А она уже не "она": носит мужские джинсы, говорит о себе "я подумал" да "я сказал". Позволяет кому-то на месте её обжиться, пусть уводит её из реальности через вокзал да за плоскость своих зеркал.
Этот кто-то в ответ ухмыляется криво и хмуро, и меняет весь мир на один усталый плацкарт. По ночам, если дома - когтями скребёт штукатурку. Днём он строит воздушные замки и башенки из песка на обрывах приречных скал.
Не грызёт его совесть - он сам поизгрыз все ручки, порываясь зачем-то писать про неё, да не смог. Его жизнь, как ребёнка, по новой всему научит, чтоб опять не в ту степь ненароком не занесло. А пока он и сам не свой.
Он такой же рыжий, лохматый, и так же ростом не вышел. Он всё так же нещадно картавит, когда не молчит. Только не пытается в небо забраться повыше - от небес и в подарок не взял бы теперь ключи.
Не пытайтесь ему вручить.
Суть его - старый бэг да растянутый свитер; чай, налитый то ль в пластик, то ль в древний стакан - как дают в поездах. За ним не пошла бы свита, он и сам ни за кем не идёт и не верит ничьим рукам. Его путь лежит на закат.
Зимний ветер заносит снегом его перекрёстки, не даёт рассмотреть указатели всех путей. Но нельзя же, право, к тому относиться серьёзно, как не стоит плакать от боли и из-за потерь. Он же только всего лишь тень.
Он споткнётся о все пеньки, обо все бордюры - правда, ветер, как прежде, треплет шапку его волос. Он, конечно, отхватит хрени поменьше, чем тот же Турин, но ему места в жизни всё-таки не нашлось. Он на это не копит злость.
Правда, вот обратно её он уже не пустит. Пусть взирает на мир из-за глади зеркальных плит. Понимаете, быть, говорит он, тоже искусство, а она в этом деле профан и не нужно давать ей быть. Она только делает вид. В зеркалах это качество ей хорошо пригодится.
...только время настанет, однажды он вовсе уйдёт.
И, как только место освободится,
то вернуться наступит снова её черёд.
