В сорок ты был на войне. Вернулся. В сорок пять стрелял себе в грудь. Жена – откуда она только взялась? – рванула ружьё на себя, и смерть твоя – мерка свинца – ушла в потолок.
«Игра!» – думал ты в двадцать… Теперь, – в поменявшем цвета продолжении мира, вдруг понял – играет лишь Он. И самое большее, что ты можешь – слегка подыграть.
Ты верил, что у мужчины есть право – бросать детей… Но души, ещё не окрепшие, не набравшие сил, не простят тебя уже никогда…
Ты уходил. Искал новизны. Из города в город – к безликим, собой озабоченным людям, где новое сразу тускнело, где ты разучался быть честным, и ласковый зверь-алкоголь стал тебе другом.
У тебя был дар. Редкий дар. Ты мог делать то, что не могут другие. Но ты пропил его. Не сразу. Какое-то время ты верил, что Он ещё помнит тебя – там, на своих небесах. Напрасно! Утративший искру Его сползает к безликим.
«Раздай же им уши, они не слышат Тебя! Раздай им глаза!..» – кричал ты… Но те, кто был рядом, смеялись. Они были просто людьми, и ты с твоим прошлым и будущим для них был беззвучен, как рыба, забытая кем-то (неважно!) у самой воды.
