Эта история родом из дворика, где у деревянного некрашеного забора росли цветы бульденеж. Тогда я еще не понимал смысла происходящего, но чувство чего-то нехорошего, несправедливого зацепилось колючкой за память, вернулось через много лет и время от времени покалывает, мешает.
Обычный алма-атинский двор на окраине города, предоставлял нам, пацанам, кучу развлечений - от русской печки, стоящей посреди двора, в которой один раз в году на Пасху семья Фатьяновых пекла куличи, до крыш сараев, бывших полностью в нашем, мальчишьем, ведении. Кроме Фатьяновых печкой дозволялось пользоваться еще двум-трем приближенным семействам, но наша семья в этот круг не входила. Жили мы в квартире на втором этаже дома, построенного сразу после войны пленными японцами. (Лет через двадцать, когда этот дом ломали, я нашел кирпич, на котором рукой военнопленного был выцарапан изумительный портрет японки в кимоно с высокой прической "с палочками"). Кроме нас в доме жили еще семь семей, которым все завидывали, потому что весь остальной двор жил в бараках и воду им приходилось носить из колонки, а горячей воды и вовсе не было, а у нас была ванная комната и титан, который мы топили дровами. Наличие титана и ванной считалось достаточным основанием для плохо скрываемой вражды. Но нас, мальчишек, в наших межмальчишеских отношениях это не касалось, нас интересовали задворки и сараи, где можно было спрятаться подальше от глаз взрослых. Вот об одном из этих сараев я и хочу написать, - об угловом, принадлежащем инженеру, чье имя я забыл, человеку, который даже не жил в нашем дворе, что, конечно, было сильным его недостатком.
В то время я смутно представлял себе значение слова "инженер", и совсем не представлял себе значения слова "еврей", но первое почему-то произносилось взрослыми со значением, а второе - не только со значением, но и шепотом (что само по себе было загадочным). В угловом сарае эти два слова сошлись вместе, и так и остались в моей памяти фотографическим образом высокого стройного человека с грустным лицом.
Отец Димки Фатьянова, невысокий крепыш-физкультурник, подошел к нашей стайке пацанов в тот момент, когда мы заглядывали в щели углового сарая. В сарае было темно и интересно, серебрилась пыль в солнечных лучах, проникавших сквозь щели дощатых стен. Фатьянов сообщил нам, что владелец сарая еврей и к тому-же инженер, - умер, и что все, что там находится, никому больше не принадлежит. Я не помню всех слов, что он нам говорил, но помню, что он подсадил на крышу кого-то из моих друзей, чтобы поднять доску потолка, а потом, когда выяснилось, что сил шестилетнего пацана недостаточно, сам взобрался туда-же. К тому времени, когда доска была поднята и дверь отперта изнутри, к сараю подтянулось еще несколько мужчин и женщин из бараков. Наша стайка детей как-то незаметно оказалась оттертой взрослыми в сторонку и только издалека с интересом наблюдала за происходящим. Что-то выносили, куда-то тащили - по премуществу в рядом расположенные сараи. Фатьянов, как человек, внесший наибольший вклад в общее дело, забрал себе старую рыболовную сеть, и никто из соседей не оспаривал его права на деликатесный кусочек. Нам, кажется, ничего в тот день не досталось, - наступил вечер и нас, мальчишек, из алма-атинских теплых сумерек с летучими мышами, загнали домой родители. А на следующий день при дневном свете мы нашли в сарае на полу несколько цветных интересных стекляшек, шарики от подшипника и обрывок металлической цепочки, которая нам с Наилькой очень понравилась. Все остальное, разбитое и перевернутое лежало в сарае на полу, - какие-то пустые ящики, которые никому не понадобились.
Недели через две мы играли во дворе между сараями, когда пришел тот высокий инженер, который умер, и молча смотрел на нас, притихших, долгим, грустным взглядом.
