"Надо обманывать и изумлять.
Описывать вещи.
Говорить одно, а подразумевать другое...",
"Имя Розы",
Умберто Эко
…крыши белели от снега, и город казался скроенным из этих лоскутков, над которыми клубилось отяжелевшее небо. Свистал ветер - лихо гарцуя, он стлал шлейфом поземку, обсасывал дома, возвращался к реке, и, переменившись, брал к городу. Я шел, глядя себе под ноги, и думал, что все вокруг - бесспорный мираж, причудливое видение; уже только потому невозможное, что я в него не верю и оттого должное вот-вот сгинуть. Насквозь заледенелая набережная тянулась грядой безликих домов. Потом проступила из снежного морока фабричная стена с выщербленным кирпичом, и стали попадаться люди. Приглядываться к ним не было никаких сил. С меня хватило того, что по пути попалось несколько наклеенных где попало воззваний к «совести и патриотизму».
Филлип кривился, цокал языком и бросал на меня дикие взгляды из-под трагического излома бровей.
Господи, да как же это?!
Убить человека. Убить, убить… а что дальше? Как с этим жить?
Вот он, Филлип, идет, ноги переставляет; израненный весь, без кровинки в лице, как будто это его только что… а не он… А что внутри? Мне отсюда не видать. И никому не видать.
Плохо.
Стоило нам свернуть в тот переулок, как посыпались выстрелы. Обшарпанные стены ожили и из глубоких вдавлин вдоль окон ринулись тени. В мелькающих вспышках выстрелов было видно как они бегут – приземистые фигуры с винтовками, дулами вниз, как будто совершают перебежки между окопами… Но кто в кого стрелял? Неясно. Неопределенно. Тайна, покрытая мраком. Я замешкался и остался стоять, где стоял - под желтым фонарем, испытывая некую странную смесь отчуждения и судорожного любопытства. Шипя, как взбешенный гусак, Филлип оттащил меня к стене, и, свирепо затолкал в зловонную яму, заставил пригнуться. Сам обессилено повалился в сугроб, за которым я различил ржавую лестницу, ведущую на крышу. Филлип ее не видел.
Все в яме было завалено рыбой, лишенные туловищ треугольные серебринки таращились незрячими бельмами. Вспомнился давешний сон: «рыба, рыба…» Я отполз к Филлипу. Он кивнул мне, облизнул губы и, потянувшись к кобуре, расстегнул ее, после чего напряженно уставился в темноту. Все вроде бы стихло, из переулка донесся удаляющийся топот, можно было перевести дух, однако минуты две спустя - становясь все громче и громче, заскрипел снег. Кто-то явно приближался. Показался парнишка в солдатской шинели. Он дул себе в пальцы и жалко моргал, боязливо оглядываясь по сторонам. Кучерявый гимназист, глаза голубые – аж светятся. Вдруг он заметил нас, дернулся было, щелкнув затвором, но совершенно неожиданно успокоился - очевидно, по каким-то признакам, приняв нас за своих. «Как хорошо, что вы здесь», сказал он. «Вон как залегли… Молодцы» Затем пожаловался: «А я тут все один да один. Даже страшно, вдруг кто сунется…» Филлип выпрямился, сохраняя на лице закаменевшее выражение. Парнишка подошел ближе и сразу объяснилось его поведение – на переносице, между бровями, алела бороздка, след от очков.
- Не сунется, - сказал Филлип. – Им сюда неповадно. А если сунется, то мы его…
Парнишка улыбнулся и беззащитно поежился.
- Оно-то и верно, - сказал он. – Да только… еще вчера с грамматикой бегали, гимназия рядом, я там учился, а сейчас – реввоенсовет. У меня вот сестренку убило.
- Как убило?
- Пулей. Она ко мне пришла. Я ей внизу велел сидеть, а она, дура, к нам, на чердак полезла… патронов, мол, говорит, у вас не хватает… принесла, патроны-то, тут ее и…
Он всхлипнул.
- Андрюшка, - хрипло позвали из тьмы. – С кем это ты там гутаришь?
- Да вот, с товарищами!
- С какими такими… А ну погодь!.. Эй! Эй!
Филлип содрогнулся, отступил за спину паренька и потянулся к кобуре. Обладатель хриплого голоса прижался к стене, слившись с ней, и его стало плохо видно. Он грозно потребовал:
- Эй, кто это там? А ну - отвечай!
Филлип со свистом втянул воздух, ноздри раздулись. Он стал сам на себя не похож.
- Резервные мы! – сообщил он. - Не видишь, что ли?
- Пароль - знаете?!
Филлип вынул револьвер, подтащил к себе парнишку и так, чтобы этого не было видно вопрошавшему из темноты, вонзил дуло ему в пузо.
- Пароль, - прошипел он, - только тихо… Пристрелю!
Паренек затрясся.
- …
- Пароль!.. Ну!..
- Селедка мокрая, а жизнь легкая.
Филлип громко повторил.
- Фу ты, черт! Бога в душу, твою мать!
В подворотне выпрямились в полный рост и принялись отряхиваться от снега.
– Ну разве так можно?! Выгадываешь-выгадываешь вот так, а потом – на те вам! Ну, а ежели - я вас к праотцам отправил бы?
Солдат приблизился к нам, сбивая с ног приставший снег. У меня все взмокло. Было ясно, что вряд ли выпутаемся, а чем все кончится - лучше не думать…
- Уж известно, нехорошо! – согласился Филлип, продолжая блеф.
- Ух! Патронами запаслись, агитацию провели, удачный момент выгадали, а с организацией – не сладили!..
Я все ждал, когда же это случится. И дождался. Взгляд солдата равнодушно скользнул по моим нашивкам на рукаве, но со зрением у него все было в порядке, и он сразу изменился в лице.
Филлип тоже не мешкал - отскочил, перехватил винтовку, стащил штык и… солдат с тихом охом осел на землю. Паренек попятился, Филлип повернулся к нему.
- Отпусти, - сказал я, лишь с запозданием понимая, что слова принадлежат мне, как будто кто-то вложил их мне в уста. Было в этом пареньке что-то до ужаса знакомое…
- Что?!
- Я сказал, не трогай… Вон там пожарная лестница. Пусть лезет. А мы уйдем… уйдем, как пришли.
Филлип бросил взгляд на глухую стену дома, где виднелась пожарная лестница и оценил мой замысел. Пока парнишка будет лезть, мы успеем уйти, а он никого не предупредит. Обе стороны в выигрыше.
- Лезь, - приказал ему Филлип. Но паренек его не слышал. Бесшумно шевелил губами. Филлип залепил ему пощечину. Выражение осмысленности появилось на пухлом гимназическом лице. – Лезь! Ну! Чего встал?! Лезь, говорю, пока мы добрые!
Паренек подчинился. Подпрыгнул, ухватился и забухал сапогами по перекладинам, снег при этом осыпался смерзшимися полосками.
- И не вздумай возвращаться!
И вот теперь мы шли по городу. Умноженная ветром стужа гуляла в звенящей голове, и, казалось, все вокруг тоже звенит – баркасы, утлые кривобокие донки, бочки пивных погребов…
Улочки походили одна на другую – то ли мы заплутали, то ли Филлип вел нас какими-то одному ему известными, заковыристыми ходами. «Нашивки надобно срезать, вот что», - пробормотал он, деловито выдергивая штык и проводя им по чумазой шинели. «Главное, не лезть на рожон. Ни в коем разе. Счастье – оно только один раз бывает. Вот так… И вы мне тоже, Николай Александрович, будьте любезны, срежьте…» Я насилу сглотнул ставшую поперек горла глыбу омерзения, беря в руки холодную сталь, ту самую с помощью которой недавно было совершенно убийство… Опять остановились. Я уперся в снабженную горбом спину старухи, но она даже не отреагировала. Передышка принесла мне неожиданное осознание собственной опустошенности и нежелания что-либо делать. Хорошо бы вот так просто стоять, без малейшего шевеления: «К чему это все? Ведь все - неправда. Нелепейшая абракадабра и гнусь».
Пока стояли, успела мелькнуть мысль и об оставленном аэроплане. Он там, на речке – кто-то его заберет. «Мотало его здорово, - и я усмехнулся уголком рта, - но жить будет… А сам-то ты, жить хочешь?»
Разумеется. Даже жажду. Ведь и живой собаке лучше, чем мертвому льву. Господи! Сам в себе заплутал…
Филлип, наконец, двинулся налево, и я последовал за ним. Вот так же, раскачиваясь, тащились мы по ноздреватому льду, от аэроплана посреди реки к набережной. но само тело тогда, казалось, было легче, еще не взятое морозом, не скованное усталостью. Сквозь встающий сумасшедший вихрь проглядывал шпиль Адмиралтейства. Сумрачный гранит и парапет.
Как и тогда на льду ветер принудил меня склонить голову…
Я шел и шел. Бредущая впереди фигура Филлипа истончилась, подернулась дымкой, и только собрав остаток сил, я сумел его окликнуть.
Филлип воротился и помог мне.
Расплывчатой изрезанной каймой очерчивались далекие равнодушные дома. Ноги не слушались, деревенели. Гневно металась белая вьюга.
Пришли. Неопрятное парадное.
Сбоку на загогулине фонаря покачивается масляный конус света – ступени, дорожка с редким и глубоким следом, залитым тьмой, будто между кочками - вмятины на болоте. Рвануло, и свет заплясал, сыпанул искрой – но не потух. Филлип хлопнул несколько раз в ладоши, сказал:
- Здесь. Сейчас поднимемся. Есть надежда, что нас ждут… но будьте осторожны, Николай Александрович, не зевайте… Пошли!
Выудив револьвер, Филлип вошел в черную зевотину подъезда, и мне показалось, как и тогда, в подворотне, что тьма эта обладает плотностью. Поднимались медленно, обшаривая стены, стараясь ни обо что не споткнуться. Ноги оскорбительно не слушались, но на сей раз не от холода, а от скверных предчувствий.
Филлип постучал три раза. Выждал, снова постучал.
- Кто там? – настороженно спросили из-за двери.
- Это здесь, что ли, волчьими шкурами приторговывают? – маскируясь, очевидно, на случай «провала» осведомился Филлип.
За дверьми долго отмалчивались.
- Какими еще такими шкурами?!
- А вы это у Демосфила спросите, - ответил Филлип, "сдавая" явочный пароль. – Открывайте. Принимайте гостей.
Дверь тотчас же распахнулась. Державший наперевес кольт мужчина отступил вглубь квартиры. Филлип оценил его стойку, снял шапку и решительно вошел. Глядя человеку в глаза, сказал:
- Филлип Рассудин! С кем имею честь…
- Булгаков. Булгаков Михаил Афанасьевич. Мы, признаться, никак не ждали… Это так неожиданно.
Филлип поморщился.
- Да-да, я понимаю, стесненность обстоятельств… Со мною - Бердяев. Ему вы обязаны помочь.
- Но чем?
- Простите…- членораздельно и с явной угрозой произнес Филлип - Я вас правильно понял…
- Ах, ради бога! Не обращайте внимания. Это я так сказал.
Булгаков махнул рукой. Похоже, он сдался.
- Где мы можем расположиться?
- В гостиной. Я вам чай поставлю.
Признаться, я плохо понял - что к чему, но мысль о чае меня взбодрила, и я поспешил раздеться. Укрытый скатертью стол кое-как вместил нас. Сразу после чая случилось нечто, отчего я испытал сильнейшее потрясение – в комнату вошла женщина и мне показалось, что в ней стало больше света. В противовес всему. Но потом я увидел, что это всего лишь Булгаков. Он встал и подлил масла в лампу.
- Знакомьтесь, моя супруга, Анна Сергеевна...
- Добрый вечер! – сказала она, и непринужденно подсела к нам.
Булгаков опустился.
- Филлип… если позволите. По батюшке – не надо. Только имя.
Я привстал.
- Бердяев Николай Александрович.
- О чем речь? – спросила Анна.
- Да мы, собственно…
- Ну хоть намекните!
Филлип и Булгаков переглянулись. Булгаков кивнул.
- Можно, - сказал он.
- Значит, как всегда, - вздохнула Анна, и скучно покрутила пальцем салфетку.
Филлип допил чай, отставил стакан и пристально посмотрел на меня.
- Предупреждаю, в будущее вам не попасть.
- Почему?
- Будем говорить упрощенно. Представьте себе пароход, плывущий по реке против течения. Чем он меньше в своих размерах, тем дальше он продвинется.
- Пожалуй, эмпирически...
- Я же просил – попроще. А причина - в русле…
- Да-да! Оно будет сужаться. Но ведь, будущее это - вниз по течению?!
- Тут-то и загвоздка. Во-первых, в будущее может попасть каждый, своим ходом, для этого имеется пространство и инвариантность событий, а вот прошлое весьма обусловлено, и поэтому – единицы.
Он расцепил и сцепил пальцы.
- И вообще - зачем вам будущее?
Я заколебался. Следует ли открываться?
- Можно, я не буду отвечать?
- Конечно, можно. Но с чем связанны ваши надежды? С общим благом?..
- Я так полагаю, что – да.
- А что вы скажите о революции?
Я поежился. А ведь знает черт – откуда копать! Не все так просто.
- Это совсем не то, чего мы ждали.
- Вот видите! И мировой разум выступает здесь в образе слепого, неразумного первоначала? По Канту, разумеется. Вы уже что-то поняли?
- Очень слабо.
- Но о будущем вы даже этого сказать не можете?
- Да.
- Вот видите – исход в прошлое, куда более вероятен. В будущем - вас просто нет. Вы не можете его вспомнить, чтобы туда попасть!
Я припомнил лекции нашего профессора Гуляева на университетских курсах, и там было в точности наоборот – правом на будущее обладает лишь та нация, которая помнит свое прошлое.
Булгаков пожевал губу.
- А вот у нас, - сказал он. - Не было ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Все было сплошное вранье. Впрочем, нет. Прошлое все-таки было.
Филлип посмотрел на него. И тут Булгаков произнес странное слово, которое я нельзя сказать, чтобы не расслышал, но просто никогда до этого не встречал.
- Гулаг, - выговорил он как-то спокойно, и в то же время - совсем леденяще.
Филлип покивал головой.
- Да. А у меня – особый отдел. И, судя по всему, немногим раньше вашего…
Я понял, что этим двум имеется гораздо больше сказать друг другу, чем я подозревал. Многое оставалось для меня в тумане.
Анна Сергеевна встрепенулась.
- Чаю подлить?
Взгляд Булгакова потеплел.
- Спасибо, Анна…
Нет, кажется, этот свет – все-таки от нее.
- Но это еще не все, - обратился ко мне Филлип.
- А что же еще?
- Необходимо войти в особый вид транса. Впрочем, своя концепция времени у вас выкристаллизуется после того, как вы совершите первое путешествие. И, скорее всего, в словесной форме. Вы ведь тоже - литератор, хотя и особого рода, когда вы подсели ко мне на скамейку, на Патриарших...
- Да-да, весной, на Патриарших, - с видимым удовольствием воскликнул Булгаков, но я его не понял.
- …то я сразу вас узнал. У меня уже была своя концепция. Вот послушайте: "Благослови меня, мой край родной //. Припомни влажную сетчатку // над монастырскою крутой грядой, // за озером, где в чахлом беспорядке // смешались ивы. Кличет козодой // из сумрака в убранство песен // ноту одну и ту же. Над рябой водой // разносится язык прямой, без перевода;// что вот – все бог, и бог, и бог, // а все, что тлен – лишь присный иней, // что, с памятью не слившись, сгинет, // как с жердочки слетевший голубок// в бесцветность неба. Прошлого поток // сейчас мне виден. Может, эти стены, // язык простой, укладистой культуры // есть выраженье времени?.. Не просто быт, // но время. В этом смысле СЛОВО «бог» // не выражает ровным счетом ничего, // но - сумму языка, как наречение всего".
- До этого вы и словом не обмолвились…
- О Боге?
- Да, простите за каламбур.
- Ничего страшного. Но бог не главное. Главное – эмоция!
- Еще раз – простите. Я не понял.
- Это должно целиком поглотить вас. Вы - это ваша память, освещенная эмоциями. Свет и разум, сердце и память...
Где-то на краю сознания слабым червячком шевельнулась мысль.
- Что-то подобное у Джека Лондона в последнем романе? "Звездный странник", если не ошибаюсь? Однако его герой погружался не в свое прошлое, а использовал родовую память своих предков, как бы вселяясь в их тела. Он не был в состоянии руководить событиями, а лишь присутствовал при этом...
- Если честно, то это очень сомнительно, - сухо сказал Филлип. – К тому же, Джек Лондон ужасно страдал. Почечная недостаточность подтачивала его организм, а рассудок подчинялся морфию, каковой он вынужден был использовать в качестве обезболивающего. А при искажении сознания, как вы понимаете, нормальное соскальзывание невозможно...
В этот момент Булгаков как-то странно дернулся. Похоже, морфий сильно взволновал его.
- …скорее всего, ваш Лондон совершил путешествие в свое ВООБРАЖАЕМОЕ прошлое. И это нашло отражение в его романе. На первом этапе это допустимо. Но мы с вами пойдем дальше. Прошлое, в котором вы побываете, будет вашим настоящим прошлым. Сколько вам сейчас?
- Мне – сорок пять.
- Итак, сейчас у нас 1919-ый, значит, когда вы сместитесь к рубежу столетия, вам будет двадцать шесть. Это будет ваше тело. А вы – внутри него. Другого не будет. Я имею в виду - другого вашего тела не будет.
- А мое сознание? Ведь там, в моем теле, буду – я двадцатишестилетний. Ведь дожил же я в здравом уме и памяти до того момента.
- Вы сольетесь в одно целое.
- Это страшно. И тут какое-то несоответствие. Я не могу уловить какое.
- Это трудно. Согласен. Но когда это случится – у вас не останется никаких вопросов. И не потому, что их не будет, а потому что у вас появится всеобъемлющий ответ. "Человека уподоблю семечку". Если бы оно боялось вырасти, то никогда бы не догадалось, что из себя представляет – дуб или сорная трава, а единственный способ постичь пределы возможного – это попытаться перешагнуть через них. Так попытайтесь же!
- Вы упомянули о Слове, - сказал я. – Может ли так быть, что оно является единственной целью такого путешествия?
Филлип улыбнулся. И заговорил после небольшой паузы.
- Мы выражаем себя в Слове. Познаем истину через Слово. Без Слова мы превращаемся в слюнявых идиотов, все бытие которых сводится лишь к примитивным ощущениям: тепло, холодно, жарко... Мое СЛОВО воплотилось в коротком стихотворении. А у вас, наверное, это отобразится в философских трудах. Во всяком случае, те работы, которые у вас уже есть, - "Философия свободы" и "Смысл творчества", - предполагают именно такое разрешение событий. Вообще, мне кажется, что все те, кто написал что-либо достойное внимания – уже несколько раз попутешествовали во времени. Есть еще художники, скульпторы, музыканты...
Я обратил внимание на то, как кивает головой Анна Сергеевна. Она вдруг резко встала, нахмурилась, размяла виски, явно играя на публику, и вышла в соседнюю комнату. До самого конца вечера, я ее больше не видел. Отныне лампа не горела, а противно, слепо перемигивалась.
Я спросил, понижая голос на два тона:
- Однако такое бесконечное соскальзывание в собственное прошлое предполагает и бесконечное совершенствование?
- А вы думаете, почему Христос столь усердно твердил о необходимости рождения свыше? Дабы унаследовать Царствие Божье?! Да на кой черт оно ему сдалось?! Это была приманка для учеников. Он говорил о "вечном возращении". Его "рождение свыше" означает продвижение осознавшей себя "монады" из вашего конкретного настоящего в ваше конкретное прошлое, но движется лишь "монада", тело остается прежним...
- Погодите, - перебил его я. – Ну, допустим, кто-то написал нечто... Как бы это сказать, имеющее значение?!
- Может быть, по коньячку? – предложил Булгаков, вставая из-за стола и оглядывая нас. – Здесь у них, до революции, превосходный коньяк делали. Потом разучились.
- Пожалуй, - охотно согласился Филлип. – Я не понимаю, Николай Александрович! - Он как будто занервничал. - В ваших трудах этот вопрос раскрыт как нельзя более лучше. Вы, видно, сами этого еще не осознали. Пока что это для вас всего лишь гениальная невнятица. Да-да! Не перечьте мне! Но со временем вы приблизитесь к твердому и ничем несокрушимому пониманию самого себя. Я вам скажу больше, написать ОБ ЭТОМ иначе у вас уже никак не получится – догадываетесь почему?
Я засунул руки между колен, сдавил их, и лукаво одним глазом глянул на него. Просто не возможно было удержаться, чтобы не подначить этого хитроумного халдея...
- Потому что я - пароход?..
Филлип громко, от души, расхохотался.
- Браво, браво! – воскликнул он. – Вы растете! Семечко!
Нахохотавшись вдоволь, он откинулся на стуле и, сохраняя улыбку на лице, утер слезу в уголках глаз, загладил назад свой смоляной пробор:
- Разумеется, именно поэтому! – заключил он.
Вернулся Булгаков с большими коньячными бокалами и беззвучно расставил их на белой скатерти.
- Я попрошу вас потише, господа, супруга хочет отдохнуть, - сказал он, и тут же, без перехода: – Вот вы говорите – значимое. А между тем - это совершеннейшая иллюзия!
- Это почему же?
- Да потому что не станет оно у вас значимым, никогда не станет, если вы его сколько-нибудь нормально не напишите! А с первой попытки это мало кому удается. Я тоже неоднократно сжигал свой роман. Как Гоголь. У него, к сожалению, так и не получилось со вторым томом. Но настоящее, и потому неубиваемое во времени - сжечь нельзя. Рукописи не горят. А, значит, настоящего у Николая Васильевича так и не получилось. Это я опять же – про второй том, а не про все его наследие.
- Вы сказали "не получилось", и это довольно странно, так как исходя из этой вашей теории – у него именно не получается. Из раза в раз не получается.
- Потому что это – так и есть. Ерунду, верно, написал. Пишет. Я об этом и говорю.
- Вот-вот, - поддержал его Рассудин. – Из всех Евангелий – выстрелили и приобрели значение только четыре компилятивных варианта. А сколько еще апокрифов?!
- Господи! – не вытерпел я. – Ну, хорошо! Ну, допустим! Допустим, уйду я в свое прошлое, допустим, уйдет – Михаил Афанасьевич. – Я указал на уже несколько поплывшего Булгакова. - Прорва народу уйдет вместе с нами, и проживем мы там, в своем прошлом, себя заново проживем и поймем что-то еще, прежде никем до нас непонятое, но толку-то, толку?!! Как сжигали на кострах в средние века, так и будут сжигать!
Наступила пауза, во время которой вся человеческая история с невыносимым скрежетом проворачивалась перед нами...
- Если судить по Шикель Груберу, - заговорил Булгаков, - то дела наши, действительно, не ахти. Эта его узколобая шовинистическая идея… Сущая же ведь мерзость! Однако немцы его поддержали. В этом-то весь и ужас. А что касается духовного прогресса, то средние века потому и перестали быть средними, потому что там были свои бесконечно соскальзывающие... Только так человечество и способно двигаться вперед – посредством вдалбливания СЛОВА О ЧЕЛОВЕЧНОСТИ в серую массу лишенных этого голов... А иначе – лакуна-монада. Пустота и бессмыслица. Лакуна – пустота. А монада – слепое существование, морок, жизнь без цели...
После этого я понял, что многое упустил в новейшей германской философии. Лакуна-монада какая-то... А ведь, как здраво рассуждает, мерзавец! Как по писанному...
- Но если это так, - спросил я упрямо, - если такое путешествие ВОЗМОЖНО, почему никто и никогда не поведал об этом прямо? Хотя бы пустяшный рассказ, к примеру? Нечто незатейливое, со стрельбой и погонями... Можно даже про февральскую революцию! Вот про то, как мы сидим!
Рассудин достал из-за пазухи трубку и степенно ее раскурил, заставив тем самым томиться меня ожиданием.
- Я так думаю, что это – нельзя, это – тайное. Только избранным. А тот, кто поведает об этом миру - будет более чем распят.
Мы выпили. Раз-другой. Пятый… Без закуски, хмуро и вдумчиво.
Было о чем поразмыслить.
- Идем, - сказал Филлип, хлопнув ладонью по столу.
- Куда?
- На маневровую горку. Я вас научу, как вы и просили… Вы мне подарили сегодня десять "красненьких" и я намерен беспорочно их отработать.
- Отдохнуть не желаете? – предложил Булгаков
- Пустое. Если уж действовать, то лучшего момента не придумаешь.
Мелькнул фонарь, двор. При прощании в дверях Булгаков сунул мне за пазуху, под полу шинели, недопитую бутылку, и я то и дело, прикладывался к ней, так что скоро – все улицы для меня слились в одну. Филлипу он сказал короткое "прощай" и заплакал. Прямо затрясся в рыданиях.
Вышли к депо. Здесь было совершенно безлюдно. Повсюду царила разруха. Из темноты выросла серая громадина чего-то механического, ржавого... Я не поверил своим глазам и не сдержал возгласа удивления:
- Паровоз?!
- А вы как думали?!
- Паровоз времени?
Мне показалось странным, что в мятежном и осадном Петрограде столь важный объект мог остаться без охраны. Пускай это тебе не "пульман", а малосильная "кукушка", но все же!
- А почему…
Подоспевший к началу фразы хлесткий ветер ударил в лицо и унес слова, словно обрывок газеты.
Филлип бешено сверкнул глазами.
- Лучший в мире паровоз вот здесь! – Он постучал себя указательным пальцем по лбу. – Запомните это!
Полчаса ушло на то, чтобы запустить "кукушку". Паровоз издал гудок, запыхтел, засопел, содрогнулся, и мимо нас поплыли столбы. Ничего особенного, никакой мистики или там - транса, однако вскоре мне почудилось, что в мелькании этих лунатических столбов должен иметься какой-то сакральный смысл. Они должны каким-то неопровержимым образом воздействовать на меня. Забавляясь этой мыслью, я сделал несколько больших глотков... Между тем Филлип распахнул уже порядком раскалившуюся топку и оттуда полыхнуло длинным языком пламени. Это меня рассмешило. Филлип засыпал в топку мелкого угля и разворошил его лопатой для лучшего горения. Отнял у меня бутылку и сам присосался к ней. Вероятно, именно на этом отрезке пути, между пленившим мой разум монотонным перестуком колес и мельканьем столбов, наши дороги во времени стали стремительно расходиться, хотя мы по-прежнему двигались в одном направлении.
Я высунулся в окно, и отдался нахлынувшим ощущениям. Пролетали бараки, стрелки, заводские трубы. Неслась луна. Бег мыслей также ускорился, как бы стараясь оправдать набор стремительных чувств – ветер в висках, косой пробор снега, азарт разбега, и все это – навстречу, беспощадно, наотмашь… Я обратил внимание на то, как усилился гул топки. Он заглушал ветер.
Я вдруг припомнил, что все сегодня было подчиненно скорости – начиная от украденного утром аэроплана и кончая этим поездом-полуночником… Подводил ли меня Филлип к такому осмыслению намеренно? Не знаю.
Гул нарастал. И мне уже стал угадываться за ним ропот толпы, как будто кто-то выкрикивал грубые, отрывистые фразы, кажется на немецком, а толпа ему отвечала.
Я понял, что моя душа выплескивается из тела и охватывает собой всю залитую лунным светом фабричную заставу. Это было нечто потрясающее. Субстанция моей души, отразившись от предметов, возвращалась ко мне поначалу в виде отдельных слов, а затем - морфологических конструкций, выражающих собой целые понятия, так что я мог свободно жонглировать ими, ускоряя для себя процесс познания и совмещая прежде несовместимое. Проистекая из меня, перерождаясь в меня, все сущее играло со мной и с самим собой, не проводя никакой границы…
Я обернулся к Филлипу, - вернее, к тому, что было Филлипом, - чтобы сообщить ему о своем поразительном открытии или же наоборот – все сущее обернулось к Филлипу, чтобы сообщить ему о поразительном открытии МЕНЯ…
Субстанция возле топки, бывшая прежде Филлипом, расправилась и выбросила дымчатый сгусток, на конце которого я угадал вполне определенное намерение, но значение его не распознал…
Раздался визг тормозов. Меня бросило вперед на железную перегородку и больно приложило подбородком об какой-то рычаг. Я выругался, при чем мне пришло в голову, что эти матерные слова не уступают по своей выразительности открывшимся мне только что истинам.
- Угу, - отозвался Филлип, как бы соглашаясь. В эти два слога он успел принять свой обычный облик. – Приехали!
Он ухватился за поручни и соскользнул по ним на снег. Заскрипели шаги. Я потрясенно молчал, ухватившись за скулу. Голова была тяжелой, как чугун, и не хватало никаких сил, чтобы ее поднять: ей богу, будь такая возможность, я понес бы ее в руках… Все вокруг было кривым, неверным, абсурдным - поезд сошел с рельс, в этом не было сомнений, а значит, мы угодили в такое прошлое, где их еще не было… И только встав на ноги, я обнаружил, что мир не нарушил своего привычного порядка, что он и не мог его нарушить, потому что путешествие во времени осуществляется лишь внутри своего тела. Я в сомнении ощупал свое лицо – не сошли ли морщины? Кажется, нет. Проклятье, проклятье! Еще одно удручающее открытие ждало меня снаружи – мрачная перспектива черных от копоти бараков уходила вдаль, проскальзывая в щель между низким небом и пустынной равниной, на самой кромке которой угадывались городские огни. Мне даже показалось, что и место было тоже самое, откуда мы начали свой путь. Я поделился этими соображениями с Филлипом.
- Ну, да, - подтвердил он. – Я же объяснял вам! Это маневровая горка. Она идет по кругу. Неужели вы не догадались?
Просвистела и звякнула рикошетом пуля. Филлип округлил глаза, посмотрел на меня и тихо сказал:
- Ложись!
Мы повалились в снег. В нос ударил запах мазута. Я оглянулся и увидел небольшую группу людей под единственным здесь фонарем. Человек семь или восемь.
- Отползай!.. – прошипел Филлип.
Я не двинулся с места. Налегла густая тьма… Я перевернулся на спину, чтобы ухватить хотя бы кусочек этого звездного неба, чтобы уйти туда, в эту тьма, вместе с ним…
Нет, я не умер. Просто нечеловечески устал. Не хочу, хватит…
- Будь что будет, - прошептал я, и услышал, как Филлип пополз.
Снова чиркнула пуля.
- Стоять, я сказал!! Чухонцев, обходи!..
Должно быть я ненадолго отключился, потому что в следующую секунду увидел, как Филлипа оттягивают за шиворот… Надо мной выросла темная фигура.
- Встать!
Я лежал. Фигура занесла винтовку и где-то высоко, наравне со звездами, блеснул штык.
- А-а-а… - замычал страшно Филлип. – А-а-а-а-ааааааа!.. е-е-еее… а-адо…
Казалось, красноармеец с ним согласился.
- Не надо, так не надо, - мирно сказал он.
Подтащил меня к себе и встряхнул. Прислонил к вагону. Может все и обойдется, подумал я.
- Ну, что, курва? Па-де-де? Да стой ты, сука, не рыпайся!!
Филлипа ударили, и на его губах расцвела красная роза. Он снова замычал и выплюнул на снег кровавый сгусток.
- У-у, контра! Дай только срок, к концу лета мы вас всех по лагерям пере…бем!
Красноармеец отступил и вогнал штык в живот Филлипу.
- …перестреляем, перевешаем. А кому пуль и веревок не хватит – того, опять же, пере...бем!
Красноармеец повернулся ко мне. Его слова звучали эхом в моей голове. И тут я понял, что Филлип ошибался. Да-да. Их было больше, их было больше всегда и везде, и именно они, со страшным упорством, - нет, даже не умом, а звериным своим загривком, - тащили СВОЕ мерзкое, СВОЕ несуразное, СВОЕ нелепое, СВОЕ хамское ПРОШЛОЕ в общее будущее…
Я рассмеялся.
- Смеешься, сволочь? – испросил красноармеец, щурясь и нехорошо разглядывая меня сквозь этот прищур. – Ну, ничего, посмейся! Перед смертью не насмеешься…
Я безудержно хохотал. Смех рвался из меня с такой силой, что заболел живот. Я упал на колени и пополз, не в состоянии остановиться.
За мной пошли, хруст снега выдавал их.
Вероятно, сейчас…
- Да, брось ты его! Не видишь, что ли? Умом тронулся!
Я поднял голову, удивляясь, почему меня до сих пор не убили, это же так удобно… Казалось, я чувствовал их приближение. Но тишина говорила об обратном. Я почти унял смех, и на глазах у меня выступили слезы, сквозь которые, как через магический кристалл, я изучал открывшуюся картину. Наконец-то, я уяснил для себя смысл ужасной и жестокой аллегории - железнодорожные пути, дым печных труб, желтая луна… все это была Русь неприкаянная, Русь чумазая, Русь мундирная… о, сколько, сколько в этом звуке… для сердца русского слилось!.. Вот оно великое множество, (равных перед богом) дорог, и где-то между ними - одна-единственная тропка, по которой мне и следует идти… Я выпрямился и сделал шаг, сделал другой, втянул в себя воздух, и побежал, все быстрей и быстрей, не оглядываясь, не желая оглядываться, в эту распахивающуюся передо мной, могущую быть такой прекрасной, но почему-то все время не такую Русь, в эту звездную туманность, оскальзываясь, плача, бормоча священную ерунду, разматывая себя, как клубок событий на веретене времени, как множественность, как единство, как абстракцию и конкретность, сбивая ноги об шпалы, об железные, как совесть конкистадора, дороги, спотыкаясь об них, любя и ненавидя их, но ЗНАЯ, наконец-то, ЗНАЯ, первый раз в этой жизни ЗНАЯ, какую из них следует выбрать…
