иногда даже навещали меня.
       – Включая и Рэндома?
       Она презрительно скривила губы.
       – Да, и не раз.
       – Что означает твоя усмешка?
       – Слишком поздно притворяться, что я люблю его. Знаешь, я просто не
выношу его приятелей: всякие уголовники, джазисты...
       Когда он бывал у меня, приходилось принимать его, как члена семьи, но
он мне страшно действовал на нервы, приволакивал их с собой, когда ему
вздумается. То импровизированные концерты, то покер на всю ночь... Затем в
доме обычно с неделю стояла вонь. Я всегда радовалась, когда он исчезал.
Извини, я знаю, что он тебе нравится, но ты сам хотел услышать правду.
       – Выходит, он тебя шокировал, нежное создание. Ну, ладно, перейдем к
моему кратковременному пребыванию у тебя в гостях. Тогда еще Рэндом
свалился на нас, как снег на голову. За ним гнались с полдюжины мерзавцев,
которых мы пустили в расход в твоей гостиной.
       – Как же, прекрасно помню!
       – Ты помнишь тварей, которых мы убили?
       – Да.
       – Хорошо помнишь? Узнала бы, если бы увидела?
       – Да, наверняка.
       – Прекрасно! Ты видела кого-нибудь из них до этого случая?
       – Нет.
       – Слышала когда-нибудь о них?
       – Не припоминаю. А что?
       Я покачал головой.
       – Еще не время. И не забывай, вопросы задаю я. А теперь вспомни
катастрофу, после которой я очутился в Гринвуде. Или даже еще более ранние
события. Что случилось и как ты узнала об этом? При каких обстоятельствах?
Какую роль ты играла во всем этом?
       – Да. Я знала, что ты об этом спросишь. На следующий день после того,
как это произошло, со мной связался Эрик. Он был в Эмбере и вызвал меня
через мою Карту, – она взглянула на меня, явно пытаясь оценить
впечатление, которое производит на меня ее рассказ, и угадать мою реакцию.
Мое лицо ничего не выражало. – Он сказал мне, что накануне вечером ты
попал в автомобильную катастрофу и находишься в больнице. Еще он сообщил,
что перевел тебя в частную клинику, где я смогу оказать большое влияние на
твое лечение.
       – Другими словами, он хотел, чтобы я оставался растением.
       – Он хотел, чтобы тебя держали на успокаивающих средствах.
       – Говорил он, что сам подстроил мне эту аварию?
       – Эрик не говорил, что приказал кому-то прострелить тебе шину, но он
был в курсе, что причиной катастрофы стало именно это. А откуда бы ему
знать, если это не его рук дело? Когда я затем узнала, что Эрик метит на
трон, то подумала, что в конце концов он решил окончательно устранить
тебя. Когда дельце не выгорело, то он, конечно, решил, что если ты не
будешь путаться под ногами до его коронации, то это даст почти такие же
результаты.
       – Я не знал, что мне прострелили шину, – заметил я.
       Ее лицо разочарованно вытянулось, но она быстро овладела собой.
       – Ты же сам говорил мне, что это не случайность, что кто-то пытался
тебя убить. Я считала, что детали тебе известны.
       Впервые за долгое время я почувствовал, что вступил на скользкую
почву. Мои сомнения еще до конца не развеялись и, скорее всего, вряд ли
полностью пройдут. Я мало что помнил о днях перед аварией. Лабиринт помог
мне вспомнить всю мою жизнь до того момента, но травма, вероятно,
уничтожила воспоминания о некоторых событиях, непосредственно
предшествующих катастрофе. Вполне обычное явление. Скорее всего, не
обычное функциональное расстройство, а повреждение тканей. Я был так
счастлив, когда вспомнил остальное, что не особенно горевал об этом. Что
касается аварии, то и в самом деле помнил выстрелы. Их было два. Кажется,
я мельком даже заметил фигуру с винтовкой, но было уже поздно. Впрочем,
возможно, все это лишь мои фантазии. Но нет, вряд ли. Что-то такое
вертелось у меня в голове еще тогда, когда я направлялся в Вестчестер. Но
даже теперь, когда власть в Эмбере находилась в моих руках, мне не
хотелось признать этот единственный мой недостаток. Когда-то я обвел Флору
вокруг пальца, вообще ничего не помня, теперь я решил применить ту же
тактику.
       – У меня не было времени вылезать из машины и смотреть, куда он6и
угодили. Я услышал выстрел и потерял управление. Я считал, что дело в
шине, но не наверняка. Я и речь-то завел об этом лишь потому, что мне
интересно знать, откуда тебе известно о шине?
       – Я же тебе говорила – от Эрика!
       – Мне не понравилось, как ты это сказала. Мне сдается, что ты уже
знала обо всем, когда он связался с тобой.
       Флора отрицательно покачала головой.
       – В таком случае извини, я, возможно, неправильно выразилась. Такое
случается, когда говоришь о событиях после того, как они произошли. Но я
решительно отрицаю то, на что ты намекаешь. Я к этому делу не имела ни
малейшего отношения и ничего не знала до того, как все случилось.
       – Эрик все равно уже ни о чем рассказать не может. Так что пока
оставим это. На время, – добавил я, чтобы заставить ее еще больше думать
только о защите, отвлечь ее внимание от любого слова или выражения лица,
по которому она могла бы догадаться, что в моих воспоминаниях все еще есть
небольшой пробел. – Ты не узнала, кто стрелял?
       – Нет. Скорее всего, какой-нибудь наемный убийца. Я ничего об этом не
знаю.
       – Тебе известно, сколько времени я пробыл без сознания, пока меня не
обнаружили и не доставили в больницу?
       Она отрицательно покачала головой.
       Что-то беспокоило меня, но я никак не мог понять, что именно.
       – Эрик не говорил, когда меня доставили в госпиталь?
       – Нет.
       – Почему, когда я был у тебя, ты пыталась вернуться в Эмбер, а не
вызвала Эрика по Карте?
       – Он не отвечал.
       – Могла бы связаться с ним через кого-нибудь другого. Флора, мне
кажется, что ты лжешь.
       Почему бы не попытаться проследить за ее реакцией?
       – О чем мне лгать? – спросила она. – Другие тоже не отвечали. Все
были заняты. Я ответила на твой вопрос? – Она внимательно смотрела на
меня.
       Я поднял руку и указал на нее. За окном позади меня сверкнула молния.
Меня слегка тряхнуло током и защипало. Громовой раскат также получился
впечатляющим.
       – Умолчание – твой грех.
       Попытка – не пытка!
       Она закрыла лицо руками и расплакалась.
       – Не понимаю, о чем ты говоришь? Я ответила на все вопросы, чего тебе
еще надо? Я не знаю, куда ты ехал, не знаю, кто в тебя стрелял и когда это
было. Я рассказала все, что знала, черт бы тебя побрал!
       "Либо она не лжет, либо такими средствами ее не пробьешь, – решил я.
В любом случае я теряю время даром, больше я тут ничего не добьюсь. И
вообще, пора поговорить о другом, пока она не задумалась о том, на кой
черт мне вообще сдалась эта авария. Если здесь было что-то упущено, то
сперва надо узнать, что именно. Вот так-то!"
       – Пойдем со мной, – произнес я.
       – Куда?
       – Хочу тебе кое-что показать. Потом расскажу – зачем.
       Она встала и пошла за мной. Я привел ее в зал, где лежало тело, и
рассказал о Каине. Флора совершенно бесстрастно взглянула на труп и
кивнула.
       – Да, – протянула она и добавила: – Если бы я даже не знала об этом,
то для тебя подтвердила бы с радостью.
       Я пробормотал что-то неопределенное. Семейная преданность всегда
как-то трогает. Я не знал, поверила ли она моему рассказу. Но в данных
обстоятельствах это не играло роли. Я ничего не сказал ей о Бранде, и ей,
видимо, не было известно о нем ничего нового. В конце разговора она только
заметила:
       – Тебе идет Самоцвет. А корону ты носишь?
       – Об этом слишком рано говорить.
       – Если я могу тебе чем-нибудь помочь...
       – Знаю. Я это знаю.


       Моя гробница – тихое местечко. Она одиноко стоит милях в двух от
вершины Колвира на скалистом склоне, в месте, с трех сторон защищенном от
непогоды. Вокруг, на нанесенной снизу почве, растут низкорослые деревца,
кусты, травы и мощные стебли горного плюща. Это длинное низкое здание с
двумя скамьями у входа, почти полностью покрыто плющом, который, к
счастью, совершенно скрыл напыщенную надпись над моим именем. Само собой,
большую часть времени гробница пустует.
       Однако этим вечером мы пришли сюда с Ганелоном, запасшись добрым
вином, несколькими кусками хлеба и холодным мясом.
       Ганелон спрыгнул с коня, подошел к гробнице, раздвинул плющ и, прочтя
при лунном свете выбитые на стене слова, воскликнул, обращаясь ко мне:
       – Так ты не шутил?!
       – Какие шутки, – заметил я, спешившись и взяв лошадей под уздцы. –
Серьезно. Моя гробница.
       Привязав лошадей к кусту, я снял мешки с провизией и отнес их на
ближайшую скамью. Когда я открыл бутыль и налил по большому кубку темного
вина, ко мне присоединился Ганелон.
       – Все равно ничего не понимаю, – удивился он, принимая кубок.
       – Что тут понимать? Я умер – вот меня тут и похоронили. Это мой
кенотаф, ложная гробница. Их строят, если тело не найдено. Я сам о ней
узнал совсем недавно. Ее построили несколько веков назад, когда все
решили, что я уже не вернусь.
       – Жуть какая, – промолвил Ганелон. – А что там внутри?
       – Ничего, хотя они не забыли оставить нишу и гроб на случай, если мои
останки все-таки выплывут. Так надежнее.
       Ганелон сделал себе бутерброд.
       – Кто же до этого додумался? – спросил он.
       – Рэндом считает, что Бранд или Эрик, но точно никто не помнит. Но
тогда все решили, что мысль хорошая.
       Ганелон хмыкнул, зловещая улыбка была абсолютно к месту на его
покрытом морщинами и шрамами лице, окаймленном рыжей бородой.
       – И что же с ней теперь будет?
       Я пожал плечами.
       – Кое-кто считает, что зданию нечего пропадать зря и не прочь уложить
меня на мое законное место. А пока что здесь очень приятно выпить и
закусить. Я еще не засвидетельствовал ей мое глубокое почтение.
       Я сложил два бутерброда и проглотил их. В первый раз со дня моего
возвращения я мог полностью расслабиться. В первый и, возможно, в
последний, и кто его знает, на какой срок. Но за последнюю неделю у меня
не было случая обстоятельно потолковать с Ганелоном, а он был одним из
немногих, кому я доверял. Мне хотелось рассказать ему все – это было
необходимо. Мне нужно было поговорить с человеком, который мог взглянуть
на все со стороны. Что я и сделал.
       Луна прошла большой путь по небу и в моей гробнице прибавилось
осколков.
       – Ну, и как восприняли это остальные? – спросил Ганелон.
       – Как и следовало ожидать. Не сомневаюсь, что Джулиан не поверил ни
одному моему слову, хотя утверждает, что верит. Он знает, как я к нему
отношусь, но бросить мне вызов не в силах. Бенедикт, кажется, тоже не
поверил, но его куда труднее понять. Он выжидает. Надеюсь, что за
неимением доказательств обратного он примет мои слова на веру. Что
касается Жерара, боюсь, что для него это была последняя капля. По-моему,
он потерял ко мне всякое доверие. Но все же завтра утром он вернется в
Эмбер и будет сопровождать меня в рощу, чтобы забрать тело Каина. Если бы
не он?.. Конечно, это не развлекательная прогулка, но я рад, что со мной
будет кто-то из членов семьи. Дейдра – та просто в восторге. Наверняка,
тоже не верит, но и бог с ней. Она всегда на моей стороне, а Каина она
терпеть не могла. Она довольна, что я укрепляю свои позиции. Не знаю,
поверила ли мне Льювилла. Сдается мне, ей вообще наплевать, что мы там
творим друг с другом. Что касается Флоры, то ее все это, по-моему,
забавляет. Но она всегда держалась особняком, на все поглядывала свысока.
Никак не поймешь, что у нее на уме.
       – Ты им рассказал о Бранде?
       – Пока нет. Сообщил о Каине и передал, что жду их всех в Эмбере
завтра к вечеру. Тогда и поговорим о нем. Хочу проверить одну идейку.
       – Ты разговаривал со всеми через Карты?
       – Да.
       – Хотел бы тебя кое о чем спросить. Помнишь, отражение, куда мы
ездили за оружием? Там у них были телефоны...
       – Ну и что?
       – Пока мы там были, я кое-что узнал о методах подслушивания
разговоров. Как ты считаешь, можно ли подслушать Карты?
       Я чуть было не расхохотался, но тут же до меня дошло, чем пахнет
дело, и мне стало не до смеха.
       – Понятия не имею, – наконец, ответил я. – Дело Дворкина по-прежнему
загадка. Никогда об этом не задумывался и сам не пробовал. Но все может
быть...
       – А сколько всего существует Колод? Ты не знаешь?
       – Так, по паре на каждого члена семьи и в библиотеке было с дюжину
запасных. Не знаю, есть ли еще другие.
       – Если кто-то подслушивает, то он наверняка немало узнал.
       – Да. Отцова Колода, Колода Бранда, моя первая Колода, та, которую
потерял Рэндом... Черт! Где они сейчас – никто не знает! Ума не приложу,
что делать. Наверное, придется провести инвентаризацию и слегка
поэкспериментировать. Спасибо за идею!
       Он кивнул и какое-то время мы молча потягивали вино. Потом он снова
спросил:
       – Что ты собираешься делать, Корвин?
       – Ты о чем?
       – Обо всем. С кем мы будем драться сначала, с кем потом?
       – Как только в Эмбере станет спокойнее, я собираюсь проследить, где
начинается Черная Дорога. Но сейчас это не столь важно. Я хочу скорее
вернуть Бранда, если он жив. Если нет, то мне надо знать, что с ним
случилось.
       – Дадут ли тебе время враги? Может быть, как раз в этот момент они
готовят новое нападение?
       – Вероятно, ты прав. Я тоже думал об этом. По-моему, время у нас
есть. Мы их разбили и совсем недавно. Им необходимо снова собраться с
силами, сколотить новую армию, оценить ситуацию с учетом нашего нового
оружия. Я собираюсь построить вдоль дороги заставы, которые будут вовремя
предупреждать нас о каждом их передвижении. Бенедикт согласен заняться
этим.
       – Хотел бы я знать, сколько у нас времени.
       Я налил ему еще один стаканчик – другого ответа у меня пока не
было...
       – В Авалоне таких сложностей никогда не было. Я имею в виду наш
Авалон.
       – Это точно, – согласился я. – Золотые денечки были. По крайней мере,
теперь кажется, что тогда было проще.
       Ганелон кивнул. Я предложил ему сигарету, но он отказался и раскурил
свою трубку. При свете пламени Ганелон внимательно рассмотрел Камень
Правосудия, все еще висевший на моей шее.
       – Так ты говоришь, эта штука может управлять погодой? – обратился он
ко мне.
       – Может.
       – Откуда ты знаешь?
       – Пробовал, получалось.
       – И что ты сотворил?
       – Грозу сегодня вечером. Моя работа.
       – Хотел бы я знать...
       – Ну-ну...
       – Да так, просто думаю, что бы я сделал, если бы обладал такой
властью. Как бы я ею распорядился.
       – Первое, что мне пришло в голову – поразить эту дрянь молнией, –
произнес я, похлопав по стене гробницы. – Трахнуть по ней несколько раз,
чтобы от нее один щебень остался. А то, возможно, кто-нибудь сомневается в
моих чувствах и моей власти!
       – Ну и что же тебя остановило?
       – Подумал немного и решил, черт возьми, что она еще может
пригодиться, и очень скоро! А так оно и будет, если у меня не хватит
сообразительности, твердости и просто везения. В этом случае мне не
хотелось бы, чтобы мои косточки лежали здесь. И тут до меня дошло, что
местечко-то прекрасное: высоко, чисто, природа вокруг первобытная. Ничего
вокруг, кроме скал и неба. Звезды, облака, солнце, луна, ветер, дождь...
Такой компании любой покойник позавидует! Не желаю лежать рядом с теми,
кого не считаю своими друзьями, а их не так-то много.
       – Корвин, ты что в меланхолию ударился, или уже накачался? Или то и
другое? Да еще и злишься... не идет это тебе.
       – Да кто ты такой, чтобы указывать мне, что мне идет, а что нет? – я
почувствовал, как он напрягся и потом снова расслабился.
       – Не знаю, – ответил он, наконец. – Говорю, что вижу.
       – Как дела в войсках? – спросил я.
       – По-моему, они никак не могут понять, что к чему, Корвин. Они
пришли, чтобы сражаться за святое дело на горных склонах рая и думают, что
стрельбы на прошлой неделе были по этому поводу. Ну, тут они счастливы, мы
победили. Но вот теперь, в городе, они сбиты с толку. Кое-кого они считали
врагами, а теперь они друзья. Ребята просто ничего не понимают. То, что их
готовят к бою, они знают, но когда драться и с кем – понятия не имеют. Их
держат в казармах без увольнительных, чтобы они не поняли, как злы на них
регулярные войска и горожане. Но до них быстро дойдет. Я давно хотел
поговорить об этом, но ты был так занят...
       Некоторое время я молча курил. Потом проговорил:
       – Да, наверное, надо с ними поговорить. Но завтра я занят, а с этим
тянуть нельзя. Их надо перевести в лагерь в Арденском лесу до завтра.
Когда вернемся, покажу тебе это место на карте. Объяснишь им, что их
располагают поближе к Черной Дороге, что в любую минуту может быть новое
нападение. Будь бдителен и им это объясни, тем более, что это чистейшая
правда. Муштруй их как следует, чтобы они не потеряли форму. При первой же
возможности я приеду и поговорю с ними.
       – Но тогда у тебя не останется своих войск в Эмбере!
       – Ты прав, но риск может оправдаться. Мы продемонстрируем свою
уверенность и проявим уважение к горожанам. Да, пожалуй, это будет сильный
ход. А если нет... – я пожал плечами.
       Налив вина, я швырнул в гробницу очередную пустую бутылку.
       – Да, кстати, – проронил я, – извини меня.
       – За что?
       – Я только сейчас заметил, что я ударился в меланхолию, накачался и
зол. Мне это не идет.
       Он усмехнулся и мы чокнулись.
       – Знаю, – буркнул он. – Знаю.
       Мы сидели, пока не зашла луна и последняя бутылка не была погребена
среди своих товарищей. Мы разговаривали о былом, но потом одновременно
смолкли. Я смотрел на звезды над Эмбером. Хорошо, что мы приехали сюда, но
город звал меня обратно. Угадав мои мысли, Ганелон встал, потянулся и
направился за конями. Я облегчился возле гробницы и пошел за ним следом.




       4



       Роща Единорога находится в Ардене, на юго-западе от Колвира, вблизи с
выступа, с которого начинается спуск в Гарнатскую долину. В последние годы
Гарнат был проклят и выжжен в битвах с захватчиками, но земли вокруг него
остались нетронутыми. Роща, где отец много веков назад якобы встретил
Единорога, и где произошли странные события, в результате которых он
объявил это животное покровителем Эмбера и ввел его в свой герб, была,
насколько мы знали, в двадцати-тридцати шагах от скалистого гребня, с
которого открывался вид на Гарнат через море: неправильной формы
прогалина, где из скалы бил небольшой ключ, образуя чистый пруд, вода из
которого, переливаясь через край, текла крохотным ручейком в Гарнату и
дальше вниз.
       Сюда на следующее утро и прискакали мы с Жераром, выехав так рано,
что когда солнце зажгло искорки в океане, а потом выплеснуло в небо весь
свой запас огня, мы находились уже на полдороге от Колвира. Жерар натянул
вожжи, спешился и знаком показал, чтобы я следовал за ним. Я оставил
звезду и вьючную лошадь рядом с его огромным пегим жеребцом. Шагов через
десять мы спустились в котловину, наполовину заполненную гравием. Жерар
остановился, поджидая меня.
       – В чем дело? – спросил я.
       Жерар повернулся ко мне. Глаза его сузились, челюсти были плотно
сжаты. Он расстегнул плащ, сложил его и бросил наземь. Снял портупею и
положил ее на плащ.
       – Снимай меч и плащ, – проронил Жерар, – они только помешают.
       До меня стало доходить, что произойдет, и я решил не упираться.
Свернув плащ, я положил Камень Правосудия и вновь повернулся к Жерару,
произнеся лишь одно слово:
       – Почему?
       – Много времени прошло, и ты мог забыть, – ответил он.
       Жерар медленно двинулся на меня. Я выставил руки вперед и отступил.
Он не пытался ударить меня: я всегда был быстрее. Мы оба пригнулись. Жерар
делал левой рукой медленные движения, точно хотел схватить меня. Его
правая рука защищала корпус, слегка подергиваясь.
       Если бы место для схватки с Жераром выбирал я, нам пришлось бы быть в
ином месте. Он, конечно же, знал это. Да и вообще, если уж биться с
Жераром, то не голыми руками. Любое оружие, требующее скорости и
стратегического мышления, дало бы мне возможность время от времени
задевать его, не давая передышки и не подпуская к себе. В конце концов,
Жерар устал бы и это дало бы мне возможность наступать все решительнее.
Конечно, он понимал и это, поэтому заманил меня в такую ловушку. Но я знал
Жерара и понял, что выбора у меня нет.
       Я пару раз отбросил его руку в сторону. Жерар двигался быстро, с
каждым шагом приближаясь ко мне. Наконец я рискнул, увернулся и ударил,
быстрый сильный удар левой, пришедшийся чуть выше пояса, мог бы вдребезги
разбить толстую доску. У простого смертного от него порвались бы все
кишки, но, к несчастью, время не смягчило Жерара. Что-то буркнув, он
сблокировал мою правую и одновременно своей правой рукой он снизу
перехватил мою левую руку и захватил сзади мое плечо.
       Я быстро подскочил к нему вплотную, не позволяя сделать плечевой
захват, из которого нельзя было вырваться, и, повернувшись, рванулся
вперед, точно также захватив его левое плечо. Я обвил ногой его правую
ногу ниже колена и сбросил его на землю.
       Но Жерар не разжал руки и я упал на него. Падая, я отпустил Жерара и,
когда мы приземлились, двинул его правым локтем в левый висок. Угол удара
был неидеальным и он ухитрился скрепить руки где-то у меня на затылке.
       Мне удалось увернуться, но он все еще удерживал мою руку. В какой-то
момент у меня появилась возможность беспрепятственно ударить его ногой в
пах, но я сдержал себя. Не подумайте, что совесть не позволяла мне бить
ниже пояса. Просто я понимал, что ударь я его, Жерар инстинктивно сломает
мне плечо. Поэтому, оцарапав предплечье о камешки, я ухитрился просунуть
левую руку ему за голову. Одновременно правой рукой я вцепился в левую
ляжку Жерара. В тот же миг, я откинулся назад, пытаясь упереться ступнями
в землю и сразу же выпрямить ноги. Я хотел оторвать его от земли и снова
бросить, для уверенности ударив его плечом в живот.
       Но Жерар развел ноги и перевернулся через левый бок, перебросив меня
через себя. Я отпустил его левую руку и, пролетев через него, освободил
свою руку. Затем я поспешно повернулся по часовой стрелке, вытащив правую
руку, и попытался найти точку опоры. Но с Жераром такие штучки не
проходят. К тому времени он уже оперся на руки. Одним мощным усилием он
вырвался и вскочил на ноги. Я тоже выпрямился и отпрыгнул назад. Он тут же
бросился на меня, и я понял, что если я и дальше буду цеплять его за руки,
он меня так уделает, что чертям станет страшно.
       Надо было рисковать.
       Наблюдая за его ногами, я улучил момент и нырнул под его вытянутые
руки как раз тогда, когда он перенес тяжесть тела на левую ногу, оторвав
правую от земли. Мне удалось схватить его за правую лодыжку и завести ее
за спину, подняв на четыре фута в воздух. Жерар грохнулся на левый бок
лицом вниз.
       Он с трудом поднялся, но я ударом в челюсть слева вновь сбил его с
ног. Жерар потряс головой, и защищаясь руками, опять встал на ноги. Я
хотел звездануть его в живот и отпрыгнуть, но он повернулся и я угодил в
бедро. Жерар удержался на ногах и вновь надвинулся на меня.
       Я кружил вокруг него, целясь в лицо. Еще два раза я успевал ударить
его в живот и отскочить. Жерар улыбался. Он понимал, что я опасаюсь близко
подойти к нему. Я еще раз достал его ударом в живот. Он опустил руки, и я
ребром ладони ударил его по шее, чуть выше ключицы. Но в этот момент он
выбросил руки вперед, обхватив меня за талию. Я ударил его ребром ладони в
челюсть, но он еще сильнее сжал меня и поднял в воздух. Массивные руки
жеребца под именем Жерар, казалось, раздавили мои почки. Я нащупал
большими пальцами рук его сонную артерию и нажал на нее.
       Но он поднял меня еще выше над головой. Моя хватка ослабла, руки
соскользнули. Он изо всех сил ударил меня спиной оземь, точно крестьянин,
бьющий белье о камни.
       Из моих глаз посыпались искры, мир стал нереальным, задрожал. Жерар
поставил меня на ноги и я увидел его кулак...
       Восход был изумительный, но какой-то странный... будто его развернули
градусов на девяносто...
       Внезапно у меня закружилась голова, да так, что я позабыл о дорожках
боли, пробегавших у меня по спине. Большой город, куда они вели, находился
где-то в районе моего подбородка.
       Я висел высоко в воздухе, слегка повернув голову. Земля была далеко,
очень далеко внизу.
       Я почувствовал, что мое плечо и бедро зажаты мощными тисками.
Повернувшись, чтобы посмотреть на них, я убедился, что это руки. Еще
больше вывернув шею, я убедился, что это руки Жерара. Он держал меня над
головой на вытянутых руках, стоя на самом краю тропинки. Далеко внизу
виднелся Гарнат и конец Черной Дороги. Разожми он руки – часть меня
присоединится к птичьему помету, которым был выпачкан утес, а остальное
будет напоминать выброшенную на берег медузу, которых я не раз наблюдал в
прошлом.
       – Да, да, смотри вниз, Корвин, – почувствовав, что я зашевелился, он
поднял глаза и встретился со мной взглядом. – Мне стоит лишь разжать
руки...
       – Слушаю тебя, – тихо ответил я, стараясь придумать способ захватить
его с собой, если он решится выполнить то, что задумал.
       – Я не больно умен, – произнес он, – но мне пришла в голову одна
мысль. Ужасная мысль. надо было что-то сделать, но я ничего другого не
придумал. А пришло мне в голову, что тебя не было в Эмбере черт знает
сколько времени. Откуда мне знать, что эта история насчет потери памяти
правда? Ты вернулся, ты ведаешь всем, но ты еще не правишь. Меня
обеспокоило убийство слуг Бенедикта, а сейчас меня беспокоит смерть Каина.
И Эрик тоже недавно погиб, и Бенедикт искалечен. Вроде бы ты здесь ни
причем, но мне пришло в голову, что и это возможно, если ты тайком вступил
в союз с нашими врагами с Черной Дороги.
       – Ты ошибаешься, – возразил я.
       – Для того, о чем я говорю, это не имеет значения. ты слушай дальше.
Пусть будет, что будет. Если за свое долгое отсутствие ты подстроил все
это и, возможно, даже устранил отца и Бранда, то, по-моему, ты сегодня
способен уничтожить всю семью, чтобы узурпировать трон.
       – Зачем мне тогда было отдавать себя в лапы Эрика? Специально, чтобы
меня ослепили и упекли в подземелье?
       – Слушай дальше! – повторил он. – Ты вполне мог наделать ошибок и
оказаться там не по своей воле. Сейчас это не имеет значения. Может быть,
ты ни в чем не виноват, как утверждаешь сам, или по уши увяз в интригах.
Посмотри вниз, Корвин, и все. Посмотри вниз на Черную Дорогу. Если это
твоих рук дело, то в конце пути – твоя смерть. Я еще раз показал тебе свою
силу, чтобы ты не забывал о ней. Я могу убить тебя, Корвин. Даже шпага не
спасет, если я хоть раз доберусь до тебя голыми руками. А я доберусь,
чтобы сдержать свое обещание. И я обещаю, что если ты виновен, то я убью
тебя в тот самый момент, когда узнаю об этом. Знай также, что жизнь моя в
безопасности, Корвин. С этого момента она переплетена с твоей.
       – Как это понимать?
       – Все остальные видят и слышат нас через мою Карту. Ты не сможешь
устранить меня потому, что тогда твои намерения станут ясны всей семье.
Если я умру, не сдержав своего обещания, его исполнят другие.
       – Понятно, – проронил я. – А если тебя убьет кто-нибудь другой? Меня
тоже уберут, а на баррикадах останутся только Джулиан, Бенедикт, Рэндом и
девочки. Просто замечательно – для врага. Кто же это придумал на самом
деле?
       – Я! Я один! – крикнул Жерар, и я почувствовал, что его пальцы
сжались, руки напряглись и слегка согнулись. – Не пытайся мутить воду!
Твои вечные штучки! – простонал он. – Пока ты не вернулся, все шло
великолепно! Черт тебя возьми, Корвин, это твоих рук дело?
       И он швырнул меня в пропасть.
       Я успел только крикнуть:
       – Я не виновен, Жерар!
       Он поймал меня, чуть не вывихнув мне плечо, и вытащил из бездны на
дорогу. Жерар повернулся кругом, поставил меня на ноги, и тут же вернулся
на усыпанную гравием площадку, где мы боролись. Я последовал за ним. Мы
собрали вещи.
       Застегивая свою широкую портупею, Жерар взглянул на меня и отвел
глаза:
       – Не будем об этом больше говорить.
       – Ладно, – не возражал я.
       Я повернулся и направился к коням. Мы вскочили в седла и поехали
дальше по тропинке.
       Роща была наполнена тихой весенней музыкой. Поднявшееся выше солнце
натянуло между деревьями гирлянды света. На земле еще лежала роса, и дерн,
которым я прикрыл могилу Каина, был влажен.
       Я взял лопату, привезенную с собой, и отрыл могилу. Не произнося ни
слова, Жерар помог уложить тело на кусок парусины. Мы завернули труп и
зашили сверток большими и свободными стежками.
       – Корвин! Смотри!
       Прошептав эти слова, Жерар сжал мой локоть.
       Я проследил за его взглядом и замер на месте. Не шевелясь, мы
разглядывали видение. Мягкая, сияющая белизна окутывала его, словно вместо
шерсти и гривы Единорог был покрыт пухом. Крошечные раздвоенные копыта и
тонкий витой рог на узкой голове отливали золотом. Он стоял на скале,
пощипывая лишайник, которым она поросла. Единорог поднял голову и
посмотрел на нас. Его глаза были ярко-изумрудно-зелеными. Несколько
мгновений мы стояли неподвижно. Потом он сделал быстрое, нервное движение
передними ногами, словно захватывал воздух, трижды ударил копытами по
камню и, затуманившись, бесшумно, точно снежинка, исчез. Может быть, ушел
в лес, растущий справа от нас.
       Я поднялся и подошел к камню. Жерар последовал за мной. Тут, во мху,
я обнаружил крошечные следы от копыт.
       – Выходит, нам не привиделось, – прошептал Жерар.
       Я кивнул.
       – Мы и вправду что-то видели. Он раньше тебе не попадался?
       – Нет. А тебе?
       Я отрицательно покачал головой.
       – Джулиан говорил, что как-то видел его издали, – сообщил Жерар. – Он
утверждает, что его псы не погнались за ним.
       – Какой красавец... Хвост длинный, шелковистый, копыта сияют...
       – Да. Недаром отец всегда считал появление Единорога доброй приметой.
       – В странное время он появился. Столько лет прошло.
       Я снова кивнул.
       – Может, есть какой-нибудь обычай? Он же наш покровитель и все
такое... вероятно, мы должны что-то сделать?
       – Отец об этом ничего не говорил. Может, и есть, – промолвил я и
похлопал по скале, на которой стояло животное. – Если ты предвещаешь
изменение наших судеб, если ты благосклонен к нам, то спасибо тебе,
Единорог. И даже если нет – спасибо тебе за свет, который ты внес нам в
темные времена.
       Затем мы напились из родника, положили нашу зловещую ношу на третью
лошадь и вели за собой наших коней до тех пор, пока не вышли из рощи. В
ней было очень тихо, лишь журчала вода.




       5



       Вечны непрестанные ритуалы жизни, вечно рождаются люди на груди у
надежды, а огонь да полымя не так уж и часто встречаются на пути. Так, в
приступе вдохновения, изложил я суть того, чему научился за свою долгую
жизнь. В ответ Рэндом кивнул и дружески выругался.
       Мы находились в библиотеке, я – на краю большого стола, Рэндом – в
кресле, справа от меня. Жерар стоял в другом конце комнаты, рассматривая
оружие, висевшее на стене. А, может быть, смотрел на гравюру Рейна с
изображением Единорога. Как бы то ни было, но он, как и мы, не замечал
Джулиана, который ссутулился в мягком кресле рядом со шкафами в самом
центре комнаты, вытянув и скрестив ноги, сложив руки на груди. Джулиан, не
отрываясь, любовался своими чешуйчатыми сапогами. Фиона и Флора
переговаривались у камина. Зеленые глаза Фионы непрерывно и неотрывно
смотрели в голубизну Флориных глаз. Фиона, ростом не более пяти футов двух
дюймов, с волосами, горящими ярче пламени, еще теплившегося в очаге, как
всегда напоминала картину, от которой, отложив кисти, только что отошел
художник. Он смотрит на нее, улыбаясь, и в его уме медленно возникают
неясные вопросы. Ямочки на ее шее, где палец художника оставил след на
ключице, всегда казались мне доказательством того, что картина принадлежит
мастеру, особенно когда Фиона поднимала голову, с презрительным или
насмешливым видом рассматривая нас, великанов. В этот момент она слегка
улыбнулась, несомненно почувствовав мой взгляд. Иногда она казалась мне
почти ясновидящей. Это чувство было хорошо знакомо мне, но всякий раз в
такой ситуации я неизбежно приходил в замешательство. Льювилла, сидя в
углу, спиной к остальным, притворялась, что читает книгу. Ее зеленые
локоны были коротко подстрижены и на два дюйма не доходили до темного
воротника. Я никогда не мог понять, почему она ушла в себя. Враждебность?
Застенчивость человека, понимающего свою отчужденность? Или просто
осторожность? Вполне вероятно, что все вместе. В Эмбере она бывала редко.
       То, что мы были разными людьми, а не группой, не семьей, и привело к
тому, что я выдал свой афоризм, а Рэндом подтвердил, что все понял. В
такое время мне особенно хотелось, чтобы мы почувствовали себя чем-то
единым, обрели желание сотрудничать друг с другом.
       – Привет, Корвин! – услышал я, и рядом очутилась Дейдра,
протягивающая мне руку. Я принял ее ладонь и поднял наши руки. Она шагнула
вперед, подойдя ко мне вплотную, точно в первой фигуре старинного танца, и
посмотрела мне в лицо. На мгновение головка и плечи Дейдры, словно в раме,
оказались на фоне решетчатого окна. Слева от нее на стене висел
великолепный гобелен. Конечно, все было заранее спланировано и
отрепетировано. Тем не менее, впечатляюще. В левой руке Дейдра держала мою
Карту. Она улыбнулась. При ее появлении все остальные взглянули в нашу
сторону, и Дейдра, медленно повернувшись, выстрелила в них своей улыбкой.
Монна Лиза с пулеметом.
       – Корвин, – прощебетала она, легко поцеловав меня и отступив назад, –
я, кажется, слишком рано?
       – Это невозможно, – произнес я, поворачиваясь к Рэндому. Он уже
поднялся, на несколько секунд предвосхитив мой жест.
       – Принести тебе выпить, сестренка? – кивнул он в сторону буфета, беря
ее за руку.
       – О, благодарю!
       Он увел ее и налил вина. По крайней мере на время ее обычное
столкновение с Флорой было предотвращено. Мне показалось, что старые
разногласия, столь памятные мне, все еще не стерлись. Что ж, я лишился ее
общества, но сохранил мир в семье, а это для меня в данный момент было
важнее всего. Рэндом может прекрасно провернуть такое дело, если захочет.
       Я постучал по столу пальцами, скрестил ноги, снова выпрямил их,
подумал, не закурить ли...
       Он появился внезапно. Жерар в дальнем конце комнаты повернулся влево,
что-то сказал и протянул руку. Через мгновение он сжимал левую,
единственную руку Бенедикта, последнего члена нашей группы.
       Так... Бенедикт предпочел прибыть через Карту Жерара, а не через мою,
тем самым выразив мне свое отношение. Указывало ли это на существование
союза против меня? По крайней мере расчет был на то, что я задумаюсь над
этим фактом. Не по наущению ли Бенедикта Жерар решил поразмяться сегодня
утром? Вполне вероятно.
       В этот момент Джулиан встал, пересек комнату, что-то сказал Бенедикту
и пожал ему руку. Движение привлекло внимание Льювиллы. Она повернулась,
закрыв книгу и отложив ее в сторону. Потом улыбнувшись, она подошла к ним,
поздоровалась с Бенедиктом, кивнула Джулиану, что-то сказала Жерару.
Импровизированная конференция становилась все оживленнее. Так, так...
       Четверо против троих и двое колеблющихся...
       Я ждал, глядя на стоящих в другом конце комнаты. Все были здесь.
Можно было начинать. И все же...
       Соблазн был так велик! Я знал, что все мы были в напряжении, как
будто в комнате внезапно возникло два магнитных полюса. Интересно, каким
же образом расположатся кусочки металла?
       Флора быстро взглянула на меня. Я не был уверен в том, что за ночь
она не передумала. Конечно, если ничего не случилось. Нет, я был уверен,
что угадал следующий ход.
       Я не ошибся. Я услышал, как она буркнула что-то насчет жажды и
стакана вина, повернулась и направилась ко мне, точно ожидая, что Фиона
последует за ней. Когда все остались на своих местах, она заколебалась,
внезапно ощутив себя в фокусе всеобщего внимания, но, приняв решение,
подошла ко мне.
       – Корвин, – вымолвила она, – налей мне, пожалуйста, вина.
       Не поворачивая головы и не отрывая взгляда от живой картины передо
мной, я бросил через плечо:
       – Рэндом, будь добр, налей Флоре бокал вина!
       – Пожалуйста! – ответил он, и я услышал бульканье.
       Флора кивнула, не улыбнувшись, и прошла мимо меня направо. Четыре на
четыре, моя дорогая Фиона, пылающая лучами пламени в центре комнаты.
       Она прекрасно все понимала и была в полном восторге! Фиона тут же
повернулась к зальному зеркалу в темной, покрытой изощренной резьбой раме,
висевшей между двумя стеллажами, и начала поправлять выбившийся из-под
прически локон у левого виска.
       Она сделала шаг, и среди красно-золотых узоров ковра у ее левой ноги
что-то сверкнуло зеленью и серебром.
       Мне захотелось одновременно выругаться и улыбнуться. Вот стерва,
опять она с нами играет! Но это у не всегда великолепно получалось...
Ничего не изменилось. Я шагнул вперед, не улыбнувшись и не выругавшись.
Этого она и ожидала.
       Но Джулиан тоже шагнул к ней, немного опередив меня. Он стоял чуть
ближе и, вероятно, увидел вспышку на долю секунды раньше меня. Джулиан
осторожно нагнулся и поднял лежавшую на ковре драгоценность.
       – Твой браслет, сестричка, – любезно произнес он. – Кажется, эта
глупая вещичка покинула твою кисть. Позволь мне.
       Она протянула руку и улыбнулась ему из-под опущенных ресниц. Джулиан
застегнул браслет с изумрудами. Покончив с этим, он обвил ее ручку своими
и повернулся к союзникам. Те искоса посматривали на него, притворяясь, что
заняты своими делами.
       – Мне кажется, тебя позабавит анекдот, который мы сейчас послушаем, –
улыбнулся Джулиан.
       Она улыбнулась ему еще любезней и очаровательней и высвободили свою
руку.
       – Благодарю тебя, Джулиан. Уверена, что когда мне его расскажут, я
буду очень смеяться. Боюсь, что как всегда – последней, – Фиона
повернулась и взяла меня под руку и проворковала: – Но сейчас мне больше
всего хочется вылакать бокальчик вина.
       Я отвел ее в свой угол освежиться. Пять на четыре.
       Джулиан, который не любил выдавать своих чувств, принял решение
секундой позже и присоединился к нам. Он налил себе бокал, отхлебнул вина
и секунд десять-пятнадцать внимательно смотрел на меня, после чего
произнес:
       – Кажется, мы все в сборе. Когда же ты собираешься поведать нам, что
у тебя на уме?
       Я повысил голос и сказал, глядя в другой конец комнаты:
       – Время пришло. Устраивайтесь поудобнее!
       Все подошли поближе, подтащили кресла, уселись и подлили себе вина.
Через минуту все приготовились слушать.
       – Спасибо, – промолвил я, когда все успокоились. – Я хотел бы многое
рассказать вам и, может быть, кое-что даже расскажу. Что именно, зависит
от того, что будет сказано вначале, поэтому начнем. Рэндом, расскажи всем
то, что вчера рассказал мне.
       – Согласен, – проронил он.
       Я сел за стол, а Рэндом занял мое место, откинувшись на спинку
кресла. Я вновь услышал историю о том, как Бранд связался с Рэндомом, и
как Рэндом попытался его выручить. Это была краткая версия, без
размышлений и выводов, но со вчерашнего дня они не вылезали у меня из
головы. И несмотря на пропуски в рассказе, я знал, что остальные мысленно
дополняют их. Именно поэтому я и хотел, чтобы первым говорил Рэндом.
Решение было принято мной накануне. Попытайся я просто высказать свои
подозрения, все почти наверняка решат, что это уловка и что я просто
отвлекаю от себя внимание. После этого они немедленно захлопнут для меня
створки своих раковин. Я почти наяву чувствовал металлические щелчки, один
за другим, ожидая их щелканье. А там, сколько бы они не думали, что Рэндом
скажет им только то, что я захочу, но они его выслушают, хоть и будут
прикидывать без конца – врет он или нет. Они будут играть идеями, пытаясь
прежде всего понять, зачем я их собрал. На какое-то время они примут на
веру рассказ Рэндома при условии, что позже он будет подтвержден новыми
фактами. И они будут ждать, где мы возьмем эти факты. Меня самого это
чрезвычайно интересовало.
       Ожидая и размышляя, я наблюдал за ними. Бесплодное, но неизбежное
занятие. Не только подозрительность – простое любопытство требовало, чтобы
я искал на лицах улики, выражения, знаки. Для меня не было более знакомых
лиц. По крайней мере, я считал, что знаю их лучше любых других. И конечно
же, эти лица мне ничего не сказали. Может быть, правда, что лучше всего
судить о человеке по первому впечатлению. Что только тогда и смотришь на
него по-настоящему, а потом уже мысленно просто проигрываешь внутри себя
кассету с записями своего первого впечатления. Мой мозг достаточно ленив,
чтобы в это можно было поверить. Он при первой же возможности использует
свои способности к абстрактному мышлению, чтобы избежать лишней работы.
Поэтому он притворяется, что ничего нового никогда не происходит. На сей
раз я заставил его работать, но и это не помогло. Джулиан сохранял обычное
выражение лица: слегка скучающее, слегка довольное. Жерар казался то
удивленным, то разгневанным, то задумчивым. Бенедикт был мрачен и
подозрителен. Льювилла – как всегда, печальна и непроницаема. Дейдра
выглядела встревоженной. Лицо Флоры выражало молчаливое согласие, а Фиона
изучала прочих, не исключая и меня. Составляла свой собственный каталог
реакций.
       Единственное, что можно было сказать – рассказ Рэндома производил
впечатление. Никто не выдавал себя, но я видел, как исчезала скука,
улеглись старые подозрения и появились новые. Мои родственники были
заинтересованны, почти зачарованы. Сначала одиночные, потом настоящий град
вопросов возник почти у каждого.
       – Подождите, – наконец, прервал я их, – дайте Рэндому закончить.
Пусть расскажет все. На некоторые вопросы он ответит сам, а остальные
задавайте потом.
       Кивки, недовольное ворчание, и Рэндом довел рассказ до конца. То
есть, до нашего сражения со звероподобными людьми в доме Флоры. Он заявил,
что Каина убили их собратья, что подтвердила и Флора.
       Затем, когда снова посыпались вопросы, я внимательно следил за ними.
Если они касались сути истории Рэндома – бога ради! Но я не желал
размышлений на тему о возможности того, что за всем этим стоит кто-то из
нас. Как только все это выплывет наружу, тут же начнутся разговоры обо мне
и наведение тени на ясный день. Это может привести к обмену резкостями и
тогда встреча примет нежелательный характер. Лучше сначала попытаться
найти доказательства и, избежав взаимных упреков и обвинений, загнать
виновного в угол, заодно укрепив свои позиции.
       Итак, я наблюдал и ждал. Почувствовав, что решающий момент близок, я
остановил часы.
       – Если бы мы знали все, то не понадобились бы споры и домыслы, –
заявил я. – Возможно, мы сможем получить ответы на свои вопросы прямо
сейчас. Поэтому я и собрал вас.
       Прямо в точку. Они были у меня в руках: внимательные и готовые
действовать. Может, даже стремящиеся что-то сделать.
       – Я предлагаю попытаться найти Бранда и доставить его домой, прямо
сейчас.
       – Каким образом? – поинтересовался Бенедикт.
       – Через Карты.
       – Это уже было, – вспомнил Джулиан. – Так до него не добраться. Он не
отвечает.
       – Я не о том. Я просил вас принести с собой полные Колоды Карт.
Надеюсь, они с вами?
       Все дружно заворочали головами в знак согласия.
       – Отлично, – продолжал я. – Давайте вынем Карты и найдем Карту
Бранда. Я предлагаю одновременно попытаться связаться с ним нам всем.
       – Любопытная мысль, – произнес Джулиан.
       – Да, – согласился Бенедикт, доставая свою Колоду и тасуя Карты. – По
крайней мере стоит попробовать. Может, энергия и возрастет.
       Я нашел Карту Бранда и подождал, пока другие сделают тоже самое.
       – Давайте действовать согласованно. Все готовы? – спросил я.
       Восемь утвердительных ответов.
       – Тогда начали! Раз, два, три! Я вгляделся в свою Карту. Бранд был
похож лицом на меня, но меньше ростом и изящнее. Волосы у него были
огненные, как у Фионы. Он был одет в зеленый костюм для верховой езды и
скакал на белом коне. Когда это было? – подумал я. Мечтатель, мистик,
поэт, всегда печальный или восторженный, циничный или безгранично
доверчивый, Бранд, казалось, не знал умеренности в чувствах. Не то, чтобы
он был психопатом, нет, слишком сложным был его характер, и все же, со
множеством оговорок, это слово объясняло, к чему он шел. Должен признать,
что иногда Бранд был так очарователен, тактичен и предан, что я ставил его
выше всех своих сородичей. Но временами он бывал так злобен и жесток,
едок, что я старался избегать его, опасаясь, что сорвусь и искалечу его.
Последний раз, когда я видел Бранда, незадолго до нашей ссоры с Эриком и
моей ссылки, он был именно в подобном настроении.
       ...Таковы были мои мысли и чувства, когда я вглядывался в Карту
Бранда, мысленно искал его, напрягал свою волю, чтобы открыть
пространство, которое Бранд должен был заполнить. Остальные были заняты
тем же, перебирая свои воспоминания.
       Карта медленно изменялась, появилась иллюзия глубины. Я почувствовал,
что все стало расплываться: знакомое ощущение, указывающее на то, что
контакт установлен. Карта в моих руках стала холодной, все поплыло. И
внезапно, изображение стало четким, устойчивым, живым.
       Бранд, похоже, находился в камере. Позади него высилась каменная
стена, на полу валялась солома. Он был закован в цепь, пропущенную через
огромный болт с кольцом, вбитым в стену над его головой. Цепь была длинная
и позволяла ему передвигаться. Сейчас Бранд, используя эту возможность,
лежал в углу, растянувшись на куче тряпья и соломы. Его волосы и борода
очень отросли, и я никогда не видел его таким худым. Бранд был одет в
грязные лохмотья. Казалось, он спал. Я вспомнил свою тюрьму – вонь, холод,
отвратительную еду, сырость, одиночество, безумие, которое приходило и
снова покидало меня. По крайней мере, его глаза были целы, потому что они
засверкали, когда несколько голосов произнесли его имя. Я увидел их:
зеленые, пустые, ничего не выражающие.
       Наркотики? Или он считает, что у него галлюцинация?
       Но внезапно Бранд воспрянул духом. Он вскочил и протянул руку.
       – Братья! – воскликнул он. – Сестры!
       – Я иду к тебе!
       Крик потряс комнату.
       Жерар вскочил на ноги, опрокинув свое кресло, одним прыжком пересек
комнату и сорвал со стены огромный боевой топор. Он накинул петлю орудия
близкого боя на кисть руки, в которой держал Карту. На мгновение Жерар
замер, вглядываясь в нее, затем вытянул вперед свободную руку и внезапно
оказался там, в камере, прижимая к себе Бранда, который именно в этот
момент потерял сознание. Изображение заколебалось, контакт прервался.
       Выругавшись, я стал лихорадочно ворошить Колоду в поисках Карты
Жерара. Остальные делали то же самое. Найдя ее, я сосредоточился в поисках
контакта. Все медленно растаяло, изменилось и вновь обрело форму. Есть!
       Жерар, туго натянув цепь, приложил ее к стене и рубил топором. Цепь
оказалась прочной и пока выдерживала его мощнейшие удары. Несколько
звеньев были расплющены и испещрены глубокими зарубками. Но к этому
времени прошло уже минуты две. Звон и удары топора привлекли внимание
тюремщиков.
       Слева донесся шум, скрежет, звуки открывающихся засовов, скрип
петель. Хотя все это происходило вне поля моего зрения, не приходилось
сомневаться, что дверь камеры открывается. Бранд стоял на ногах. Жерар
продолжал перерубать цепь!
       – Жерар! Дверь! – крикнул я.
       – Слышу! – воскликнул он, обернув цепь вокруг руки и дернув ее. Но
цепь не поддавалась.
       Один из рогоруких воинов бросился на него с поднятым мечом. Жерар
отбросил цепь и взмахнул топором. Стражник упал, но на его место встал
другой, третий, четвертый обходил его сбоку. Остальные также были
неподалеку.
       В этот момент я увидел резкое движение, и на живой картине возник
Рэндом. Он стоял на коленях, сжимая правой рукой руку Бранда, а другой
держал перед собой кресло, словно щит. Ножки кресла были направлены на
стражников. Рэндом вскочил на ноги и ринулся на атакующих, врезаясь в них,
точно таран. Стражники отступили. Рэндом поднял кресло и размахнулся. Один
из стражников лежал мертвый на полу, другой отползал в сторону, сжимая
обрубок правой руки. Рэндом схватил кинжал и погрузил его в ближайшее
брюхо, затем раздробил два черепа креслом и отогнал последнего стражника.
Самое жуткое было в том, что пока шла заварушка, мертвец поднялся с пола и
стал медленно подниматься в воздух, истекая кровью. Получивший удар в
живот, рухнул на колени, сжимая руками кинжал.
       Тем временем Жерар схвати цепь обеими руками, уперся ногой в стену и
рванул. Его плечи напряглись, на спине вздулись мускулы, но цепь не
поддавалась. Десять секунд, пятнадцать...
       Цепь со звоном лопнула. Жерар чуть не упал, но удержался на ногах,
выбросив руку в сторону. Он оглянулся, очевидно на Рэндома, которого в
этот момент я не видел. Видимо, все было в порядке, потому что он нагнулся
и поднял Бранда, вновь потерявшего сознание. Держа его в руках, Жерар
повернулся и из-под обмякшего тела протянул руку. Рядом с ним возник
Рэндом, уже без кресла, и тоже подал нам знак.
       Все мы потянулись к ним и через секунду они уже были с нами.
       Раздался приветственный крик и все кинулись к Бранду, чтобы увидеть
нашего Бранда, которого столько лет не было с нами и которого только что
удалось вырвать из лап загадочных тюремщиков. Наконец-то можно было
надеяться, что мы получим ответы на кое-какие вопросы. Но он был так слаб,
так худ, так бледен...
       – Назад! – рявкнул Жерар. – Дайте положить его на кушетку. Потом
будете смотреть сколько вам...
       Наступила мертвая тишина. Все подались назад и окаменели. Потому что
Бранд был в крови, и кровь капала с ножа, торчащего в его правом боку,
ближе к спине. Несколько секунд назад ножа там не было. Кто-то только что
попытался распороть ему почки и, вполне возможно, что за всем этим стоит
кто-то из нас, получило убедительное доказательство, но это нисколько не
обрадовало меня. В это мгновение я собрал в кулак все, стараясь мысленно
сфотографировать положение каждого из нас. Потом чары рассеялись. Жерар
отнес Бранда на диван, все отступили, поняв не только то, что произошло,
но что из этого следует.
       Жерар уложил Бранда на кушетку лицом вниз и сорвал его грязную
рубашку.
       – Принесите чистой воды, его надо обмыть! – приказал он. – И
полотенца. Быстро! Физиологический раствор, глюкозу, что-нибудь, из чего
можно соорудить капельницу. Тащите всю аптечку!
       Дейдра и Флора бросились к двери.
       – Мои комнаты ближе всего, – подсказал им Рэндом. – Там есть аптечка.
А установка для внутривенного вливания стоит в лаборатории на третьем
этаже. Я помогу вам.
       Они вышли.
       Любой из нас какое-то время изучал международную медицину и в Эмбере
и в отражениях. Но то, что знали в отражениях, не всегда было годно для
Эмбера. Например, большинство антибиотиков из отражений в Эмбере не
действовали. С другой стороны, иммунологические процессы у нас протекали
не так, как у людей, которых мы изучали: для нас было очень сложно
чем-нибудь заразиться, и даже если это и случалось, мы справлялись с
болезнями намного быстрее. К тому же, мы обладаем мощными регенерационными
способностями.
       Все это понятно. Оригинал всегда лучше своей копии. Мы, эмбериты,
знали об этом с раннего возраста, поэтому каждый из нас изучал медицину
еще в молодости. И что бы там не говорили о том, что человек сам себе
лучший врач, все это восходит к нашему недоверию во всем и ко всем, а
особенно к тем, кто может держать нашу жизнь в своих руках. Не могу
утверждать, что это недоверие не имеет оснований. Все это частично поможет
понять, почему я не бросился на помощь к Бранду, оттолкнув Жерара, хотя
всего пару поколений назад окончил медицинский колледж в отражении Земля.
Кроме того, Жерар теперь не подпускал к Бранду никого. Джулиан и Фиона
шагнули было вперед, очевидно подумав об одном и том же, но левая рука
Жерара преградила им путь, словно шлагбаум на железнодорожном переезде.
       – Нет уж, – заявил он. – Я уверен, что это не моих рук дело, а о
других я так не думаю. Кто бы это ни был, второй попытки он не получит.
       Если бы такую рану получил любой здоровый член нашей семьи, я мог бы
с уверенностью сказать, что он обязательно выживет, если продержится
первых полчаса. Но Бранд находился в таком состоянии... ни за что ручаться
нельзя.
       Когда Рэндом и девочки вернулись с лекарствами и приборами, Жерар
вымыл Бранда, зашил рану и перевязал его. Он подключил аппарат для
внутривенного вливания. Рэндом отыскал молоток и зубило. Жерар сбил
наручники, укрыл Бранда простыней и одеялом и вновь пощупал пульс.
       – Как там? – поинтересовался я.
       – Пульс слабый, – ответил он, пододвинул кресло к дивану и уселся. –
Принесите мне меч и бокальчик вина. Я еще ничего не пил, да и
проголодался. Не осталось ли там чего-нибудь?
       Льювилла направилась к буфету, а Рэндом притащил меч, висевший на
вешалке за дверью.
       – Ты что, собрался переселиться сюда? – спросил Рэндом, протягивая
Жерару оружие.
       – Совершенно верно.
       – Может, перенести Бранда в другую постель, поудобнее?
       – Ему и здесь хорошо. Я сам решу, когда его можно будет переложить. А
пока разожгите-ка огонь в камине. И погасите свечи.
       Рэндом кивнул.
       – Сейчас, – ответил он и взял кинжал, вытащенный из тела Бранда –
тонкий стилет, диной в семь дюймов. Рэндом положил оружие на ладонь: –
Кому-нибудь это знакомо?
       – Нет, – ответил Бенедикт.
       – Нет, – сказал Джулиан.
       – Нет, – ответил я.
       Женщины покачали головами.
       Рэндом внимательно рассматривал кинжал.
       – Его легко спрятать в рукаве, сапоге или в корсете... да, для этого
нужна недюжинная смелость.
       – Отчаяние, – подсказал я.
       – И тонкий расчет. Предвидение того, что все бросятся к Бранду. Почти
вдохновение.
       – Может быть, это кто-то из стражников еще в камере? – предположил
Джулиан.
       – Нет, – откликнулся Жерар. – Ни один из них не подходил к нему так
близко.
       – Хороший баланс. Этот кинжал можно метать, – вставила свое замечание
Дейдра.
       – Ты права, – согласился Рэндом, держа кинжал на кончиках пальцев. –
Но ни у кого из них не было такой возможности. Я все время находился между
Брандом и стражниками, в этом я уверен.
       Возвратилась Льювилла и принесла поднос, на котором лежали куски
мяса, полкаравая хлеба, бутыль вина и кубок. Я освободил маленький столик
и придвинул его к креслу Жерара. Ставя поднос на столик, Льювилла
спросила:
       – Но почему? Выходит, кто-то из нас? Зачем это?
       Я вздохнул:
       – А как ты думаешь, кто его засадил в тюрьму?
       – Кто-то из нас?
       – Ну, а кто же еще? Если ему известно что-то мешающее кому-то... по
той же причине его и держали в тюрьме.
       Она нахмурилась:
       – Но это же бессмысленно. Почему его просто не убили?
       Я в недоумении пожал плечами:
       – Вероятно, для чего-то он был еще нужен. На этот вопрос может
ответить лишь один человек. Найдешь его – спросишь.
       – Его или ее, – поправил Джулиан. – Сестра, с чего ты стала вдруг
такой наивной?
       Льювилла в упор посмотрела ему в глаза. Ее глаза были как два
айсберга, отражающие ледяную бесконечность.
       – Насколько я помню, – заметила она, – когда они оказались в комнате,
ты встал с кресла, повернул налево, обогнул стол и оказался чуть правее
Жерара. Ты наклонился далеко вперед. Кажется, твои руки были опущены и их
никто не видел.
       – Насколько я помню, – парировал Джулиан, – ты сама стояла слева от
Жерара, совсем рядом. И также наклонилась вперед.
       – Тогда я должна была нанести удар левой рукой, а я правша.
       – Может быть, поэтому он еще жив.
       – Джулиан, почему ты так стремишься доказать, что виновен кто-то
другой?
       – Ну, хватит! – прикрикнул я на них. – Довольно! Все это
бессмысленно! Виновен только один из нас, и так его на чистую воду не
выведешь!
       – Его или ее, – настаивал Джулиан.
       Жерар встал, навис над всеми и свирепо уставился на нас.
       – Прекратите беспокоить больного! – зарычал он. – Рэндом, мне
показалось, что ты хотел разжечь огонь!
       – Минутку, – ответил Рэндом и направился к камину.
       – Перейдем в нижнюю гостиницу, – предложил я. – Жерар, я поставлю у
дверей двух солдат.
       – Нет уж! – возразил сердито Жерар. – Пускай уж тот, кому захочется
попробовать, войдет сюда. Утром я принесу вам его голову.
       Я кивнул.
       – Ну что ж, если тебе что-нибудь понадобится, позвонишь или вызовешь
нас по Картам. Утром расскажем тебе все, что нам удастся выяснить.
       Жерар уселся, что-то пробурчал и принялся за еду. Рэндом разжег огонь
и потушил часть свечей. Одеяло Бранда вздымалось и опадало медленно, но
регулярно. Мы тихо вышли из комнаты, оставив их наедине с огнем,
потрескиванием дров, пробирками и склянками.




       6



       Не раз я просыпался, иногда дрожа, но всегда в ужасе, когда мне
снилось, что я вновь в своей старой камере в подземельях Эмбера и снова
слепой. Не то, чтобы мне раньше не приходилось сидеть в тюрьмах. Меня
сажали не раз и на разные сроки. Но одиночество плюс слепота и плюс
никаких надежд – все это оставило глубокий след в моем мозгу. Когда я
бодрствую, то мне обычно удается загнать эти воспоминания подальше, но
ночью они изредка вырываются на свободу и начинают свою вакханалию:
раз-два-три, раз-два-три... Вид Бранда в его камере снова пробудил их,
меня била дрожь, хотя ночь была теплая, и на этот раз воспоминания нашли
себе постоянную квартиру в моем черепе. Теперь, когда мои родственники
сидели в гостиной, стены которой были увешаны щитами, я никак не мог
избавиться от мысли, что один или несколько из них расправились с Брандом
точно так же, как Эрик расправился со мной. Хотя в этом не было ничего
удивительного, мне становилось не по себе при мысли о том, что преступник
находится в одной комнате со мной, а я не имею ни малейшего понятия, кто
он. Единственным утешением мне служило то, что по моим наблюдениям,
остальным тоже приходилось несладко. Включая и виновника. Теорема была
доказана. Я понял, что всех их до сих пор не покидала надежда, что виновен
во всем кто-то другой, не из семьи. Теперь эта надежда исчезла, как
утренний туман. С одной стороны, сейчас мне придется быть еще осторожнее
со словами. С другой – было подходящее время для того, чтобы выкачать
новую информацию, пока все они были не в своей тарелке. Их желание помочь
устранить угрозу могло оказаться весьма полезным. Даже виновнику придется
вести себя так же, как остальным. Кто знает, не оступится ли он от
напряжения.
       – Ну, что еще интересного у тебя на сегодня? – поинтересовался
Джулиан, сцепив руки за спиной и растянувшись на моем любимом кресле.
       – Пока ничего, – ответил я.
       – Жаль, – произнес Джулиан. – А я-то надеялся, что ты предложишь тем
же способом поискать отца. А вдруг нам повезет? Найдем и его. И кто-нибудь
наверняка его уберет. А после этого поиграем в "русскую рулетку" твоим
новым способом. Победитель получает все.
       – Ты плохо обдумал свои слова, – заметил я.
       – Ничего подобного, я обдумал каждое слово, – заявил он. – мы тратим
так много времени на то, чтобы забить друг другу баки, что я решил для
развлечения высказать то, что думаю. Может быть, кто-нибудь это заметит.
       – Теперь ты знаешь, что мы заметили. И еще мы заметили, что
теперешний Джулиан ничуть не лучше прежнего.
       – Выбирай, кто тебе больше нравится. Нам обоим очень интересно,
знаешь ли ты, что делать дальше.
       – Знаю. В настоящее время я намерен получить ответы на некоторые
вопросы: они имеют отношение к тому, что мучает нас. Начнем с Бранда и его
судьбы, – повернувшись к Бенедикту, который сидел, пристально уставившись
в огонь, я сказал: – Бенедикт, ты как-то в Авалоне упомянул, что Бранд был
среди тех, кто искал меня после моего исчезновения.
       – Это правда, – не стал возражать Бенедикт.
       – Мы все искали тебя, – добавил Джулиан.
       – Это было потом, – проронил я. – Вначале этим занимались Бранд,
Жерар и ты сам, Бенедикт. Ты ведь так мне говорил?
       – Да, но позже и остальные пытались тебя найти. Это я тоже говорил.
       Я кивнул.
       – Бранд в это время ни о чем необычном не упоминал?
       – Необычном? Что ты имеешь в виду?
       – Не знаю. Я ищу какую-нибудь связь с тем, что произошло с ним и со
мной.
       – Тогда ты ищешь не там, где надо. Он вернулся и сказал, что никого
не нашел. После этого он много веков жил в Эмбере и никто его не трогал.
       – Это я знаю. Но из рассказа Рэндома я понял, что он окончательно
исчез где-то за месяц до моего выздоровления и возвращения. Здесь что-то
не то. Скажи, может быть, он говорил о чем-то странном не сразу после
возвращения, а перед своим исчезновением? Или между? Хотя бы что-то.
Говорите, если что-нибудь знаете!
       А, между тем, наступило молчание. Все переглянулись. Во взглядах было
не столько беспокойство или подозрительность, сколько любопытство.
       Наконец, высказалась Льювилла:
       – Я не знаю... вероятно, это не имеет значения...
       Все взоры устремились на нее. Она заговорила, медленно завязывая и
развязывая концы пояса.
       – Это произошло между возвращением Бранда и его исчезновением. Мне и
вправду это показалось странным. Когда-то давно Бранд приехал в Рембу...
       – Когда это "давно"? – спросил я.
       Она сморщила лоб.
       – Пятьдесят, может быть, шестьдесят или семьдесят лет назад. Точно не
помню...
       Я постарался вспомнить примерный коэффициент преобразования,
выведенный мною в дни долгого заключения. День в Эмбере длится чуть больше
двух с половиной дней отражениевой Земли, где я жил в ссылке. Когда это
было возможно, я подгонял эмберское время под свое собственное, на случай,
если выявится какое-нибудь интересное совпадение. Итак, Бранд приезжал в
Рембу, когда для меня шел девятнадцатый век.
       – Как бы это ни было, – продолжала Льювилла, – Бранд приехал
навестить меня. Пробыл несколько недель, – она взглянула на Рэндома. – Он
расспрашивал о Мартине.
       Рэндом прищурился и наклонил голову:
       – Он не говорил, зачем?
       – Специально не говорил, но намекал, что где-то встретил Мартина, и у
меня сложилось впечатление, что он не прочь снова встретиться с ним.
Только после его исчезновения до меня дошло, что приезжал он только за
тем, чтобы разузнать о Мартине. Сами знаете, как Бранд умел все
выпытывать, не подавая виду, что это ему важно. Только потом, когда я
переговорила с другими, у которых он также побывал, я поняла, что к чему.
Но зачем это ему понадобилось – так и не знаю.
       – В высшей степени интересно, – протянул Рэндом, – мне пришло на ум
кое-что, чему я никогда не придавал значения. Однажды он долго
расспрашивал меня о моем сыне. Вполне вероятно, что это было в тоже самое
время. Но он никогда не говорил, что встречал его или хотел бы с ним
увидеться. Он начал прохаживаться насчет бастардов. Когда я оскорбился,
Бранд извинился и засыпал меня более приличными вопросами о мальчике. Я
подумал, что он делает это из вежливости, чтобы загладить обиду. Но, как
сказала Льювилла, он умел вытягивать из людей признания. Почему ты никогда
не рассказывала мне об этом?
       Она мило улыбнулась:
       – А зачем мне это?
       Рэндом медленно кивнул, его лицо оставалось бесстрастным.
       – Мне кажется, что после отъезда Бранд знал не больше, когда приехал.
       – Странно, – сказал я. – Бранд разговаривал о Матине еще с
кем-нибудь?
       – Не припоминаю, – промолвил Джулиан.
       – Я тоже, – произнес Бенедикт.
       Остальные отрицательно покачали головами.
       – Оставим пока это, но возьмем на заметку, – проговорил я. – Мне
необходимо знать еще кое-сто. Джулиан, насколько мне известно, вы с
Жераром как-то пытались пройти по Черной Дороге. При этом Жерар был ранен.
Кажется, после этого вы жили у Бенедикта, пока Жерар не выздоровел. Я
хотел бы знать об этой экспедиции.
       – Сдается мне, ты уже знаешь о ней, – ответил Джулиан. – Ты только
что рассказал все, что произошло.
       – Как ты узнал об этом, Корвин? – осведомился Бенедикт.
       – В Авалоне.
       – От кого?
       – От Дары.
       Он вскочил на ноги, подошел ко мне, остановился и свирепо уставился
на меня сверху вниз.
       – Ты все еще цепляешься за свои рассказы об этой девчонке?
       Я вздохнул.
       – Ну сколько можно еще об этом говорить? Я тебе давно рассказал все,
что знаю об этом. Хочешь верь, хочешь не верь, но все это рассказала мне
она.
       – Что ж, значит ты мне не все рассказал. Этой части истории я не
припомню!
       – Правда это или нет? Насчет Джулиана и Жерара?
       – Правда! – буркнул он.
       – Тогда забудем пока об источнике информации. Расскажи о том, что там
случилось.
       – Согласен, – проронил Бенедикт. – теперь можно поговорить
откровенно. Того, кто вынуждал нас помалкивать, больше нет среди нас. Это,
естественно, об Эрике. Он не знал, где я как и все остальные. Все
эмберские новости я узнавал от Жерара. Возле Авалона... нет, сперва
другое. Эрику все меньше и меньше нравилась Черная Дорога, и он, наконец,
решил послать разведчиков, которые прошли бы по ней через отражения до
самого ее начала. Он выбрал Джулиана и Жерара. Возле Авалона на них напал
очень большой отряд тварей. Жерар по Карте вызвал меня и я пришел к ним на
помощь. Враг был уничтожен. Поскольку в битве Жерар сломал руку, да и
Джулиана изрядно потрепали, то я забрал их к себе. В это время я нарушил
молчание и связался с Эриком, чтобы дать ему знать, где они и что с ними.
Он приказал им после выздоровления вернуться в Эмбер. Они жили у меня,
пока не поправились, а после выздоровления возвратились домой.
       – И это все?
       – Все.
       Но это было не все. Дара рассказала мне, кое-что еще. Я совершенно
четко помнил, что она упоминала и о другом посетителе. В тот день, у
ручья, когда крохотная радуга играла в тумане над водопадом, а мельничное
колесо вращалось и вращалось, выбрасывая мечты и перемалывая их, когда мы
фехтовали и разговаривали, и бродили в отражении, и пройдя через
первобытный лес, оказались на берегу могучего потока, где вращалось
колесо, которое могло бы молоть зерно из житницы богов, в день, когда мы
завтракали на траве, флиртовали, сплетничали, она говорила о многом.
Несомненно, не все можно было брать на веру, но насчет путешествия
Джулиана и Жерара она не солгала. Теперь я не мог отвергнуть возможность и
того, что она говорила правду и в другом. Она утверждала, что Бранд
посещал Бенедикта в Авалоне. Она даже сказала "часто".
       Так, Бенедикт не скрывал, что не доверяет мне. Это уже было
достаточной причиной для умолчания о том, что он считает не моим делом.
Если бы я был на его месте, я поступил бы точно также, черт меня подери!
Но надо быть идиотом, чтобы рассказать сейчас ему о том, что мне известно.
Потому что существовали и другие варианты.
       Может быть, он собирается рассказать мне о визитах Бранда позже,
наедине. Возможно, он не желает говорить об этом при всех, особенно при
том, кто пытался прикончить Бранда.
       Или... конечно, не исключена возможность того, что за всем этим стоит
сам Бенедикт. В этом случае мне было даже страшно подумать о последствиях.
Я служил под командованием Наполеона, Ли, Макартура, и научился ценить
тактиков и стратегов. Бенедикт был и тем и другим, и я не знал никого, кто
бы мог с ним в этом сравниться. Недавняя потеря правой руки нисколько не
унизила его в моих глазах, да, кстати говоря, и не уменьшило его искусство
в единоборстве. Если бы мне недавно так здорово не повезло, то после
нашего недоразумения, он без труда превратил бы меня в отбивную. Нет, мне
очень не хотелось, чтобы это был Бенедикт, и я не собирался вытягивать из
него то, что в настоящий момент он считает нужным скрывать. Оставалось
только надеяться, что он просто приберегает это на потом.
       Поэтому я удовлетворился его ответом и решил перейти к другим делам.
       – Флора, – обратился я к сестре, – когда я был у тебя в первый раз
после аварии, ты сказала кое-что, чего я до сих пор не мог понять. После
этого у меня было много времени для воспоминаний, я наткнулся на твою
загадочную фразу и задумался. Но так ничего и не понял. Не объяснишь ли
ты, что ты имела в виду, когда сказала, что в отражении столько
кошмарного, что никто из нас и представить себе не может?
       – Ты веришь, не припоминаю, чтобы я это говорила. Но, возможно, это
было, если врезалось тебе в память. Но ты должен понимать, что я имела в
виду: Эмбер воздействует на соседние отражения, словно магнит, притягивая
к себе разные существа, чем ближе к Эмберу, тем легче путь, даже для
созданий из отражений. Хотя между самими отражениями тоже происходит
обмен, но вблизи Эмбера этот эффект проявляется сильнее и становится
односторонним. Мы всегда были настороже, чтобы к нам не проскользнули
какие-нибудь неприятные твари. Так вот, в последние годы перед твоим
выздоровлением их стало вблизи Эмбера больше обычного. Почти все они были
опасны. Многие из них были из соседних отражений. Их мы знали. Но через
некоторое время стала появляться всякая дрянь. В конце концов обнаружились
совершенно незнакомые твари. Мы не нашли никаких причин этого нашествия,
хотя и искали их повсюду. Никаких катастроф, которые могли бы пригнать их
сюда. Другими словами, происходили совершенно невероятные переходы через
отражения.
       – Все это началось еще при отце?
       – Да. Как я уже сказала, за несколько лет до твоего выздоровления.
       – Понятно. Вы не задумывались над тем, что такое состояние дел и
исчезновение отца, вероятно, связаны между собой?
       – Наверняка, – ответил Джулиан. – Я до сих пор считаю, что это и есть
причина его исчезновения. Отец уехал, чтобы выяснить, в чем дело и
поправить положение.
       – Это только догадки, – произнес Бенедикт. – Ты же знаешь отца. Он
никогда ничего не объяснял. Но, вообще-то, это предположение
правдоподобно. Насколько мне известно, он много раз говорил о том, что
озабочен этой... если хочешь, миграцией чудовищ.
       Я вытащил свои Карты из футляра. С недавних пор у меня вошло в
привычку всегда носить колоду с собой. Я поднял Карту Жерара и всмотрелся
в нее. Остальные молчали, наблюдая за мной. Через несколько секунд контакт
восстановился.
       Жерар все еще сидел в кресле, положив меч на колени, и продолжал
есть. Ощутив мое присутствие, он проглотил кусок и сказал:
       – Да, Корвин. Что тебе нужно?
       – Как Бранд?
       – Спит, пульс немного сильнее, дыхание такое же ровное. Еще рано...
       – Знаю и понимаю. Я, в основном хочу проверить твою память. Перед
исчезновением отца у тебя не возникло впечатление, что причиной его
отъезда могло быть нашествие на Эмбер тварей из отражений? Может быть,
какие-нибудь слова или поступки?
       – Обычно это называется наводящим вопросом, – заметил ехидно Джулиан.
       Жерар вытер рот.
       – Может быть, может быть. Отец казался обеспокоенным, чем-то
озабоченным и часто упоминал про чудовищ. Он никогда не говорил, что это
главная его забота или что-либо совсем другое.
       – Например?
       Жерар покачал головой.
       – Не знаю. Что угодно. Я... хотя да... да! Возможно тебе не помешает
узнать об этом, важно это или нет. Вскоре после исчезновения отца я
попытался узнать, не я ли был последним, кто видел его перед отъездом. В
этом я был почти уверен. Весь вечер я пробыл во дворце и уже хотел
возвращаться на флагманский корабль. Примерно за час до этого отец ушел к
себе, а я засиделся в караульной, дулся в шашки с капитаном Тобеном. На
следующее утро мы отплывали и я решил прихватить с собой книгу. Я поднялся
сюда, в библиотеку. Отец сидел за столом, вот здесь, – Жерар кивком головы
указал на это место. – Он перелистывал какие-то старые книги и еще не
переоделся. Когда я вошел, он кивнул мне. Я сказал, что хотел лишь взять
книгу. Тогда ты пришел по назначению, – ответил он и продолжал читать. Я
подыскал книгу, пожелал ему спокойной ночи, и он ответил: – Счастливого
плавания, – и я ушел. – Жерар снова опустил глаза. – Сейчас я уверен, что
в ту ночь на нем висел Камень Правосудия. Я видел его на отце так же ясно,
как вижу его на тебе. И я уверен, что раньше, тем же вечером, Камня на нем
не было. После этого я долго считал, что он взял Самоцвет с собой, ничто в
его комнате не указывало на то, что позже он переоделся. Я ни разу не
видел Камень до того, как вы с Блейзом были разбиты под Эмбером. В тот
день его надевал Эрик. Когда я стал расспрашивать его, он заявил, что
нашел Самоцвет в комнате отца. У меня не было никаких доказательств того,
что Эрик лжет, и пришлось удовлетвориться его версией. Но она никогда не
была мне по душе. После того, как я услышал твой вопрос и увидел на тебе
Камень, сомнения вновь вернулись ко мне. Вот я и решил, что ты должен
знать об этом.
       – Спасибо, – вымолвил я. В моей голове вертелся еще один вопрос, но в
данный момент я решил не задавать его. И задал другой:
       – Как ты считаешь, не нужны ли Бранду одеяла или еще что-нибудь в
этом роде?
       Жерар поднял свой бокал, точно за мое здоровье, и отхлебнул вина.
       – Ладно. Продолжай в том же духе, – произнес я и провел рукой по его
Карте. – Кажется, Бранду лучше. Жерар не помнит, чтобы отец говорил
что-нибудь, что позволило бы непосредственно связать появление чудовищ с
его отъездом. Интересно, что скажет Бранд, когда придет в себя.
       – Если он придет в себя, – бросил Джулиан.
       – Думаю, что он очнется. Нам всем не раз крепко доставалось, и если
мы во что-то и верим, так это в собственную живучесть. Я считаю, что к
утру он сможет говорить.
       – Что ты собираешься сделать с виновником, если Бранд назовет его? –
поинтересовался Джулиан.
       – Допросить.
       – Тогда я хотел бы допрашивать его сам. У меня возникло такое
чувство, что на сей раз ты, возможно, прав, Корвин, и что тот, кто ранил
его, вероятно, виновен и в том, что мы периодически находимся в осаде, и в
исчезновении отца, и в смерти Каина. Поэтому перед тем, как мы перережем
его горло, я с наслаждением допрошу его. Считайте меня добровольцем и на
окончание работы.
       – Что ж, мы не забудем твоей просьбы.
       – Корвин, я не сбрасываю тебя со счетов.
       – Я в этом не сомневался.
       – Я хочу кое-что сказать, – проговорил Бенедикт, заглушив ответ
Джулиана. – Меня беспокоит как сила, так и очевидная цель наших
противников. Я несколько раз сталкивался с ними, и они жаждут крови. Если
на минуту поверить рассказу Корвина о Даре, то ее последние слова выражают
их намерение: Эмбер будет разрушен. Не побежден, не покорен, не проучен.
Разрушен! Ладно, Джулиан, ты бы не отказался поцарствовать здесь, а?
       Джулиан улыбнулся:
       – Может быть, на следующий год и в то же время, но не сегодня,
спасибо.
       – Я хочу сказать, что могу представить себе, что ты или любой из нас
набирает наемников или ищет союзников для того, чтобы захватить власть. Но
я не могу представить, чтобы ты использовал такие вот могущественные силы,
которые могут потом выйти из-под контроля. Силы, целью которых является не
разрушение, а завоевание. Я не могу представить себе, что ты, я, Корвин,
любой из нас пытались разрушить Эмбер или имели дело с теми, кто хочет
этого. Поэтому версия Корвина о том, что кто-то из нас предатель, мне не
нравится.
       Волей-неволей пришлось утвердительно кивнуть. Я и сам знал, что это
было самое слабое место в моих рассуждениях. Но все же, здесь было столько
неизвестного... я мог бы предложить кучу объяснений, но догадками ничего
не докажешь. За меня это сделал Рэндом.
       – Может быть, – сказал он, – кто-то из нас, заключив договор,
недооценил своих союзников, а теперь ему приходится не слаще остальных.
Он, может, и не прочь дать задний ход, но поздно.
       – Мы можем предоставить ему возможность предать своих союзников
сейчас, – произнесла Фиона, – если нам удастся переубедить Джулиана не
перерезать ему глотку, и если остальные пообещают то же самое. В этом
случае он, может быть, признается. При условии, что догадка Рэндома верна.
Он больше не будет претендовать на трон, но, совершенно очевидно, что он
так и так его не получит. Он останется в живых и сможет избавить Эмбер от
крупных неприятностей. Кто-нибудь желает дать гарантию виновнику на этих
условиях?
       – Да, – ответил я, – я сохраню ему жизнь, если он сознается, при
условии, что он проведет ее в ссылке.
       – Я с этим согласен, – поддержал меня Бенедикт.
       – Я тоже, – сказал Рэндом.
       – С одним условием, – добавил Джулиан. – Я согласен, если он лично не
виновен в смерти Каина. В противном случае – нет. Мне понадобятся веские
доказательства.
       – Пожизненная ссылка, – промолвила Фиона. – Хорошо. Я согласна. Не
возражаю.
       – И я, – присоединилась к ней Флора.
       – Я тоже, – проворковала Льювилла.
       – Скорее всего Жерар тоже не будет против, – произнес я. – Но вот
Бранд... Я сомневаюсь, что ему захочется присоединиться к нашему решению.
       – Давайте спросим Жерара, – заявил Бенедикт. – Если Бранд
выкарабкается и станет возражать, виновный будет знать, что ему нужно
будет избегать только одного врага. В конце концов, между собой они всегда
могут разобраться.
       – Идет, – я заглушил в себе дурные предчувствия, и снова связался с
Жераром.
       Жерар тоже согласился.
       Все мы поднялись на ноги и поклялись в этом именем Единорога Эмбера.
В клятве Джулиана было дополнительное условие. Мы поклялись вынудить
отправиться в ссылку любого из нас, кто нарушит свое обещание. Я
сомневался, что это что-нибудь нам даст, но всегда приятно наблюдать
единодушие в семье.
       Затем каждый подчеркнуто заявил, что останется во дворце на ночь. Все
хотели показать, что не страшатся того, что утром может рассказать Бранд,
и не собираются покидать город. Даже если ночью Бранд не выживет, об этом
не забудут. Поскольку я не имел больше вопросов, и никто не вскочил и не
покаялся в грехах, о которых упоминалось в этой клятве, то просто сидел в
кресле и слушал. Разговор распался на отдельные беседы и диалоги. Одной из
основных тем были попытки восстановить немую сцену в библиотеке,
расставить всех по местам. Неизменно оказывалось, что нанести удар мог
каждый, кроме говорящего. Я курил и помалкивал. Дейдра высказала
интересное предположение. А именно, что Жерар мог сам нанести удар, когда
все толпились вокруг, и что его подвиги были призваны не стремлением
спасти Бранда, а желанием заставить его замолчать. А в таком случае у
Бранда оставалось мало шансов дотянуть до утра. Остроумно, но в это я
просто не мог поверить. Другие также не соглашались с ней. По крайней
мере, желающих подняться наверх и вышвырнуть Жерара из библиотеки не
нашлось.
       Через некоторое время подошла Фиона и села рядом:
       – Надеюсь, из моего предположения что-нибудь получится. Больше ничего
в голову не приходит.
       – Может, и получится.
       – Я вижу, ты добавил к своему гардеробу любопытное украшение, –
промолвила она, поднимая двумя пальцами Самоцвет и внимательно
рассматривая его.
       Затем Фиона подняла на меня глаза:
       – Он у тебя действует?
       – Понемногу.
       – Выходит, ты знаешь, как его настраивать. Кажется, что-то, связанное
с Лабиринтом?
       – Да. Перед самой смертью Эрик рассказал, как это делается.
       – Понятно.
       Она выпустила Камень, откинулась на спинку кресла, посмотрела в
огонь:
       – И он ни о чем не предупреждал тебя?
       – Нет.
       – Интересно, умышленно он промолчал или просто так получилось?
       – Нет, он в это время умирал, и до всего прочего ему дела не было.
Это значительно сократило нашу беседу.
       – Знаю. Меня интересует другое. То ли это ненависть к тебе перевесила
надежды, которые он питал насчет судьбы королевства, то ли он не знал
кое-каких принципов при работе с Самоцветом.
       – А ты-то что знаешь об этом?
       – Корвин, вспомни, как умирал Эрик. Когда это случилось, меня не было
в Эмбере, но на похороны я пришла рано. При мне его подготавливали, брили,
одевали. И я видела его раны. Я уверена, что ни одна из них сама по себе
не была смертельной. Он был трижды ранен в грудь, но только один удар мог
бы дойти до сердца.
       – Одного вполне достаточно, если...
       – Подожди, – прервала она меня. – Как ни сложно это было, но я
все-таки попыталась проверить угол проникновения тонкой стеклянной
палочкой. Хотела сделать разрез, но Каин не позволил. Но все равно я
считаю, что сердце и артерии задеты не были. Если желаешь проверить, еще
не поздно сделать вскрытие. Я уверена, что раны и усталость сыграли свою
роль, но, по-моему, главной причиной его смерти был Самоцвет.
       – Что?!
       – Я помню кое-какие слова Дворкина, я ведь училась у него. А эти
слова помогли мне потом кое-что заметить. Дворкин намекал на то, что
Самоцвет дает своему хозяину необычайные возможности, но в то же время
высасывает его жизненную силу. Чем дольше ты носишь его, тем больше он
отбирает у тебя сил. Не знаю, как именно. Позже я обратила внимание на то,
что отец очень редко носит Камень, и всегда очень быстро его снимает.
       Мои мысли вернулись к Эрику. В тот день – когда он умирал на склонах
Колвира – и вокруг кипела битва. Я вспомнил, каким он показался мне с
первого взгляда: бледное лицо, затрудненное дыхание, кровь на груди... И
Самоцвет на цепочке пульсировал, подобно сердцу, в складках его мокрого
одеяния. Никогда прежде и никогда потом я не наблюдал подобного зрелища. Я
вспомнил, что пульсация Камня становилась все слабее и слабее. И когда
Эрик умер и я сложил его руки на Камне, пульсация прекратилась.
       – Ты знаешь что-нибудь о том, как действует Самоцвет? – обратился я к
Фионе.
       Она покачала головой.
       – Дворкин считал это государственной тайной. Я знаю то, что и так
всем известно: власть над погодой. Если судить по некоторым словам отца,
он повышает восприятие. Может быть, даже переводит его на более высокий
уровень. Дворкин говорил об этом, в основном, как о примере того, что во
всем, что дает ему власть, присутствует Лабиринт. Он приводил это как
пример принципа сохранения: все необычные возможности имеют свою цену. Чем
больше власть, тем дороже она обходится. Карты – мелочь, но даже после них
ощущаешь легкую усталость. А пересекаешь отражение – а это значит
используешь образ Лабиринта, заложенный в нас – еще более утомляешься.
Пройти сам Лабиринт – физически невероятно тяжело. Но Камень, говорил
Дворкин, есть еще более высокая ступень того же явления, и тот, кто
использует его, платит намного дороже.
       Так. Что ж, если это правда, то я получил еще одно косвенное
доказательство о характере моего покойного и наименее любимого братца.
Если, зная об этом, он все же ради защиты Эмбера надел Самоцвет и носил
его слишком долго, то, выходит, он был героем. Но тогда то, что он передал
мне Камень ни о чем не предупредив, можно считать последней попыткой
отомстить даже после смерти. Однако Эрик сказал, что исключил меня из
своего проклятия, чтобы оно полностью пало на наших врагов. Конечно, это
означало только то, что он ненавидел их чуточку больше, чем меня, и
старался разумно расходовать свои возможности на благо Эмбера. Я вспомнил
о том, что заметки Дворкина, которые я нашел в тайнике, указанном Эриком,
оказались неполными. Возможно ли, что Эрик получил их полностью и
умышленно уничтожил ту часть, в которой были предупреждения об опасности,
чтобы облечь на гибель своего преемника? Это казалось мне маловероятным.
Он не знал, что я возвращусь, что битва закончится его гибелью и что я и в
самом деле стану его преемником. Власть вполне могла перейти к одному из
его любимцев, и уж, конечно, Эрик не стал бы ставить ему такие ловушки.
Нет, либо Эрик не знал об этом свойстве Камня и сам получил неполные
инструкции, либо кто-то добрался до бумаг раньше меня, изъяв некоторые из
них и стараясь преподнести мне смертоносный сюрприз. И это снова могло
быть рукой истинного врага.
       – Тебе не известно, до каких пор им можно пользоваться безболезненно?
– спросил я.
       – Нет, – ответила Фиона. – Могу подкинуть тебе парочку намеков, может
пригодиться. Во-первых, я не припоминаю, чтобы когда-нибудь отец долго
носил Камень. Второй я вывела из слов отца. Когда-то он заметил: если люди
превращаются в статуи, то либо ты попал не туда, куда хотел, либо "здорово
влип". Я долго выпытывала у него, что означает эта фраза. В конце концов,
у меня создалось впечатление, что первый признак того, что ты носишь
Самоцвет слишком долго – это какое-то искажение чувства времени. Очевидно,
начинается ускорение всего обмена веществ, и в результате этого тебе
кажется, что мир вокруг тебя движется медленнее. Это может нанести
человеку большой вред. Вот и все, что я знаю. Да и последняя часть, в
основном, мои догадки. Давно ты его носишь?
       – Порядочно, – ответил я, мысленно измеряя свой пульс и оглядываясь,
проверяя, не замедлилось ли время вокруг меня.
       Все вроде бы нормально, хотя мне действительно нездоровилось. Но
раньше я приписывал это объятиям Жерара. Однако, я не собирался срывать с
себя цепь с Камнем только из-за слов другого члена семьи – пусть даже это
будет умница Фиона в дружеском расположении духа. Что это было –
извращение, упрямство? Нет, независимость. Именно независимость, да еще
чисто формальное недоверие. Как бы то ни было, я надел Камень всего
несколько часов назад, вечером. Подожду.
       – Что же, ты добился того, чего хотел, когда надевал Самоцвет, –
заявила Фиона. – Я просто хотела посоветовать тебе долго не носить его,
пока ты не выяснишь всего досконально.
       – Благодарю, Фи, скоро я его сниму. Я благодарен тебе за то, что ты
сообщила мне об этом. Кстати, а что случилось с Дворкиным?
       Она постучала пальцем по виску:
       – Рехнулся в конце концов, бедняжка. Мне хочется думать, что отец
нашел для него какое-нибудь приятное и знакомое местечко в отражении.
       – Понятно, – произнес я. – Что ж, будем думать так. Бедняга. Джулиан
поднялся на ноги, закончив разговор с Льювиллой. Он потянулся, кивнул ей и
подошел к нам.
       – Корвин, у тебя больше нет к нам вопросов?
       – Пока нет.
       Он усмехнулся:
       – И ты больше ничего не хочешь нам сказать?
       – В настоящее время, нет.
       – Будут еще эксперименты, опыты, шарады?
       – Нет.
       – Великолепно! Тогда я пошел спать. Спокойной ночи!
       – Спокойной ночи!
       Он поклонился Фионе, махнул рукой Бенедикту и Рэндому, проходя мимо
Флоры и Дейдры, кивнул им. По дороге он остановился, повернулся к нам и
проговорил:
       – Теперь можете посплетничать и обо мне, – и вышел.
       – Что ж, давайте поговорим, – подхватила Фиона. – Думаю, что это его
рук дело.
       – Почему? – спросил я.
       – Я пройдусь по всему списку, хотя, конечно, я не объективна,
предрасположена и верю в интуицию. По-моему, Бенедикт вне подозрений. Если
бы он хотел захватить трон, то он бы давно сделал это прямым, военным
путем. У него было столько времени, что он вполне мог подготовить успешную
атаку, даже на отца. Все мы знаем, как он силен в бою. Ты, с другой
стороны, наделал таких ляпов, которых никогда не допустил бы, будь ты
злоумышленником. Поэтому я верю твоей истории насчет амнезии и всего
прочего. Никто не позволил бы ослепить себя в стратегических целях. Жерар
почти доказал свою невиновность. Я готова думать, что он остался наверху
не столько из желания защитить Бранда, сколько именно для этого. В любом
случае это выяснится очень скоро. За Рэндомом все эти годы неустанно
следили, у него просто не было возможности что-то предпринять. Из нас,
слабого пола, у Флоры не хватит мозгов, у Дейдры – смелости, у Льювиллы
нет никаких мотивов. Она счастлива где угодно, но только не здесь. А я,
конечно, не виновна ни в чем, кроме злых умыслов. Остается Джулиан.
Способен ли он на это? Да! Он хочет власти? Конечно! У него были время и
возможности? Снова, да! Это он.
       – А зачем ему было убивать Каина? Они ведь были большими приятелями.
       Она презрительно скривила губы.
       – У Джулиана нет друзей. У него ледяное сердце, которое оттаивает
только при мысли о самом себе. Да, последние годы казалось, что он
сблизился с Каином больше, чем с остальными. Но даже это... даже это могло
быть спланировано заранее. Он мог разыграть дружбу, пока в нее все не
поверили, чтобы в любое время не попасть под подозрение. Я считаю, что
Джулиан на это способен. Ему неизвестно, что такое сильная привязанность.
       Я покачал головой и ответил:
       – Не знаю... он сдружился с Каином в мое отсутствие, поэтому я знаю
об их дружбе только от других. И все-таки: если Джулиан искал себе
близкого человека, похожего на самого себя, я могу понять это. Они были во
многом похожи. Я думаю, они дружили по-настоящему. Невозможно годами
обманывать друг друга, если только другой не глуп, как пробка, а Каин не
был дураком. И... ты сама сказала, что твои доводы интуитивны, субъективны
и все такое. Мои – тоже. Не нравится мне думать о том, что кто-то может
быть таким гадом, что подстроит этакое своему единственному другу. Вот
поэтому я и считаю, что в твой перечень вкралась небольшая ошибка.
       Она вздохнула:
       – Корвин, ты ведь не вчера родился, а несешь такую ерунду! Долгое
пребывание в том странном мире, кажется, изменило тебя. Раньше бы ты смог
увидеть очевидное, как вижу это я.
       – Вероятно, я и вправду изменился. Мне это больше не кажется
очевидным. А, может, это ты изменилась, Фиона? Та малышка, которую я знал
раньше, не была такой циничной. Раньше для тебя тоже все было не столь
очевидным.
       Она мило улыбнулась.
       – Никогда не говори женщине, что она изменилась, Корвин. Если только
она не изменилась к лучшему. Когда-то ты и это знал. Но, может быть, ты
всего лишь один из двойников Корвина, посланный сюда страдать и
запугивать? Неужели настоящий Корвин где-то посмеивается над нами?
       – Я здесь и не посмеиваюсь.
       Она расхохоталась.
       – Так оно и есть, я только что решила, что ты – это не ты! Слушайте
все! – крикнула она, вскакивая на ноги. – Я только что обнаружила, что это
не настоящий Корвин! Наверняка, это один из его двойников! Только что этот
двойник заявил, что верит в дружбу, душевное благородство и прочую ерунду,
о которых поется в душещипательных романсах! Совершенно очевидно, что я
права!
       Все удивленно уставились на нас. Фиона опять расхохоталась, и
внезапно села.
       Я услышал, как Флора прошептала: "Наклюкалась", – и вернулась к
беседе с Дейдрой. Рэндом сказал: "Если он двойник, то пусть будет
двойником", – и продолжил спор с Бенедиктом и Льювиллой.
       – Ну, убедился? – спросила Фиона.
       – В чем?
       – Ты нереален, – ответила она, похлопывая меня по колену. – Да и я
тоже, если уж на то пошло. Какой дрянной был день, мой Корвин!
       – Согласен. У меня у самого на душе скребет. Я полагал, что придумал,
как освободить Бранда. Да и не только считал – мысль была правильной.
Только ему от этого какая польза?
       – Ты недооцениваешь собственные заслуги. В том, что случилось, твоей
вины нет.
       – Спасибо.
       – Кажется, Джулиан подал отличную идею, – заметила она. – Что-то меня
в сон потянуло.
       Я встал вместе с ней и проводил ее до дверей.
       – Я в полном порядке, – успокоила она меня. – Не волнуйся.
       – Ты в этом уверена?
       Фиона отрывисто кивнула.
       – Если что, я здесь. Увидимся утром.
       – Надеюсь, – ответила Фиона. – Теперь можете поболтать и обо мне.
       Она подмигнула мне и вышла. Я повернулся и увидел приближающихся
Бенедикта и Льювиллу.
       – Баиньки? – поинтересовался я.
       Бенедикт кивнул.
       – А почему бы и нет? – пролепетала Льювилла и поцеловала меня в щеку.
       – Это еще за что?
       – Да за всякое разное. Доброй ночи!
       – Доброй ночи!
       Рэндом присел у очага, помешивая в огне кочергой. Дейдра повернулась
к нему и сказала:
       – Для нас больше дров не подбрасывай. Мы с Флорой тоже идем спать.
       – Ну и ладно.
       Рэндом отставил кочергу и встал.
       – Спокойной ночи! – произнес он вслед сестрам.
       Дейдра улыбнулась мне сонно, Флора – нервно. Я тоже пожелал им
спокойной ночи и проводил до дверей.
       – Узнал что-нибудь новенькое и полезное? – спросил Рэндом.
       Я пожал плечами:
       – А ты?
       – Собственные мнения, догадки. Никаких новых фактов. Мы пробовали
решить, кто следующий в списке.
       – Ну и!..
       – Бенедикт считает, что у тебя с ним равные шансы. Ты или он.
Конечно, если это не твоих рук дело. А еще он думает, что твоему приятелю
Ганелону следует быть осторожней.
       – Ганелону... да, это мысль. Мне бы следовало самому подумать об
этом. Насчет равных шансов он тоже прав. У него, пожалуй, шансов даже чуть
больше: они ведь знают, что после провала их спектакля, я настороже.
       – Ну заешь ли, если нам известно, то Бенедикт также настороже. Он
ухитрился довести это до сведения каждого. Сдается мне, он сам не прочь,
чтобы они попробовали.
       Я усмехнулся:
       – Да, шансы и в самом деле равны.
       – Бенедикт тоже так сказал. Разумеется, он знал, что я все тебе
передам.
       – Хотелось бы мне, чтобы он снова начал разговаривать со мной. Что
ж... ничего не поделаешь. Ну их всех к черту! Пошли спать.
       Рэндом кивнул:
       – Сначала загляни под кровать.
       Мы вышли из комнаты и направились к лестнице.
       – Жаль, что ты не догадался вместе с ружьями прихватить немного кофе,
– заметил он. – Я бы с удовольствием выпил чашечку.
       – А бессонницы у тебя не бывает?
       – Нет, по вечерам я обожаю выпить чашечку-другую кофе.
       – Мне страшно хочется кофе по утрам. Ничего, уладим это дело,
привезем и кофе.
       – Утешил, нечего сказать. Но идея неплохая... Да, кстати, какая муха
укусила Фиону?
       – Она считает, что все это – дело рук Джулиана.
       – Что ж, возможно, она и близка к истине.
       – А Каин?
       – Предположим, что мы имеем дело не с одним человеком. Скажем, их
было двое. Джулиан и Каин, к примеру. В конце концов, они рассорились,
Каин проиграл. Джулиан решил избавиться от него и использовал его смерть
для того, чтобы одним махом и ослабить, кстати, и твои позиции. Нет хуже
врагов, чем бывшие друзья.
       – Все это без толку. У меня голова кругом идет, когда я начинаю
рассматривать варианты. Либо нам придется ждать, когда случится что-нибудь
еще, либо ускорить события. Скорее всего, второе, но не сегодня...
       – Эй, куда ты, подожди!
       – Извини, сам не знаю, что со мной, – я остановился на лестничной
площадке. – Наверное, финишный рывок.
       – Нервная энергия, – заметил Рэндом, вновь поравнявшись со мной. Мы
продолжали подниматься. Я с трудом заставлял себя идти в ногу с ним,
борясь с желанием идти быстрее.
       – Ну, спокойной ночи!
       – Спокойной ночи, Рэндом!
       Он поднялся по лестнице еще выше, а я пошел по коридору к своим
апартаментам. К этому времени мои нервы совсем разболтались. Вероятно,
поэтому я выронил ключи.
       Я протянул руку и поймал их на лету. И мне почудилось, что они падали
медленнее, чем обычно. Я вставил ключ в замок и повернул его.
       В комнате было темно, но я решил не зажигать свечу или масляную
лампу. Я давным-давно привык к темноте. Я запер дверь и закрыл ее на
задвижку. Коридор тоже был слабо освещен, но к этому времени мои глаза уже
почти освоились с темнотой. Я повернулся. Сквозь шторы проникал звездный
свет. Я пересек комнату, расстегивая на ходу воротник.
       Он поджидал меня в спальне, слева от входа. Он выбрал идеальную
позицию и ничем не выдал себя. И я ступил прямо в капкан. У него было
отличное положение, кинжал он держал наготове, на его стороне было
преимущество полнейшей неожиданности. По всем правилам я должен был
умереть – не в своей постели, а прямо у ее основания.
       Переступив порог, я уловил краешком глаза движение, понял, что в
комнате кто-то есть, и что это должно означать.
       Поднимая руку, чтобы отвести удар, я уже понимал, что опоздал. Но
прежде, чем клинок впился в меня, мне бросилась в глаза странная вещь:
убийца двигался слишком медленно. Он обязан был действовать молниеносно,
вложив в удар все напряжение, накопившееся за время ожидания. Тогда я не
успел бы даже понять, что происходит, до тех пор, пока все не кончилось
бы. А тогда, скорее всего, некому было бы и понимать. У меня не должно
было хватить времени повернуться и так далеко выбросить руку. Красная
дымка затуманила мои глаза, и я почувствовал, как моя ладонь ударила его
по выброшенной вперед руке. В тот же миг сталь коснулась моего живота и
вонзилась в него. Мне показалось, что в красноте возникли неясные
очертания Космического Лабиринта, по которому я прошел сегодня утром. Я
сложился пополам и упал. Я уже не мог думать, но на какое-то мгновение
оставался в сознании. Лабиринт стал четче, приблизился. Я хотел спастись
бегством, но мой конь... мое тело... споткнулось. И конь сбросил меня...




       7



       Каждый человек в жизни должен пролить немного крови. К сожалению,
снова подошла моя очередь, и на сей раз, похоже, крови было не так уж и
мало. Я лежал на правом боку, держась обеими руками за живот. Я был весь
мокрый и время от времени что-то стекало по складкам живота. Слева внизу,
чуть выше пояса, я напоминал небрежно вскрытый конверт. Таковы были мои
первые ощущения, когда сознание вновь возвратилось ко мне. И первой мыслью
было: "Чего же он ждет?". Очевидно, убийца решил не наносить решающий
удар. Но почему?
       Я открыл глаза. По всей вероятности, я находился без сознания
довольно долго и они полностью адаптировались к темноте. Я повернул
голову. В комнате никого не было. Но произошло что-то странное, и я никак
не мог сообразить, что именно. Я закрыл глаза и опять уронил голову.
       Что-то не в порядке, но с другой стороны – все в порядке.
       Матрас! Я лежал на своей кровати! Сомнительно, чтобы я смог забраться
на нее без посторонней помощи. Но пырнуть меня ножом, а потом помочь
улечься в постель – что за бред?
       Моя постель... она была одновременно и не моя. Я сжал веки и скрипнул
зубами. Ничего не понятно. Я понимал, что был близок к шоку, что кровь
скапливается внутри, а потом стекает. Но все же попытался заставить себя
мыслить четко. Это было нелегким делом.
       Моя кровать. Просыпаясь, вы всегда знаете, что лежите в собственной
постели. Даже когда сознание еще не включилось. Так оно и было со мной, но
все же...
       Я подавил желание чихнуть, потому что почувствовал, что просто
разорвусь пополам. Пришлось сжать ноздри и начать дышать через рот,
коротко и отрывисто. Я не знал, что со мной. На вкус, на запах, на ощупь я
чувствовал вокруг себя пыль.
       Щекотать в носу перестало, я открыл глаза и вдруг понял, где
нахожусь. Я не понимал, как я очутился здесь и почему, но я снова был в
доме, который никогда больше не ожидал увидеть.
       Я опустил правую руку, оперся на нее, приподнялся.
       Спальня в моем доме. Старом доме. Доме, который принадлежал мне
давным-давно, когда я еще был Карлом Кори. Меня вернули в отражение, в тот
мир, где я провел годы ссылки. В комнате было полно пыли. Кровать не
заправлялась с тех самых пор, как я спал на ней в последний раз, а с тех
пор прошло больше пяти лет. Я знал, в каком состоянии находится дом,
потому что всего лишь несколько недель назад заглядывал сюда. Я еще
немного приподнялся, с трудом перекинул ноги через край кровати,
соскользнул на пол. Потом вновь скорчился и сел. Было очень больно.
       Хотя пока мне не угрожали дальнейшие покушения, я знал, что этого
мало. Мне была необходима помощь, а я был не в состоянии помочь сам себе.
Я даже не представлял, надолго ли мне хватит сил не терять сознания.
Поэтому мне нужно было встать и выйти из дома. Телефон, конечно, отключен.
Домов поблизости нет. Придется спуститься к дороге. Я мрачно вспомнил, что
построил здесь дом именно потому, что по этой дороге редко кто-нибудь
ездил. Я люблю одиночество, иногда, по крайней мере.
       Правой рукой я подтащил к себе подушку и стащил с нее наволочку,
вывернул наизнанку и попробовал сложить ее, плюнул на это дело, скомкал
ее, сунул под рубашку и прижал к ране. Потом я долго сидел в
неподвижности, держа наволочку на животе. Все это потребовало огромных
усилий. Я обнаружил, что боль не позволяет мне глубоко вздохнуть.
       Через некоторое время я потянул к себе вторую подушку, положил ее на
колени и подождал, пока она сама не вывалится из наволочки. Я собирался
махать этой наволочкой проезжающим автомобилям, потому что, как всегда,
был одет в черное. Но когда я попытался засунуть ее за пояс, мое внимание
привлекло странное поведение самой подушки. Она еще не долетела до пола. Я
выпустил ее, ее ничего не держало, подушка падала, но очень медленно,
точно во сне.
       Я вспомнил, как падали ключи, которые я выронил у порога в свои
апартаменты. Я вспомнил о своем нечаянном рывке на лестнице, так удивившем
Рэндома. Я вспомнил слова Фионы и Камень, все еще висевший у меня на шее,
пульсируя теперь в такт с биением у меня в боку. Видимо, он спас мне
жизнь, пока, по крайней мере. Да, если Фиона не ошиблась, так оно и было.
Когда убийца нанес мне удар, Самоцвет помог мне выиграть мгновение,
которого мне хватило, чтобы повернуться и выбросить руку. Может быть, он и
перенес меня сюда. Но обо всем этом я подумаю в другой раз. если у меня
будет время на этот другой раз. А сейчас, если Фиона не ошиблась, Самоцвет
надо снять. Да и мне пора было пошевеливаться.
       Я засунул вторую наволочку за пояс и попробовал встать, держась за
край кровати. Пустой номер! Слишком больно, и голова кружилась. Я вновь
опустился на пол, с трудом сохраняя сознание. Я отдохнул и затем медленно
пополз. Ползком, ползком...
       Главный вход, как я вспомнил, был забит наглухо. Что ж, выберемся
через заднюю дверь.
       Я добрался до дверей спальни и остановился, опершись на косяк. Во
время отдыха я снял с шеи Самоцвет и обмотал его вокруг кисти. нужно было
где-то спрятать его, но мой кабинет с сейфом находился слишком далеко.
Кроме того, за мной оставался кровавый след. Любой, кто обнаружит его,
наверняка заинтересуется содержимым сейфа, и без труда вскроет его. А у
меня не было ни времени, ни сил...
       Я выбрался из спальни и добрался до задней двери. Для того, чтобы
открыть ее, мне пришлось подняться и напрячь все силы. Я сделал это,
предварительно отдохнув, и в этом была моя ошибка.
       Я очнулся, лежа на пороге. Ночь была холодная, тучи закрывали почти
все небо. Сильный ветер шумел в ветвях над двориком. На моей выброшенной
вперед руке было несколько капель влаги.
       Я приподнялся на руках и выполз наружу. Снегу оказалось дюйма на два.
Ледяной воздух помог мне прийти в себя. Почти с паническим ужасом я понял,
насколько туманен был мой разум во время путешествия из спальни. В любую
секунду я мог потерять сознание.
       Не медля ни секунды я пополз к дальнему углу дома. По пути туда я
отклонился от курса, подполз к куче компоста, разрыл ее, опустил Самоцвет
в ямку и закрыл ее кустом сухой травы, вырванным из кучи. Закопав тайник
снегом, я пополз дальше.
       За углом ветра не было. Я полз вниз по пологому склону. По дороге я
еще не раз отдыхал. Только что мимо проехала машина, и я видел, как
исчезли вдали ее задние фары. Других машин не наблюдалось.
       Я снова пополз дальше. Кристаллики льда обжигали лицо, колени
промокли насквозь и горели от холода. Двор моего дома сначала постепенно,
а затем резко, спускался к дороге. Ярдах в ста правее была впадина, где
водители обычно тормозили. Мне казалось, что если кто-нибудь будет ехать
оттуда, то я буду находиться в свете фар на несколько мгновений дольше –
одна из мелких зацепок, за которые всегда хватается разум, когда дело
плохо. Аспирин для чувств. Трижды остановившись для отдыха, я спустился на
обочину, подполз к большому валуну с номером моего дома. Я уселся на него
и прислонился спиной к насыпи. Вытащив вторую наволочку, я положил ее к
себе на колени. Я ждал, чувствуя, как затуманивается сознание. Кажется, я
несколько раз выключался и вновь приходил в себя. Всякий раз, поймав себя
на этом, я пытался навести в мыслях хоть какой-то порядок, обдумать все
происходящее в свете того, что произошло недавно, найти какие-то меры,
чтобы обеспечить свою безопасность. Однако, это требовало непомерно
больших усилий. Думать было слишком трудно, и я мог только реагировать на
происходящее. Но все же в момент какого-то просветления мне пришло в
голову, что Карты еще со мной. Я мог связаться с кем-нибудь в Эмбере,
чтобы он доставил меня туда.
       Но с кем? Я был не так уж слаб, чтобы не понять, что могу связаться
как раз с тем, кто виновен в моем нынешнем положении. Что же лучше –
рискнуть так, или искать свой шанс здесь? Но все же, Рэндом или Жерар...
       Мне показалось, что я слышу шум мотора. Далекий, слабый. Ветер и
биение пульса в ушах мешали слушать. Я повернул голову, сосредоточился.
       Вот оно... опять! Да, это была машина. Я приготовился размахивать
наволочкой.
       Но мои мысли даже сейчас разбегались. И одна из них была о том, что,
возможно, я не смогу заставить себя сконцентрироваться до такой степени,
чтобы суметь работать с Картами.
       Звук усилился. Я понял наволочку. Через несколько секунд дорога вдали
справа от меня осветилась. Вскоре на вершине холма показался автомобиль.
Он спустился вниз и я вновь потерял его из виду. Потом он снова поднялся и
помчался ко мне. Снежинки сверкали в свете фар.
       Когда он приблизился к впадине, я стал размахивать наволочкой.
Автомобиль подъехал ближе и я попал в свет фар. Водитель не мог не
заметить меня, но он промчался мимо. Седан последней модели. За рулем
мужчина, сзади женщина. Она оглянулась и посмотрела на меня, но водитель
даже не притормозил.
       Через несколько минут появилась другая машина, не такая новая. За
рулем сидела женщина, пассажиров не было видно. Она притормозила, но лишь
на секунду. Вероятно, я ей не понравился. Женщина прибавила газу и
исчезла.
       Я сидел на валуне, отдыхая. Принцу Эмбера не пристало вспоминать о
братстве между людьми и осуждать мораль других. По крайней мере, всерьез,
а смеяться мне не позволяла боль. У меня не было сил, способности
сконцентрироваться и даже двигаться. А это означало, что моя власть над
тенью не могла мне принести никакой пользы. Если бы я мог, то в первую
очередь отыскал бы себе местечко потеплее... Я подумал, смогу ли я
подняться на холм к куче компоста. До этой минуты мне не приходило в
голову воспользоваться Самоцветом и изменить погоду. Вполне возможно, что
это усилие убьет меня. И все-таки...
       Я покачал головой. Я плыл, почти засыпал. Нельзя спать! Что это? Еще
машины? Возможно. Я попытался поднять наволочку, но уронил ее, затем
наклонился вперед, чтобы поднять и на секунду положил на голову руку,
после чего прислонился к камню и прилег на него. Дейдра... я позову свою
дорогую сестренку. Кто же мне еще поможет, если не она? Сейчас выну Карты
и найду ее. Через минуту... Не будь она моей сестрой... Надо отдохнуть. Я
плут, но не дурак. Возможно, иногда, когда я отдыхаю, я даже кое о чем
жалею. Кое о чем... Если бы только потеплее... но если вот так согнуться,
то не так уж плохо... Что это, мотор? Я хотел поднять голову с камня, но
не смог. И, какая разница, увидят меня или не увидят, решил я.
       Я ощутил на веках свет и услышал шум мотора.
       Теперь он не удалялся и не приближался. Постоянный шум. Я услышал
крик, потом щелчок... пауза... лязганье... дверь открылась и закрылась. Я
почувствовал, что могу открыть глаза, но не хотел делать этого. Я боялся,
что увижу только темную и пустую дорогу, что звуки снова растворятся в
биении крови и в шуме ветра. Лучше не рисковать и беречь то, что у меня
есть...
       – Эй! Что случилось? Вам плохо?
       Шаги... значит, не галлюцинация.
       Я открыл глаза, заставил себя выпрямиться.
       – Кори! Боже мой, это вы? Я выдавил из себя улыбку, кивнул и чуть не
свалился с валуна на землю.
       – А, Билл... как поживаете?
       – Что случилось?
       – Я ранен. Вероятно, тяжело. Мне нужен врач.
       – Вы сможете идти с моей помощью? Или вас донести?
       – Попробуем дойти, – прошептал я.
       Он помог мне встать на ноги, и я опустил ему на плечо руку. Мы
направились к машине. Я помню только первые шаги.
       Когда прекрасная колесница, летевшая низко над землей, стала не такой
уж прекрасной и снова взлетела выше, я попытался поднять руку и обнаружил,
что ее кто-то держит. Я остановился, чтобы подумать, что означает
приклеенная к ней резиновая трубка, и решил, что буду жить. Я вздохнул
больничные запахи и обратился к своим внутренним часам. Я считал, что если
уж протянул до сих пор, то просто обязан перед самим собой продолжать
жить. Мне было тепло и хорошо, если так можно сказать после вс