До изнеможения.
Окостенелыми, сбитыми пальцами – до истощения, до крови – баре. На первом ладу – беру. Второй лад. Второй. Hm. Не звучит. Сильнее. Жестче. Кто на серебре, на нейлоне… медь.
Только медь. До остервенения. Больно? А как ты хотела?
Через медь – в сталь. А сталь нынче – текстолит.
…Я просто смотрю на меч. В зеркало. Черты лица смазываются, растекаются; амальгаму рвет под взглядом. Кисть. Говоришь, восьмерку?
Я размякла в этом уюте, в этом доме. Я сама любовно сваяла свою мышеловку, и сама месила приманку. Но что в этом, податливом, терпеливом – от меня?
Снова пытаешься отсрочить свою битву, заброшенная горьким искуплением в женское тело, в чумной век постметалла.
Пол выжгло на корню. Я смотрю на меч, и меня мутит от фальши этого времени. В кровь! Загнать себя в угол, годами набирая кольца брони. Я хочу на ветер.
Упертая, жилистая воля, безысходность между собой и собой: вырвать собственную судьбу у слабости и лицемерия. Сбить руки, но взять-таки этот аккорд; и падать от физического изнеможения, а не от дурной усталости дней, полных мишуры.
Гитара и меч – лишь символы, но моя вселенная – разве текст?
На вершину не взбегают в танце, а доползают, сбивая уже не ноги, а подбородок. А мои ли звезды там, над горой? Ничьи? Тех, кто отважится поднять голову. Всего-то.
И я наконец начинаю постигать, в какой точке поглощают друг друга изменчивость и натянутая струна духа.
Я смотрю на меч.
25.12.2008
