...И Я СЧАСТЛИВА
- Ну, как ты там? – голос брата раскатисто наплывает в трубку. Всё ближе.
- Нормально. Завтра снимают швы. Послезавтра выписывают.
- Свет, слышь, ты стоишь на ветру, и твой голос сплетается с ветром – не разберу: что говоришь?
- Вов, это и есть мой истинный голос.
Брат смеётся. Ветер в голове. Голос с ветром.
Сколько себя помню, в голове всегда шумело море. Прижму раковину к уху – и слышу: внутри меня море. Море во мне всегда, всепогодно, с детства: в меняющих цвет глазах, в солёном вкусе кожи, крови, в плавных удивляющих всех нелепой траекторией движениях: «Свет, ты, прям, как умирающий лебедь…»
Смска от Лёли. Со стихами. И с припиской: «…@ выздоравливай, солнышко! Почки – это обида, отпусти ее, дружочек. Все будет».
Почки мои – мои лиманы. Обида стрельнула в почки. Обида на неосуществившееся море, море с ним («с тем»), море без него… Обида взорвалась в почке и ударной волной – в голову. Метко и наповал. Потеря сознания (осознать не в силах). Головой об асфальт. Море выплеснулось солёной кровью. «03». Карета «скорой». Зашили, залатали, замазали зелёнкой, стянули бинтами.
Море по-прежнему внутри, в крови, плещется, бликует на солнышке. Его («того») нет, но море со мной. Меня качает на ветру от бесконечных уколов кипенно-белых сестричек. Но в кайф. В больничный обед рассольник – слабая имитация морской воды с жемчужинами-перловками. И всё же… Рыба морская, капуста морская. Капуста реально пахнет морем, тянет морем. Пережёвываю её с закрытыми глазами. А в голову бьёт приливами море, море, море…
Завтра снимают швы. Зелёная многоногая каракатица на лбу станет чайкой. У меня на лбу останется шрам в виде чайки – это круче татуировки!
… и я счастлива
СПИЛИЛИ ЯБЛОНЬКУ
"Всякое дерево, не приносящее плода добраго..."
(Евангелие от Матфея. Глава 7, стих 19)
Пила визжала о неизбежности. И в этом дребезге, визге, скрежете не было жалости.
В последний раз яблоня вздрогнула, качнулась - и тихо упала. Небо, вздохнув, улыбнулось светло и безмятежно. И воздух вдруг стал удивительно прозрачным и легким.
На свежем спиле, под наволгшей пылью, еще сочилась нежным соком сердцевина деревца. На земле лежали огромные яблоневые лапы - так неуклюже, так странно - и, не мигая, смотрели в небо ясными зелеными глазами...
Ствол и ветви решили распилить и сжечь.
Охапками брали мы яблоневые ветви и относили их к кострищу. Теплые, мягкие листочки доверчиво льнули к щекам, и щемило сердце от грустного, кисловатого запаха неродившихся яблок.
*
ДУША МОСКВЫ
Москва - матушка, сестра, возлюбленная... Душа ее золотыми ручьями расплескалась по бесчисленным переулочкам, маковками да крестиками светится, звоном колокольным переливается, кружится голубиными стаями над стрельчатыми башнями в Кадашах и Новодевичьем. Душа Москвы в перламутровой шкатулке Арбата, в особнячках и особняках, с внешностью римских патрициев и душою русских хлебосолов, во всем этом медовом аромате московской старины. Нестареющая, шумит и зеленеет она бульварным кольцом, всегда молодым и влюблённым.
*
АМНЕЗИЯ
День спеленут грязными фланелевыми облаками. Он нищий. Цыганский пасынок. Деревья, вскидывая зеленые лохмотья, перебивая друг друга, что-то шипят и картавят. Не узнаю их - они чужие мне. Что-то им надо. Не гадаю. Нет. Давно не гадаю.
Птица выпорхнула, серьгой блеснула и полетела прочь... от меня. Всё прочь.
Вороватый ветер обшаривает карманы. Что надо? Нет же ничего. И память моя не залатана. Монетка, забытая когда-то (глупая привычка сдачу мелочью оставлять в карманах), вываливается в алюминиевый таз. Дзам-дза-дза-дзам!.. Вот и всё.
Что же, выстираю, высушу - и залатаю... Мыльная вода в тазу отражает небо. Или это небо отражает мутную воду в алюминиевом тазу?..
Ветер не верит: не может быть, чтобы в памяти ничего не зацепилось... Ну, хотя бы взгляд, голос, прикосновение, наконец! Ну же! А поцелуй? Помнишь тот поцелуй в поезде, долгий-долгий?.. Вру, не долгий он был - бесконечный, точнее, безначальный... ведь и время вдруг исчезло совсем, и всё вокруг опрокинулось, и вне всего и всех мы - да-да, именно мы! - уносились куда-то на горячей (горячечной?) волне, без мыслей, чувствуя то, чему нет названия... так горячо-горячо... Ну вот! Зацепило? Ведь помнишь? Хм... Нет. Пустое. Слова. Дзам-дза-дза-дзам... Только слова.
Что же, нищая... Ветер присвистнул, вывернув дырявые карманы памяти. И дни мои нищи: ни радости, ни печали... То ли умерла, то ли и не родилась еще вовсе...
И сама не знаю, как это со мной стало? Нельзя было прерывать поцелуй. Нельзя было даже прикасаться к стоп-крану. А вот, выбросило из поезда волной... Где я? Зачем эти ладони? Не гадать же... А губы? Да-да, именно губы... Не помню. Ничего не помню. Амнезия. Я здесь. Стираю... память. Нет, просто стираю. А в мутной воде так смутно-смутно: когда-то через эти ладони, по рукам, по всему телу пробегали электрические разряды. Было? Не было? Просто стираю. И ничего не помню...
*
МНЕ НЕ БОЛЬНО
Опять я падаю в багровую бездну. Падаю или улетаю? И этот жуткий гул в ушах... Нет, не в ушах - тело осталось там... Опять?! Нет! Не хочу!
Еле различаю чьи-то обеспокоенные голоса, далеко-далеко, оставшиеся там, около моего тела. "А-а-а!" - я кричу, не слыша собственного голоса, чтобы вернуться, чтобы притянуть это уносящееся нечто к такому родному, невозможно дорогому мне телу. А что, если в этот раз я не вернусь? И снова кричу. Трудно, взахлёб, но дышу - значит, возвращаюсь. Слышу сердце, огромное багровое сердце. Кольнуло в руке. Открываю глаза - и автоматически в хрусталиках включается механизм наведения резкости. Постепенно пятна обретают формы. Вот и люди... плывут по кругу надо мной... Неловко как-то за себя. И обидно: почему это со мной?
Ангелы-санитары, обняв меня мягкими, тёплыми руками (нежный пух их крыльев льнёт к щеке), аккуратно вытаскивают иглу шприца из моей левой руки. Заботливо протирают проспиртованной ваткой место укола.
- Ну-ну, голубушка, всё уже... Теперь уже всё...
- Что? Что? Что это?
- Считай, обезболивающее... Теперь тебе больше не будет больно...
Не понимаю, что мне говорят, но предчувствие не хорошее.
- Что значит: не будет больно?
Ангелы смущённо пожимают плечами:
- Мы анастезиологи, а не боги... Всё, что в наших силах, - притупить боль.
- Не понимаю...
- Тебе было больно. Боль разъедала сердце. Жить так было невыносимо. А теперь... ты больше не будешь чувствовать боли...
Ангелы улыбнулись, как улыбаются, глядя на маленьких детей, взмахнули крылами и исчезли.
Люди вокруг меня стали расходиться.
- Вас проводить?
- Нет, спасибо...
- Вам бы на свежий воздух...
- Нет, домой... домой...
Тело пока еще непослушно. И я почти как космонавт, вернувшийся на Землю. Колени дрожат и руки. Ощущаю мертвенную бледность своего лица. И сухость во рту. Чувствую себя, ощущаю, живу. Что они говорили о боли? Боли нет.
Вот оно каково - жить без боли. Собирала смородину, исцарапала в кровь руки, а боли не чувствовала... Только мельком в памяти кадры из прошлого: август, дача… Срывая ягоды крыжовника, уколола палец - и было больно, и ты был рядом. Мягкими, тёплыми губами ты прикоснулся к разболевшемуся пальцу - и боль утихла. Но нехорошее предчувствие кольнуло в сердце, и почему-то стало тревожно.
Кажется, поняла… поняла главное… Без боли нет любви.
А знаете ли вы, каково это - жить без боли?
*
ЦВЕТ ВИШНИ
*
5-ый день 6-ой луны 7-го года. Родители Инсё были на рисовых полях, когда у ворот их дома замедлил шаг конь чужеземца. Инсё выглянула на улицу и увидела буланого коня, который бередил копытами иссохшую землю. И словно в ответ ему с земли подымались легкие, как вздохи, облака пыли. Казалось, всадник давно уже сросся с конем; шелковые узоры на его добуку поблекли.
Сердце Инсё затрепыхалось глупой трясогузкой, попавшей в силок.
Кошкой дикой на груди могучей
Усну, спасаясь от пучины ночи,
Словно на острове...
И буду чутким ухом слушать
Тревожное дыхание Вулкана...
**
В 7-ой день 11-ой луны 9-го года прошел град. С вязанками хвороста за плечами возвращались в деревню Сато и Инсё. Льдистые градины бубенчиками позвякивали под маленькими деревянными гэта. Сато потянула Инсё за рукав - они остановились, положив у ног хворост. Мышь шаркнула в мёрзлой траве, птица прошелестела над головою. Сато подняла глаза к сопкам: закатное солнце багровыми потоками разливалось по заснеженным плечам гор. Тень заботы набежала на девичье лицо:
- Ночь будет морозной. Нам надо поторопиться, Инсё, чтобы успеть затемно.
И, вскинув на спину вязанку, Сато поспешила к деревне.
Но Инсё всё ещё не шла, заворожённая небесным маревом...
И лишь в деревне она догнала подругу.
Зима обронила жемчуг...
Вы говорите, что она холодна?
Но отчего на закате
В поцелуях алеет небо?
Никто не скажет...
***
После празднования Риссюн Инсё отправили в восточную провинцию нянчить маленького сына госпожи Сёндзей-но. В 9-ый день 7-ой луны 11-го года приехал Аракида Тацу с письмом от матери Инсё.
...и лишь на рассвете он собрался в обратный путь...
Инсё сложила песню и отправила её Аракиде, передав письмо странствующим монахам.
Ты покинул мой сад до зари
И не видел цветенья пиона.
Он так нежен и ал,
Шелк его лепестков
Поцелуи твои мне напомнил.
Возвратись же в мой сад,
Хоть пчелой прилети.
Век пиона, увы, так недолог.
****
12-ый день 10-ой луны 14-го года.
С грустью смотрю на запад.
Слёзы в глазах застыли.
Вот уже сколько зим
Жду я от друга вести -
В иней роса превратилась.
Вишен осыпался цвет
------------------------------
ГЛОССАРИЙ
Добуку - одежда японского воина.
Гэта - японские деревянные вьетнамки.
Риссюн - праздник весны и труда в Японии.
Согласно лунному календарю, 6 луна (Минадзуки) - безводный месяц, 7 луна(Фумидзуки) - месяц любования луной, 11 луна (Симоцуки) -месяц инея, 10 луна (Каминадзуки) - месяц без богов.
Сё -"соловей", сато - "разумная", тацу -"дракон".
Но, вообще-то, написанное никакого отношения к Японии не имеет.
