ПредиСНОвие
«В тесной нише тишины,
Из разбитого бокала,
Чьи-то розовые сны
Ночь ленивая лакала»
«Розовые сны» – это у других. Его «Сны» – коктейль психоделии с мистикой. Театр образов, похожий на пляску пламени, танго огня. «Актеры» – образы-марионетки, повисшие на струнах его настроения. Какое оно? Доброе. Романтичное. Грустное. Тоскливое. Горькое. Безнадёжное. Неистовое. Настроение – радуга. Как у Бродского: «от нежности – до умоисступленья»...
Поэзия не бывает бесцветной. Мольберт поэта – яркие созвучия. Холст – впечатления. Краски – противоречия. Кисть – чувства.
Андрей... Мирошников...
Поэт своего времени. Ночи. Чья муза – пленница Луны. Но строки находят его и днём. Они не более чем выстраданный случай, настигающий нечаянно, врасплох. Случай, предопределенный Судьбой. Цыганкой, чьи пророчества коварны и ревностно благосклонны... Пророчества – волны. Сбываясь, они выплескивают на берег жемчуг боли...
Боль – нормальное его состояние. А с ним по соседству – Тоска... Меланхолия... Ностальгия – «окружение радужных снов». «Снов», обрекающих на бессонницу. А вдруг «Бессонница» - его Нирвана?..
Клокочущая образность, гравюрный символизм – тональные приметы его поэзии, яркие блики таланта. «Образность возникает из-за потери» - написал Джим Моррисон. И потери пестуют талант? Как образы рождают «Сны», где динамизм перерастает в демонизм. С его свирепой жаждой свободы.
…«Я весь игра света и тени» – сказал Андрей о себе. Домино – его образ. Внешняя распахнутость, эмоциональность – светлая сторона его философского мироощущения. У него особенный, тонкий взгляд на мир. То ли взгляд, то ли бездна вселенской тоски. «Болит душа»...
При этом – он удивительно светлый человек. Его лирика – блюдце блюза, где нежным желе подрагивает грусть. Стихи о любви – лагуна, брошенная в шторм.
Поэзия, на его взгляд, обман, красивая ложь, в которую хочется верить. Пусть лжёт, это выглядит искренне. Ведь говорит не лицемер, а художник.
Его стиль – коллаж. Ампир. Барокко. Готика... Тот случай, когда допустима эклектика.
Кто он? Декадент? Символист? Фаталист. Поэзия обернулась для него «необратимостью судьбы». «Сны» – литургия по летаргии...
Елизавета Воронина, 26 апреля 1997 года
Предисловие
Сейчас кажется, стихи были всегда. Даже не верится, что эти строчки появились всего четыре года назад, на пике нашей тоски и растерянности.
«Мы уедем отсюда. Мосты подожжём.
Я не буду, и этого жалко,
Целовать твои губы под тёплым дождём,
На дорожках приморского парка…»
Такими простыми, искренними, чуть неловкими и застенчивыми словами начиналось общеизвестное в нашем городе стихотворение. Эти стихи переписывали, посылали уехавшим друзьям, увозили с собой, добавляли свои строчки. Стихотворение явно удостаивалось чести – «слова народные».
Имя автора неведомое, ставшее теперь близким – Андрей Мирошников. Тогда же ощутила – человек, уловивший гул расколовшегося времени, озвучивший боль людей, зависших над разломом и до сих пор не перепрыгнувших из относительно благополучного «до» в ненаступившее счастливое «после».
Тогда подумалось, возможно, случайность, бывает, что человек напишет одно-два удачных стихотворения за всю жизнь. И даже это прекрасно!
Но стихи появлялись ещё и ещё, проливались обильно, словно долго копились где-то и вдруг прорвали плотину немоты. И стало понятно – родился Поэт. Хотелось познакомиться с автором, несколько опасаясь – не разочароваться бы… Познакомились. Увиделись – молод, хорош собой, агрессивен и беззащитен одновременно. Как все нуждается в любви и понимании, но как поэт – особенно. И сам способен к пониманию и любви к ближнему.
Вспоминается долгая неспешная дорога домой, разговор обо всём на свете. Радость узнавания близкой души – не разминулись!
Не хотелось расставаться, и вот уже знакомство с моей семьей, и мой сын, отнявший гостя, звук их молодых голосов за дверью. Смех. Я привела в дом Друга, умеющего находить общий язык со всеми и в отдельности с каждым: с мужем, сыном и мной.
Мучает загадка, как это получается – человек, такой же, как все, руки-ноги-голова, чуть за тридцать, электромонтёр, живёт в соседнем микрорайоне, женат, двое детей. Быт. Заботы. Безденежье – «карма у меня такая – не идут ко мне деньги». И стихи – прорыв в запредельное. Знает обо всём – не зная. Угадывает. Провидит. Перевоплощается. Проживает. Переживает. Зашифровывает словами единство: мысль – чувство – настроение, бросает, как бутылку с запиской, в человеческое море. Поймайте. Поймите. Поэта. И себя. И друг друга. И тем налаживает невидимые сердечные связи между незнакомыми людьми.
Книга стихов «Сны» – итог важного периода жизни Андрея Мирошникова – становления, утверждения себя, как Поэта. «Сны» – плоды его бессонниц, во время которых растёт и зреет Душа, обретает крылья, поднимается всё выше, к Небу, служит проводником между Богом и людьми – проводником под невыносимым иногда психологическим напряжением. Поэзия – занятие опасное. Всё равно, как попытка взять огонь голыми руками. Но все-таки берёт и несёт нам. Обжигаясь и обжигая…
Его стихи хочется цитировать, поражаясь точности образов, меткости попадания в цель, в сердцевину. Как много написано о войне. Он сказал своё: «Ударит война воронёным копытом по стёклам окна». И сжимается сердце. Он сказал: «Началось бессмертие разлуки Далью, необъятной для ума»… И ахнешь, да-да, именно так, всё имеет конец, разлука же – бессмертна. Холодеешь от пророчества: «Кончалась осень. И кончался век. Кончалось время Нового Завета».
На мой взгляд, у него нет слабых, проходных стихов. Даже шутливые несут в себе заряд мысли и настроения. Я спросила его: - У тебя бывают слабые стихи?. . – «Бывают, - засмеялся он, - я их душ`у». Он жестоко требователен к себе.
Талант… Завидовать ему нельзя. Это Дар Божий. Это тяжкий крест. Не все выдерживают. Ломаются. Дай Бог ему силы нести его долго. Не уклоняться.
Чтение стихов, расшифровка смысла требуют усилий души. Сотворчества. Настройки в резонанс. На страницах мы выйдем навстречу друг другу.
Я поставлю этот сборник на полку поэзии рядом с любимыми книгами. Там его законное место – русского поэта Андрея Мирошникова.
Тамара Павленко.
26 мая 1997 года, г. Актау, Казахстан.
* * *
Поговорите же со мной,
Не надо почестей и лести.
Но только в душу мне не лезьте
И не шепчитесь за спиной.
Поговорите же со мной
О чём-нибудь, что выше будней,
И станет час мгновеньем чудным
И день – минутою одной.
7 июля 1986 года
ВЕЧНОЕ
Тамаре
Опять усталым, злым, сутулым,
Вернусь по тропке у реки.
Напоишь долгим поцелуем,
Отпустишь старые грехи.
И, обнимая что осталось –
В гноище ран, в грязи дорог, –
В лохмотья выдохнешь – «Я знала…» -
Боясь узнать, что краток срок...
Отмоешь. Забинтуешь раны.
Намажешь чем-то дорогим.
И, притворясь хорошим парнем,
Я спрячу когти и клыки...
Не удержать степного волка
Ни у куска, ни на цепи –
Сорвусь во тьму, оставив только
Три слова: ЖДИ. ЛЮБИ. ТЕРПИ.
Я приползу, избит, изрублен,
Без целых рёбер, чуть живой.
Торжественно целуя в губы,
Ты скажешь: «Ну, теперь ты – мой».
И я смирюсь, и дамся в руки,
Сниму походную шинель,
Сложу оружие без звука,
Ложась в стерильную постель.
Поить позволю горькой дрянью
(Не то, что много лет назад),
И стану, под твоей охраной,
Ходить прогуливаться в сад.
Толстеть, как кот от доброй пищи,
И млеть на солнечной скамье.
И станет дом у старой вишни
Последней пристанью моей.
Уже не будешь брови хмурить,
Глядеть в распахнутую дверь –
Сидит, глаза на Солнце жмуря,
Тобою приручённый зверь...
За всю упущенную нежность,
За долгие разлуки мстя,
Ты будешь баловать и нежить,
Беречь и кутать как дитя.
И прошлое, как рану кожей,
Затянет сладостный покой,
Лишь болью ран былых встревожит,
Когда дожди пойдут рекой.
Тогда, ненастными ночами,
Услышишь сквозь блаженный сон,
Моё звериное рычанье,
И спутник боли – тяжкий стон.
Целуя старого корсара,
Пригладив вздыбленную шерсть,
Ты улыбнёшься: «Хватит, старый,
Теперь ты мой. Навеки. ВЕСЬ».
16 октября 1992 года
* * *
Алене Палажченко
Я хотел быть героем и в рог протрубить.
В этот вечер алкал я успеха,
От бесславья забыться хотелось, и быть
Интересным Тебе Человеком.
Я палил из орудий зарядам фраз,
Примеряя мундиры и позы.
Я увидел свой нимб в глубине твоих глаз
(Ах, как жаль, что мне надо на поезд!)
Вскоре лопнул мой радужный мыльный пузырь –
И шуты устают быть шутами.
Кавалерия спешилась. Всё! Тормози...
Грудь полна жестяными крестами.
И, отбросив повадки матёрой лисы,
Я открыл, что надёжно скрывалось...
Электричка ушла – показали часы.
Говорить, что ещё оставалось?
О себе, о друзьях, и о прочих вещах,
Без вранья, заготовок домашних.
И стоял на столе остывающий чай.
- Расскажи мне, а что было дальше?
Не теряя секунд говорить, говорить,
Задыхаясь чадящею «Ватрой».
Продолжать разговор, крепче чай заварить.
Но, бьёт полночь, всё кончено. ЗАВТРА.
Мы оглохли от поступи близкой зари,
И отвергли законы природы.
- Не молчи. Что-нибудь говори, говори,
Торопись, наше время уходит.
Мы зашторили окна, мы гнали рассвет,
Раздирали усталые веки.
- Мне пора. Я пойду?
- Ну конечно же нет! –
На вопросы должны быть ответы.
Время нас обошло в эту ночь, в октябре,
Двух романтиков кухоньки тесной...
- Жалко нет сигарет. Может, чай подогреть?
Говори, мне с тобой интересно...
1993 год
РОЖДЕСТВЕНСКОЕ
Город, нервозный, как почерк
Любящей женщины,
Нынче – святой, непорочный,
Заснеженный,
Мягко устеленный пухом, –
Здесь будет гнездиться
Чистое, белое брюхо
Рождественской птицы.
Даль нарисована мелом,
Грязью не тронута,
Пятно ослепительно-белое,
«Терра Инкогнита».
13 ноября 1993 года
* * *
Ночь страшна, как шабаш – ветер с посвистом,
В дырах туч жестокий сверк ножа,
И тоска собакой в душу просится.
Я впущу. Ей некуда бежать.
Псам бездомным, каково в разгуле там? –
Валит ветер с ног, не одолеть –
Рвется вдаль взъерошенная улица
И деревья просятся лететь.
Карусель скрипит, кружа неистово
Головы бунтующим коням –
Бьют копыта, посыпая искрами,
По прибитым наглухо саням.
В небе – тучи-кони, тени-бестии,
Торжество стихии, пляска сил!..
Стать не суждено разгулу бедствием,
Карусельный бунт теряет пыл:
Прячет крылья сквер, а ветер грузно
Рухнул в пыль, цепляясь за стволы,
На клинок Луны наткнувшись грудью...
1987 год
* * *
Перекуренный мрак
Холостяцких берлог,
Неожиданный страх:
«Почему одинок?»
И что лет уж немало,
Что близок закат...
В чём же ты виноват?
В чём же ты виноват?
Ты – такой же, как все,
Только малость честней,
Может быть, до сих пор
Ты летаешь во сне?
Ты поёшь до сих пор,
А другие рычат.
Ты ведёшь разговор
Там, где трусы молчат.
Даже зависть тебя никогда не грызёт,
Ты умеешь помочь тем, кому не везёт.
Все друзья – должники, и, видать, навсегда...
Может, много друзей – это всё же беда?
Тот – невесту увёл, этот – долг не вернул.
Ты не стал умирать, мир не перевернул,
Просто взял и простил, потому что – друзья,
А с друзьями, известно, иначе нельзя...
Доброта это крест, что всю жизнь волокут,
Значит, снова отдашь свой последний лоскут...
Но друзей осудить не берусь потому,
Что тебя я и сам не пойму. Не пойму.
1992 год
* * *
Что-то холодно в квартире,
Что-то сыро в этом мире,
Слишком тихо у соседей,
Слишком яркая Луна.
Нарочито одиноко
Чей-то свет течёт из окон
И бессовестно-просторно –
Во Вселенной нету дна...
И качается за шторой
Синий маятник простора.
Растопыривая ветви,
Держат полночь тополя.
Где вы, тени маскарада? –
У меня большая радость –
Оттолкнулась табуретка,
Но пока не жмёт петля...
Декабрь 1996 года
* * *
В тесной нише тишины,
Из разбитого бокала,
Чьи-то розовые сны
Ночь ленивая лакала.
Становился снег Невой
Опалённый робким плюсом,
Фонари в поклонах тускло
Замещали свет дневной,
Было тихо и темно,
Где-то капало, плескалось…
Звонко чокнулось окно
В край щербатого бокала --
Там, напротив, маяком,
За рекой, окно светилось.
Спать, как видно, не ложилась
Та, с кем не был я знаком.
Книжка, кружка, пузыри,
Кисти, старые эскизы,
Папирос пустые гильзы.
Исполнялось тридцать три.
Та ли, ты ли – всё равно –
Чья бы ни была, ничья ли –
Утоли мои печали,
Не гаси своё окно.
Нам двоим покоя нет –
Я не верю, что случайно –
Утолю твои печали
(За Невою гаснет свет)…
И за розовые сны
Я налил бокал последний.
Тает лёд – былой посредник,
И мосты разведены.
12декабря 1996 года
* * *
Тень на стене мне не по росту.
Голод души, час Калиостро.
Бездна небес смотрится в лужи.
Лужи, застыв, чувствуют ужас.
Ночь коротка и смертельна усталость,
Чтобы порезы души не срастались.
Воет собака - будет покойник?
Светит Луна. Бел подоконник.
Улицы – рай: чисто и скучно.
Воск тишины капает в уши.
Каплями – ртуть в небе полночном.
Пуст Млечный Путь. Путь одиночек.
4 декабря 1994 года
