Я увидел её впервые в читальном зале Публичной библиотеки, она сидела за столиком в углу и внимательно листала подшивку старых пожелтевших газет, время от времени что-то записывая в такую же старую тетрадь, что лежала перед ней и прихлёбывая чай или кофе из термоса. В жёлтом электрическом свете настольной лампы было очень трудно определить её возраст – ей могло быть и двадцать, и тридцать, а то и сорок лет, и какое-то время я тихо развлекался, наблюдая за тем, как простой поворот головы или выражение лица меняет то, на сколько она выглядит. А выражение лица тоже постоянно менялось – нет, конечно не настолько быстро, чтобы это можно было счесть гримасничаньем, просто она, очевидно, была увлечена своим чтением, и это отражалось в её лице, глазах, том, как она переворачивала страницы или делала пометки в своей тетради.
Мне тогда только что исполнилось двадцать пять, незадолго до того я уволился из военно-воздушных сил – война в Европе уже закончилась и дядя Сэм уже не нуждался в таком количестве пилотов, как раньше. Я вернулся в Нью-Йорк, город, где я родился и вырос, и начал пытаться устроиться в этой новой для меня жизни. Всё и все вокруг изменились – их изменила война, и люди старались поскорее забыть о пережитом, открывались новые магазины, появлялись новые виды развлечений, звучала новая музыка, и даже девушки на улицах стали улыбаться как-то по-другому.
От родителей, умерших один за другим, пока я был за океаном, мне остался дом в Квинсе и некоторая толика средств, так что я не спешил хвататься за первую попавшуюся работу, а, напротив, принял решение учиться. Но всё, что я проходил в колледже перед войной, оказалось прочно стёрто из моей памяти, так что я проводил то памятное для меня лето 1946 года в Нью-Йоркской Публичной библиотеке, стараясь подготовиться к вступительным экзаменам в университет.
Нельзя сказать, что меня не интересовали встречи с девушками, напротив, но я не стремился к каким-то длительным, серьёзным отношениям, которые могли бы налагать на меня определённые обязательства. Для меня было достаточно сходить с дамой в ресторан, в дансинг, или ещё куда, а если дама была не против – то и пригласить её к себе на поздний ужин. Утром девушки обычно уходили, ну а если какая-то недогадливая или слишком стратегически мыслящая девица не понимала, что наш роман окончен, мне приходилось мягко и ненавязчиво это объяснить, и обычно у меня это получалось, правда иногда – не без слёз и упрёков.
Незнакомка за столиком в углу, кажется, так и не заметила моего интереса к своей персоне. Внезапно, каким-то молниеносным движением, точно змея, делающая бросок, она поднялась из-за стола. Впечатление было ошеломляющим – ещё мгновение назад она сидела за столом, положив ногу на ногу и слегка ею покачивая (с моего места мне были прекрасно видны её ноги в каких-то совершенно чёрных чулках, что, кстати, абсолютно не подходили к её полувоенному костюму цвета хаки), а в следующий момент она уже стояла перед столиком и закручивала крышку термоса. Оставив газеты на столе, она взяла свою тетрадь и термос и подошла к столику библиотекаря, прошептав ему что-то, на что тот, в ответ, кивнул, и снова углубился в своё обычное дремотное состояние. Судя по всему, она пошла перекусить в кафетерий напротив, и скоро должна была вернуться обратно.
Я не знаю почему, но я внезапно поднялся и подошёл к её столику и, как бы невзначай, посмотрел, что она читала. Это была подшивка Нью-Йорк Таймс за 1886 год, почему-то открытая на разделе извещений о похоронах и соболезнований. Несколько странная тема для исследований, но кто знает – может быть она разыскивала давно умерших родственников или работала на одну из нотариальных контор, занимающихся поиском наследников, так что я так и не решил для себя, что же представляет из себя эта незнакомка.
- Я могу Вам чем-то помочь?
Я застыл на месте. Прямо передо мной стояла она – буквально на расстоянии ладони, и я, никогда не отличавшийся плохим слухом, даже не услышал, как она подходила! Я покраснел от смущения и попытался что-то сказать, но слова буквально не желали произноситься. А она по-прежнему стояла рядом и смотрела мне в глаза, смеясь. Её глаза – они были совершенно невообразимого, золотого цвета, и зрачки были распахнуты, как будто она готова была принять меня в свои глаза, да я и сам уже чуствовал, что ноги мои не касаются пола и я улетаю в бездонную глубину этих глаз.
- Хей, с Вами всё в порядке, мистер?
Её голос - он тоже был необычен. Она произносила слова очень чётко, но в её речи всё равно угадывался лёгкий акцент, вот только я не мог сообразить какой.
- Да, я думаю, со мной всё в порядке. Мне показалось, что мы... э... встречались уже. То есть, я Вас где-то уже видел. Вы не были во Франции в 44-м или 45-м году? – наконец нашёлся я.
- Во Франции я когда-то жила, но значительно раньше, теперь я живу в Штатах, но я не думаю, что мы с Вами встречались. А теперь, если Вы не возражаете, я бы хотела вернуться к своим занятиям, мне ещё много нужно сделать. И не расстраивайтесь Вы так – просто я не ищу здесь знакомств, я действительно работаю над очень важной для меня темой и не хотела бы отвлекаться.
По всем правилам приличий я давно уже должен был удалиться, но мои ноги точно приросли к полу. Я понял, что влюбился – сразу, окончательно и бесповоротно. Я должен был заполучить её, познать её, раствориться в ней, сделать её частью своей жизни – и всё это прямо сейчас, не откладывая это на вечер, на завтра, или на следующую встречу.
- Разрешите мне хотя бы представиться! Меня зовут Ричард, Ричи. Я живу здесь недалеко, в Квинсе, а Вы?
Мне показалось, что в её глазах промелькнул какой-то интерес, но тут же погас, сменившись неуверенностью и сомнением. Неуверенность! Это состояние так же не шло к ней, как, скажем, костыли или инвалидная коляска!
- Хмм... Давайте так – называйте меня Л. Просто Л. – для начала этого будет достаточно. И позвольте мне всё же не называть мой адрес первому встречному – ведь должны же быть у девушки какие-то секреты.
Она смеялась. Господи, да она смеялась надо мной, но это было совсем не обидно, а скорее как-то поощряюще, так что я набрался смелости (на самом деле я просто набрал побольше воздуха в лёгкие) и выпалил:
- Чудесно! А не могли бы мы, скажем, пообедать сегодня вечером? Я знаю пару мест в городе, где можно очень хорошо отдохнуть и весело провести время.
То, что она ответила, сразило меня наповал:
- Ричи, пожалуйста, не нужно начинать издалёка. Я не хожу в рестораны, даже с такими кавалерами, как ты. Я просто приду к тебе сегодня.
- Но ты же не знаешь, где я живу! Давай мы хотя бы встретимся где-то в городе и потом...
- Просто дай мне свою руку.
Она взяла мою руку и поднесла ладонь к своему лицу. Мою кожу словно обожгло её дыханием и я на мгновение потерял ориентацию во времени и пространстве, забыл где я нахожусь и что я делаю.
- Очень хорошо, - продолжала она, продолжая держать меня за запястье и смотря мне прямо в глаза, - я приду к тебе в полночь. Будь добр, не нужно готовить никакого ужина, достаточно будет бутылки хорошего красного вина. А сейчас – уходи. И не вздумай поджидать меня у библиотеки или следить за мной – просто иди домой и жди. Я приду в полночь.
Она отпустила мою руку, но это чудесное состояние полузабытья осталось. Словно во сне, я кивнул ей на прощание, и пошёл к выходу, ни разу даже не обернувшись. Выйдя на улицу, я действительно направился прямиком домой, хотя раньше я собирался сделать ещё несколько дел. Все эти дела просто выветрились из моей головы и всё, что я знал и хотел, было – дойти домой и ждать полуночи.
Я не помню, как я ждал и что я делал дома, помню только, что за несколько минут до полуночи в дверь постучали и я бросился в прихожую открывать. На пороге стояла Л. Она была одета в какое-то совершенно невесомое платье и я даже не мог сказать, какого оно было цвета – оно переливалось всеми возможными цветами и в то же время казалось совершенно прозрачным в ярком лунном свете, освещавшим моё крыльцо - сегодня была первая ночь полнолуния и на улице было видно, как днём.
- Ну что же ты стоишь? Заходи!
Казалось, она только и ждала этого приглашения. Шаг, ещё один – и вот мы уже внутри. Как только за ней захлопнулась дверь, я попытался обнять её, но она, смеясь, выскользнула из моих объятий – тем же неуловимым змеиным движением, что и раньше в библиотеке, когда я не заметил, как она встала из-за стола. Продолжая смеяться, она легко толкнула меня кончиками пальцев в грудь, подталкивая меня к спальне. Шаг назад, ещё и ещё – и мы оказались в моей спальне. Так же смеясь, она закружилась в беззвучном танце, освещённая луной из незадёрнутого окна и тут её платье соскользнуло вниз к её ногам.
Боже мой... такой фигуры я не видел никогда в жизни. Это сейчас, шестьдесят лет спустя, мы привыкли видеть худые стройные тела манекенщиц, а тогда, в сороковых, эталоном служили совсем другие параметры тела. Эта невообразимо тонкая талия, переходящая в широкие бёдра - и тонкие, стройные ноги под ней. И эта тяжёлая, округлая грудь с сосками цвета, который бывает только у шестнадцатилетних девочек. И ещё – на её теле не было ни единого волоска, и это было наиболее странным и шокирующим для меня. Я слыхал о женщинах, которые бреют не только ноги, но и интимные части тела, но это было как-то чересчур развратно для тогдашнего общественного мнения, да и я сам больше всего на свете любил зарыться лицом в ароматные влажные кудри, доводя своих партнёрш до безумия ещё до того, как мы начинали соитие. Забегая вперёд, отмечу, что с той ночи я просто не выношу вида женского лобка, покрытого волосами – настолько сильно я почуствовал тогда эту разницу в ощущениях.
Кружась и смеясь, она приблизилась ко мне, и тут только я понял, что давно уже тоже сбросил с себя свою одежду и стою, такой же обнажённый и освещённый луной на середине комнаты. Она провела конциками ногтей по волоскам на моей груди и снова рассмеялась, – Неадерталец! – и подтолкнула меня к кровати.
В следующее мгновение мы были уже в постели и я не могу сказать, кто из нас был сверху или что именно мы делали – всё слилось в какой-то калейдоскоп звуков, ощущений, запахов и прикосновений. Я даже не заметил момента, когда я вошёл в неё, я помню только, что это совершенно отличалось от всего того, что я когда-либо переживал раньше – я ощущал её влажное объятие буквально вокруг каждой клетки своей части тела, что была внутри неё, и это было какое-то абсолютно цельное ощущение, непохожее на обычное проникновение в женщину, когда ты сначала чуствуешь, как раздвигаются губы, потом постепенно проникаешь всё глубже, но продолжаешь чуствовать только то, что находится вокруг твоей самой чуствительной части тела.
Она приблизила свои губы к моему уху и каким-то низким шипящим голосом полу-произнесла, полу-выдохнула странную фразу на непонятном языке, и в этот момент всё переменилось ещё невероятнее. Я продолжал двигаться внутри неё, продолжал обнимать и целовать её, и, в то же самое время я находился внутри её тела, видел её глазами, слышал её ушами, и что самое невероятное – чуствовал то, что чуствовала она! Я ощущал себя, входящего в неё и получал от этого то же наслаждение, что и она – и в этом не было ничего гомосексуального, как сказали бы дотошные современники, нет, я был одновременно собой и ей, и я двигался своим телом, и в то же время, двигался её телом навстречу своим ударам, обнимал и ласкал своими руками и губами её тело, а её руками и губами – своё. Я думаю, что в это же самое время она чуствовала то же самое и так же была и в своём, и в моём теле.
Но кроме любви, между нами происходило что-то ещё. Я не сразу понял это, настолько я был ошеломлён и поглощён этими новыми для себя ощущениями. Не только наши тела стали общими, но и души – я знал всё, что знала она, её память, переживания, всё её прошлое – стало моим в одно мгновение, просто тогда я был слишком занят любовной схваткой, чтобы заметить это и ужаснуться. Только на следующий день, приводя себя в порядок, я вдруг понял, что это знание и память остались со мной навсегда.
Но это было ещё впереди, а пока мы покрывали друг друга поцелуями и потом, пили соки друг друга и любили, как никогда до того – во всяком случае для меня это было так.
Перед восходом солнца всё закончилось. Она приблизила своё лицо к моему и сказала:
- Вот и всё, Неандерталец. Сейчас я уйду, а ты не будешь искать встреч со мной. Не бойся, разлука не будет тяжела для тебя, я позаботилась об этом. Ты будешь помнить обо мне, но без сожалений, будешь скучать, но не будешь страдать. У тебя впереди – долгая и счастливая жизнь, и это – мой дар тебе. Просто верь, что когда-то мы ещё встретимся и тогда уже не будем разлучаться никогда.
Я был слишком утомлён, чтобы понимать что-либо, и вскоре уснул. Когда я проснулся, был уже вечер следующего дня, и её давно не было. Я встал и пошёл в душ, смывать с себя остатки сна, пота и того, о чём обычно забывают упоминать авторы романтических постельных сцен. Вода приятно освежала моё тело и постепенно я начал припоминать всё, что случилось прошлой ночью. Я готов был уже рассмеяться над всеми её загадочными фразами, особенно сказанными на прощание, и тут моя рука наткнулась на две небольшие ранки на внутренней стороне моего бедра. Вот тогда я понял и вспомнил действительно всё.
Ламия. Древнее бессмертное существо. Родоначальница тех, кого мы теперь называем вампирами. Легенды о ней ходили по земле и во времена древних греков, когда её считали королевой оборотней и даже раньше – в Средней и Малой Азии, когда родители боялись, что она похитит и сожрёт их новорожденных, в Египте – где её почитали одной из богинь, и после – в Средние Века, например, когда её считали королевой вампиров.
Её дар мне – вечная жизнь и невероятная удача. Я не старюсь после той ночи, и мне приходится гримироваться и одеваться, как пожилому, чтобы выглядеть соответственно своим документам. Скоро я начну новую жизнь, под именем своего вымышленного племянника, как я уже проделал однажды в семидесятых годах.
Я по-прежнему живу в своём старом доме в Квинсе и занимаюсь теперь литературной критикой. Этот рассказ – первое, что я написал сам, и я не собираюсь публиковать его. Что ещё я могу сказать о последних шестидесяти годах моей жизни? Удача, дар Ламии, никогда не покидала меня – когда я поначалу вернулся в армию, во время Корейской войны я был сбит парой МИГов, но выжил в горящих обломках. Во Вьетнаме я опять был сбит и весь экипаж нашего B-29 был повешен вьетконговцами прямо на месте аварийной посадки, а я попал в лагерь для военнопленных, где и провёл четыре года.
После Вьетнама я ушёл из армии и, как я уже писал раньше, начал новую жизнь под именем своего племянника, Ричарда-младшего. Мне не составило труда приобрести новые документы и изобразить трагическую смерть престарелого дядюшки, так как деньги теперь не составляли для меня проблемы – всё, за что я брался, приносило мне успех.
Легенды врут – мне не нужно пить чью-то кровь, чтобы оставаться молодым. Я по-прежнему сплю ночью в своей постели, а не в гробу и ем обычную пищу, даже с чесноком. Я пересекаю воду и вхожу в любой дом, я не могу превращаться в туман или в летучую мышь, но может быть это только потому, что я - не вампир, а обращённый самой Ламией. Я знаю, что вампиры и прочие создания ночи существуют, но я – не один из них, я просто возлюбленный их праматери.
Дар и проклятие Ламии – бессмертие и одиночество. Я не могу больше разделить постель со смертной женщиной. Я пробовал, конечно, но давно оставил эти попытки. Любовь, которую может дать смертная, не идёт ни в какое сравнение с тем, что я испытал той далёкой лунной ночью. Но я помню её обещание - когда-то мы ещё встретимся и тогда уже не будем разлучаться никогда. Когда-нибудь, когда род человеческий угаснет, когда ныне величественные строения обратятся в руины, как когда-то – древние башни Вавилона, когда Землю будет населять только племя бессмертных созданий ночи, я буду вместе с ней – той, что будет править своим народом и любить меня вечно.
