Без боя город сдался. Потемнело
сильнее небо. Клиньями сурепки
врезалось поле в чёткую разметку
и нитроглицериновой таблеткой
небесное светило догорело.
Мне не достало храбрости прорезать
суровую канву вперёд иголкой,
и знамя сшить, и кинуться вдогонку,
избавить от себя, на верхней полке
уснуть, читая книгу про аскезу...
***
Сумрачно в храме лютой веры твоей.
Пусть перепрошен каждый красивый жест,
в дар принесен каждый нательный крест,
снятый мною с родных, чужих и друзей.
Если желаешь (видишь, твои слова -
мои законы) - то обретает плоть
и существует Бог или даже два
Бога - и.о. плюс Запасной Господь.
***
Где заболеешь - там лечись.
Старинным правилом восточным
доверься, продлевая жизнь
универсальностью поточной.
Клин клином вышибая и
любовь любовью прерывая,
иди с учетом колеи,
следи особенности края.
Бери целебную траву,
мастику из мышей протертых
от сердца и читай главу,
главу из местной книги мёртвых.
***
Высокий берег выбрали и тем
Унгвару новой бронзы подарили.
Кораблик плыл стремительно, мысочком
разбитым вместо стрелочки грозя.
Для взаимозависимых систем
губительны особенности стиля
и всплески вдоль течения проточной
воды непредсказуемого дня.
Когда так жарко - триста сорок - то
что человек? Метал теряет твёрдость!
В столетии бывает день один лишь,
когда пятиохватные теряют
кору и струнки бьются - обертон
(что невозможно, как известно, порознь)
звучит и ты услышишь, но проспишь
свидание, орестиада Майя.
***
Москву, набитую антителами концептуалистов,
фриками современных, иноземных сортов,
не взять нахрапом, не испугать рёвом и свистом
ста соловьёв-разбойников, чумою со всех портов.
Мало ли маршировали под военные барабаны?
К мишуре привыкли монастырские терема -
Стали сверхчувствительными к навязанному обману
и к местному, только лишь новгородцу мила хохлома.
Если хватает таланта и икренности - то просто
дверь толкнуть в прибежище, частью истории стать.
Нет, не возьмешь огненным боем, но переносным
смыслом, тихим напевом - любую сломишь печать.
***
Привыкший к перегибам переулков, к неброским и неспешным райским птицам,
к холодным речкам невысоких гор, живущий в первом доме от дороги...
Я думала о том, что ты заметишь, въезжая в этот город поутру:
заборы, недостроенные башни, угрюмые, измотанные лица,
людей безликих злая суета, толпы бегущей сомкнутые плечи,
удары справа-слева, толчея и гулкость бесконечных подземелий,
спокойных, равнодушных ко всему. И - климтовское золото горстями
на Киевской разбросанное крУгом. Поймешь ли ты, что Омулёвой бочкой,
кафтаном дыроватым акатуйским, Москва свои сокровища несёт?
Расходится крестовым сводом веры, съезжает вглубь и ввысь взметает балки
новейших замков железобетонных и плавными изгибами модерна
Остоженкой, Пречистенкой звенит. Юла, чей белый свет тогда и виден,
когда её раскрутишь посильнее - вот истинная стать и тихий гул -
основа исключительного ритма которым создаются наши песни.
Всё то же, что и дома, только громче - поскольку голос многомилионно
здесь возрастает, ибо отражают его, как свет, другие голоса.
