Не жди конца, закончимся и так,
Пока не спим, давай накатим, что ли,
"Не верь, что мир стоит на трёх китах",
Вещали в школе
И кто бы знал, что в царстве несвобод
Мы шли ко сну, а не к труду готовы
И был велик и влажен небосвод,
Как бок китовый.
Ему молясь, не пили по чуть-чуть,
Боясь чумы, любя в ракетном шуме -
И гордый внук славян, и весь, и чудь,
И чукча в чуме
Ревел, как море, радиогалдёж,
И в темноте, когда закличут совы
Глаза закроешь - истину найдёшь
И будто снова,
Пойдёшь во мглу, считая синяки
Футбольным полем ласкового оста
И в синем свете тает синий кит,
Большой, как остров
********
Я помню склон, пырей и кашку,
Где глубоко, как было сил,
Безвестный фраер имя "Машка"
В скалу обрыва вколотил,
И были как-то дико жалки
Задворки тигра между стран,
Мочой воняли раздевалки
И пах мазутом ресторан,
И, под брехнёй про мирный атом,
Чернильной ручкой, вновь и вновь,
Был некий Гоша руган матом,
А снизу - что-то про любовь.
И за косой, где с перепоя
Бутылки били о помост,
Пивные пробки вдоль прибоя
Сверкали, как обломки звёзд
Нам столько выпало за счастье,
Что расплатиться не вольны,
И проступали у запястья
Узоры будущей войны.
Последняя родина
Буфет санаторный. Опять запеканки и клёцки
И в чёрных бобинах положенный мёртвый Высоцкий,
Приправленный хором: "Давай-ка станцуем, дружочек!"
И мишка с шарами, летящий из радиоточек...
Последняя родина, я этой памятью болен.
Как ты поднимала пустую породу из штолен,
Впотьмах утирала горючие слёзы мартенам,
Кораблики атомных тромбов пускала по венам.
А помнишь, как в тихую Лету уплыли, спрошу я,
Твои рулевые, как карпы, в блестящих чешуях,
Что, видно, не зря зажигали цветные салюты,
А просто сигналили в доброе небо кому-то,
Наверно, просили: "Спасите нас всех от ареста
И горьких огней, негасимых по воле Авесты",
Последняя родина, я у тебя неподсуден,
Грешно расставаться под скрежет чугунных посудин...
Ещё по стакану "Столичной", пора бы и лечь, но
Допеть довоенную песню о том, что не вечно.
******
Постарайся уснуть и увидеть старательский сон:
золотые пески и последние жесты отца ты
никогда не забудешь, пока закипает кессон-
ной болезнью кровИ наш излюбленный век, наш двадцатый.
Он прошёл и теперь собирает своих на бегу,
от СтанИслава Лема до вечного Летова детства,
у него Воннегут, у него бородат Робин Гуд
из одесского фильма, и ныне не деться, не деться
никуда от судьбы, и протяжно свистят кобзари
под гуденье советских ракет, улетевших ad astra
Наш отцовский двадцатый, который пройдёт до зари,
Помахав на прощанье сухими ладонями Кастро.
****
А родина щедро поила меня,
А родина щедро поила
Влекла, как по маслу, жаровней гремя,
Возила по жирному илу.
А быть подобрей у неё не проси,
И ночью родительской, рабской
Она заставляла стрелять на фарси
Сбиваясь на беглый арабский
А ныне, истёршись, устала струна
У родины я на постое,
Хотя отчего-то считал, что она…
Да ладно, пустое, пустое
