Поскольку осень, то не мудрено
на холоде застыть - как спят в огне деревья.
Мысль застревает. На земле зерно
под голубем сгорает. Медь горит, редея.
Горят туманы, вряд ли отступить.
Опасна тактика - глядеть на всё открыто.
И бор в бореньях с ветром не горит,
но крепок солнцем так, как камень кроткий Крита.
Беру всех птиц как знаки букваря,
читаю грамоту, и в ветвях сонных груши
диктант лепечут, повторивши зря,
осознаю, что смыслы засоряют уши.
И вязок воздух - до того, что крут.
Немного бешенства. Завод вполоборота.
Всё тверже воды. Поля чёрен круг,
но уж местами бел, как бок у ламбрадора.
Загул природы. Хрипотца ворон.
И даже купола им подражают. Злато
пылает в небе. И со всех сторон
заплата дерева в тумане. Вновь заплата.
Щекочет глотку. Янтарем вино
разлито в воздухе, заходится дыханье,
и точно губы - всё обагрено
цветеньем персика в заливистом духане.
Не приступаю, только лишь томлюсь
грядущей наготой, что, предвкушая, долго
мы оба жаждем, сердце как моллюск
не отдаёт её, а, верно, дразнит только.
Я возвращаюсь. Мирно дремлешь ты.
В огромном мире спят до пробужденья дрязги.
Пускай продлится чувство доброты,
пока в тумане всё, пока зима в коляске.
ноябрь, 2оо5
