Кхаджурахо. Книга Любви

(Живопись: Владимир Фуфачев, "Рыцари")

ЛЮБОВЬ

...Ну наконец-то я о Ней скажу.

Петлей стыда захватывает горло.
О Ней жужжали, пели, свиристели,
О Ней - меж хладом дула у виска
И детскою бутылкою молочной -
Ругательством тяжелым вспоминали
Или нежнейшим просверком очей...

Молчите все. Мое приспело время.
Я повторить чужое не боюсь.
Я все скажу старинными словами.
А сами мы - из клеток, из костей
Да из кровей каких? - не тех ли, давних?!
Так что же мне бояться?! Все о Ней,
О Ней хотят лишь слушать или ведать,
А коль не послана Она - Ее
Испить на холоду питьем горячим
Из книжных рук, из драненьких тех Библий,
Что пахнут сыростью, прошиты древоточцем,
Или со свежих глянцевых страниц,
Оттиснутых вчера еще, стремглав
Распроданных, расхищенных с прилавков, -
 
А там все про Нее, все про Нее...

Так нате же, голодные! И вы,
Кто Ею сыт по горло, кто познал
Ее во всех звериных ипостасях,
И в многоложстве, и в грехе Содомском,
И кто Ее, как карты, тасовал -
Одна! другая! козырь вот пошел!..
Вы, кто Ее распялил на столе,
Чтоб, как Везалий, изучить все жилы,
Где светится отчаянная кровь,
Где бродит мед Ее... вы, жесткие поэты,
Кричащие о Ней на площадях
То, что вдвоем нагие люди шепчут,
И вы, старухи, зубы чьи болят
И так все косточки к дождю и снегу крутит!
И вы, мальцы в петушьих гребешках,
Вы, рокеры с крутым замахом локтя
На тех, кто рядом с вами, в тот же час,
В горячем цехе вам деталь штампует
Для всех мопедов ваших оголтелых!
И вы, девчонки за стеклом сберкассы,
В окошках-прорубях до дна промерзшей почты,
Наманикюренные, в здании громадном -
Затерянные малые рыбешки,
Плывущие зимою океанской,
Которой края нет и нет конца,
Кладущие печать на извещенья,
Мечтающие - все о Ней, о Ней...
И вы, геологи в своих высокогорьях,
В прокуренной мужчинской тьме палаток,
В вагончиках, где варится на плитке
Суп из убитого намедни глухаря,
И вы, хирурги в том Афганистане,
Что отошел во время сизым дымом,
Но что еще и в будущем пребудет,
Вы, кто клонился над ногой мальчишки,
В поту морозном зажигая кетгут,
А он, родимый, истово кричал:
"Она меня безногого - не бросит!.."
Вы, все вы, люди горькие мои,
Которых - о, люблю с такою силой,
С неженскою уже, с нечеловечьей:
Горы, метели, зверя ли, звезды! -
Вы все, любимые, - о, нате же, держите,
Хватайте: вам даю ломоть ее,
Чтоб с голоду не померли, однако,
В разбойном, обнищавшем нашем мире, -

ЛЮБВИ.


ТЬМА ПРЕД РАССВЕТОМ

Железная кровать ржавеет.
Нагие трубы за окном.
В ночную фортку звезды веют,
Покуда спим тяжелым сном.

Скрипят острожные пружины.
И в щели дома гарь ползет.
Чугунной глыбой спит мужчина.
И светел женщины полет.

Спят звери, птицы и народы -
До пробужденья, до утра.
Горит во мраке твердь завода -
Его стальные веера.

Пылает зарево больницы:
Не сосчитать оконных свеч...
Дрожат смеженные ресницы.
Пылает масло потных плеч.

Сон борет нас. Но мы сильнее.
Вот эта тяга.
                    Вот волна -
Слепя, сжигая, каменея,
Встает из темноты, со дна.

Тебя от смерти защищая,
Сплетаю руки за спиной.
Свечою тела освещаю
Храм спальни, душный, ледяной.

Обнимешь ты меня устало.
Положишь смертных уст печать.
И ляжет на пол одеяло,
Чтоб нашей воле не мешать.

Еще до свиста, до метели,
До звона рельсов, до гудка,
До белизны святой постели,
Где - одинокая  тоска,

До Времени и до Пространства,
До всех измен, где плоть болит,
И до такого постоянства,
Что золотом - по камню плит,

Еще своей любви не веря,
Мы просыпаемся, дрожа...
И вольно отворяю двери
Навстречу острию ножа,

Навстречу грубому объятью,
Что нежностью истомлено,
Навстречу древнему проклятью,
Где двое сцеплены в одно!

И я, от чуда обмирая,
Целуя потный твой висок,
Вхожу, смеясь, в ворота Рая,
Даю голодному кусок,

Дитя нероженое вижу
В сиянье нам сужденных дней -
И обнимаю крепче, ближе,
И невозвратней, и страшней.


ХРАМ КХАДЖУРАХО


...А  в  Индии храм есть. Зовется он так: Кхаджурахо.
Огромный, как выгиб горячего бока Земли,
Он полон тел дивных из камня, не знающих страха,
Застывших навеки, навеки сращенных - в любви.

Давно прочитала про храм сей в стариннейшей книжке...
Я в Индии - буду ли, нет ли... А может быть, так и помру...
Но как прошепчу: "Кхаджурахо!.." - так бьется под левой подмышкой,
И холодно, будто стою на широком ветру.

Я там не была никогда - а сколь часто себя представляла
Я в этих апсидах и нишах, в духмяной, сандаловой тьме,
Когда предо мною, в скульптурах, Любовь предстояла -
Свободною, голою, не взаперти, не в тюрьме.

Гляди! - как сплелись, улыбаясь, апсара и Шива...
Он между лопаток целует так родинку ей,
Что ясно - вот этим, лишь этим мы живы,
Вжимаясь друг в друга немей, и сильней, и больней...

А эти! - огонь излучает источенный временем камень:
Раздвинуты ноги гигантским озерным цветком,
И грудь упоенно цветет меж мужскими руками -
И смерть мимо них ковыляет старухой, молчком...

А эти, в углу полутемном, - как мастер ваял их, дрожащий?..
Откинулась навзничь она, а возлюбленный - вот,
Восходит над нею... Их свет заливает, лежащих,
И золотом льет на лопатки, на лунный живот...

О тело людское! Мужское ли, женское тело -
Все любит! Мужчина свою зажигает свечу,
Чтоб женская тьма, содрогаясь, огня захотела,
Воск жаркий катя по губам, по груди, по плечу!

Какое сиянье из всех полушарий исходит!
Как сферы расходятся, чтобы вошел резкий луч!
Как брага библейская в бочках заклепанных бродит
И ветра язык - как ласкает звезду меж пылающих туч!

И я, россиянка, девчонка, как мышка стою в Кхаджурахо,
Во дерзком том храме, где пары танцуют в любви,
И нету уже у меня перед смертью скелетною страха,
И очи распахнуты вольно и страшно мои!

Под платьем залатанным - под рубашонкой, пропахшей
Духами дешевыми - тело нагое мое...
О, каждый из нас, из людей, в этом мире - пропащий,
Доколь в задыхании, перед любовью, не скинул белье!

Доколе, ослепший от света и крика, не сгинул
В пучине горячей, где тонут и слезы, и пот,
И смех, - где меня мой любимый покинул,
И где он меня на сибирском морозе, в тулупе, по-прежнему ждет...

И я перед этою бездною мрака и праха,
Средь голых возлюбленных, густо, тепло населяющих храм,
Девчонкою - матерью - бабкой - стою в Кхаджурахо
И мыслю о том,
                        что - такой же -
                        в три дня - и навеки! -
Греховною волей создам.

И там, в очарованном и новоявленном храме,
Я всех изваяю,
Я всех, перекрестясь, напишу -
И тех, кто друг друга сжимает больными перстами,
И тех, кто в подвале, целуясь, вдыхает взахлеб анашу...

И тех, кто на нарах тюремных впивался друг в друга -
Так в клейкость горбушки впивается рот пацана...
А я?  Изваяю, смеясь, и себя в эпицентре опасного круга,
Где буду стоять - Боже, дай Ты мне силы - одна.

Но я изваяю себя - обнаженной! Придите, глядите -
Ничто я не скрою: вот складки на шее, живот
Огрузлый, - вот в стрижке опричной - латунные нити,
В подглазьях - морщины, сиротскими птичьими лапками, - вот!..

Вот - я!.. Родилась, - уж себя - отвергайте, хулите! - оставлю.
На то Кхаджурахо я строю отчаянный свой:
Я так, одинокая, страстные пары восславлю,
Что воздух зажжется
                                  над чернорабочей
                                                                моей головой.


*   *   *

- Ну, так давай войдем.
Это не храм. Это дом.
Кошачье царство - подъезд.
Безумная площадь - окрест.
В подъезде лампа - зверина, тускла.
Багряная тьма.
                           Багровая мгла.
Окурками мечен
                           лестничный ход.

- ...и здесь Любовь - живет?..

- Дай руку мне.
Крепче сожми.
Вперед.


ДОМ

Вот он, дом. Я сюда не хотела идти.
Я хотела - объятий, как ягод.
Только чуяла - под ноги мне на пути
Эти лестницы стылые лягут.

Поднимайся же, баба, вдоль по этажам.
За дверьми - то рыданье, то хохот.
Так, должно быть, циркачки идут по ножам,
Слыша зала стихающий рокот...

Одинока угрюмой высотки тюрьма.
На какой мне этаж?.. - я забыла...
Свет багровый!.. А лестница - можно с ума
Тут сойти, так вцепляясь в перила!

Ну же, выше!.. На лестничных клетках - огни,
Как волчиные - во поле - зраки...
А за каждою дверью - нагие Они,
Переплетшие жизни - во мраке!

И внезапно глаза мои - чисто рентген! -
Стали зреть через доски и стены!
И застыла я, видя узорочья вен
И разверстые в страсти колена!

И прижала ладонь, чтоб не крикнуть! - ко рту,
Видя тех, кто в Прощании слился,
И того, кто на писаную Красоту
Пред  холстом своим рюмкой крестился...

И вошли все любовные жизни в меня!
И чужая - как хлынула - горесть
Или радость? - мне в грудь - да потоком огня:
Вот тебе - наше все - Арс Аморес!

Вот тебе - это наше Искусство Любви!
И пускай нам Овидия нету,
Баба тут же - чернила из раны - дави!.. -
Опиши, как астроном - планету, -

Всю любовь коммуналок, все страсти пивных,
Все разлуки щенков несмышленых,
Всю красу слез алмазных
                                         и плеч золотых
Под рубахами бедных влюбленных!

Ибо нету для Бога запретного, нет!
Сами мы себя в склеп заточили.
А любовь - даже злая - невидимый свет,
Озаряющий в смерти, в могиле!

И поскольку мне видящи очи даны,
А из глотки - звенящее слово,
Опишу я - Любовь.
Это видеть должны.
Это будет - с грядущими - снова.


35 КВАРТИРА. ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ

Заходи. Умираю давно по тебе.
Мать заснула. Я свет не зажгу. Осторожней.
Отдохни. Измотался, поди-ка, в толпе -
В нашей очередной, отупелой, острожной...
Раздевайся. Сними эту робу с себя.
Хочешь есть? Я нажарила прорву картошки...
И еще - дорогого купила!.. - сома...
Не отнекивайся... Положу хоть немножко...
Ведь голодный... Жену твою - высечь плетьми:
Что тебя держит впроголодь?.. Вон какой острый -
Как тесак, подбородок!.. Идешь меж людьми
Как какой-нибудь царь Иоанн... как там?.. Грозный...
Ешь ты, ешь... Ну а я пока сбегаю в душ.
Я сама замоталась: работа - пиявка,
Отлипает лишь с кровью!.. Эх, был бы ты муж -
Я б двужильною стала... синявка... малявка...
Что?.. Красивая?.. Ох, не смеши... Обними...
Что во мне ты нашел... Красота - где? Какая?..
Только тише, мой ластонька, мы не одни -
Мать за стенкой кряхтит... слышишь? - тяжко вздыхает...

Не спеши... Раскрываюсь - подобьем цветка...
Дай я брови тугие твои поцелую,
Дай щекой оботру бисер пота с виска -
Дай и губы соленые, - напропалую...
Как рука твоя лавой горячею жжет
Все, что, болью распахнуто, - счастьем отыдет!..
О, возлюбленный, - мед и сиянье - твой рот,
И сиянья такого - никто не увидит!..

Ближе, ближе... Рука твоя - словно венец
На затылке моем... Боль растет нестерпимо...
Пусть не носим мы брачных сусальных колец -
Единенье такое лишь небом хранимо!
И когда сквозь меня просвистело копье
Ослепительной молнии, жгучей и и дикой, -
Это взял ты, любимый, не тело мое -
Запрокинутый свет ослепленного лика!
Это взял ты всю горечь прощальных минут,
Задыханья свиданок в метро очумелом,
Весь слепой, золотой, винно-красный салют
Во колодезе спальни горящего тела -
Моего? - нет! - их всех, из кого сложена,
Чья краса, чья недоля меня породили,
Чьих детей разметала, убила война,
А они - ко звездам - сквозь меня уходили...
Это взял ты буранные груди холмов,
Руки рек ледяные и лона предгорий -
Это взял ты такую родную Любовь,
Что гудит одиноко на страшном просторе!

Я кричу! Дай мне выход! Идет этот крик
Над огромною, мертвою, голой землею!

...Рот зажми мне... Целуй запрокинутый лик...
Я не помню... не помню... что было со мною...


ПРОЩАНИЕ ВОЗЛЮБЛЕННЫХ

В ладонь тебя целую - чтоб сияла!..
А в губы - чтобы никогда... никто...

На общежитское слепое одеяло
От холода положено пальто.
На плитке стынет чайник обгорелый.
Кинотеатр в окне - страшней тюрьмы.
И два нагих, два полудетских тела -
В ночном нутре, в седом жерле зимы.
О Господи! - не приведи проститься -
Вот так, за жалких полчаса
До поезда, - когда глядят не лица,
А плачуще - глазами - небеса...
Когда вся жизнь - авоською, горбушкой,
Двумя билетами в беснующийся зал,
Газетным оловом, больничною подушкой,
Где под наркозом - все сказал...

Но дай, любимый, дай живое тело,
Живые руки и живую грудь.
Беда проехала. И время просвистело.
И выживем мы как-нибудь.
Мы выживем - в подземных перелазах,
Отчаянных очередях,
Мы выживем - на прокопченных базах,
Кладбищенских дождях,
Мы выживем - по всем табачным клубам,
Где крутят то кино!..
Мы выживем - да потому, что любим.

...Нам это лишь - дано.


61  КВАРТИРА.  СЕРАФИМА АНТОНОВНА

"...Зову к тибе аньгела, старичок мой Васятка. На третью операцыю тибя увезли. А я все упоминаю, как мы с тобой Васятонька мой спозналис, а твоя матерь - свекровь моя Царствие ей небесное все очень зла на меня была, сердилас шибко што я на цельных два года старше тибя была. Так и называла меня: старуха, больше и никак а однажды мы с ней в баню пошли, пару шибко наподдавали - она Царствие ей небесное уж паритса любила   Ну разделис  и тут Ульяна дмитревна начала меня высматривать всю кака я есть только што в зубы не заглянула вся скривилас сморщилас вроде сморчка и говорит: старуха ты и есть старуха гляди куды ж это годитси на животе на боках подушки под щеками да на шее - маленьки подушечки вся в подушках а што ж дальше будет в дверь не влезешь больно толста барыня раскормили тя в родительском-та доме.  Он жа Васька тибя таку толстуху засмеет мужики таких не любят им штобы поцаловать бабу не подушка а шея лебединая надобна. Да и глаза у тибя маленьки да раскосы мордовски што это за глаза таки, тут и глаз-та нет одне щелочки. За што только тибя Васька взял, ума ни приложу. А я как давай плакать, села на лавку а слезы градом - в шайку с кипятком. И не знаю што сказать а знаю што все неправда это. Ну, кака же баба без живота робенка гдей-та носить вить надо. И плачу и плачу и остановитса не могу. А мать твоя свекровь моя все не унимаетса, и то ей не так и другое. Тут я Васенька не выдержала и встала голая рядом с шайкой как царица кака, выпрямила спину и говорю, Ульяна дмитревна он меня любит а я люблю ево. И я все в нем люблю, и он во мне все. И вот она как взовьется чуть меня кипятком ни ошпарила. Дура говорит Любовь-та надо сохранять а то фить - и нетути ее ищи-свищи. Штож Васяточка мой она старая мудрая уж тогды была она была правая мать твоя. А я плохо хранила нашу любовь вить у тибя женщыны были и я про это знала вопщем-то. Но уж молчала и все тут. Хотя сильно плакала и подушку в рот пихала штоп ты не услыхал каки по ночам твоя жена концерты закатыват. Но ты и всего не знаешь, а я повинитса тибе хочу  у меня веть тоже были случаи. Я уж уйти намеревалас от тибя совсем ты уж прости. Он почтальон наш был а ты на заработки тогды в Тюмень уехал, на нефтепровод. Вот он и повадилси, от мужа писем ждете нету все вам писем да так и вздохнет и поглядит хорошо так не погано а тепло аж горячо сердцу сделатса и щас горячо когда пишу. А ты как назло ничево не писал што ты там делал ума ни приложу работа работой а остальное время пьянствовал што ли. И вот этот-та и понял мужик што семьи тут нету или просто уж я так ему понравилас. Вить мужики как: им свобода дана вот они и петушатса а мы им голову на грудь приклоням потому што женщына всегды полюбит тово кто за ней бежит да хвост распускат. Но не в том тут дело было, я уж из тех возрастов вышла штоп на ухаживанье клевать. А попросту полюбил миня человек ну и я Васяточка я грешница так и казни миня я тоже. В прочем все думаю голову старую ломаю гдеж тут грех особый ну полюбили двое людей друг друга и што им делать-та прикажеш вить Васенька любовь она всегды святая так я думаю. Это только когды без любви это грех. А если любовь нет, не грех. Только никака ведунья не подскажет как тут быть если и ты замужем и у него семеро по лавкам. Так мы и встречалис бог знат где почитай два раза в году на Пасху да на Рождество, вот и нет ничево, а ты так ничево и не знал я вить была как мышь запечная ни словца ни сбрякнула. А ты тогды начал попивать всяки дружки набежали в холодильнике то и дело прятал чево выпить я ругалас а ты все кричал: што ругаишса, глянь на сибя в зерькало, кака красавица при таком-та муже стыд ругатса. Не вдомек тибе было Васенька, што не от тибя я така была а от другой любви. Прости мне Христа ради хоть это и не грех. Думаю так што не сложилос у нас с тобой што-та и права была Ульяна дмитревна прости што много пишу расписалас расквохталас старуха, не остановить.
Зачем все это написала, не знаю штобы легше стало на серце все жа помирать скоро я платочек сибе белый и чистое белье все приготовила на случай все лежит в комоде. Жду тибя из больницы  как можно скорее поскрипим еще небо покоптим. Я тибе послала с люськой лимонов она из Москвы привезла каки-та витамины в них еще яблоков овсяного печенья и не кури много сильно прошу тибя, поживи еще на белом свете. Я чуствую сибя хорошо, нога сильно болит пью лекарство Люська привезла бруфен. Ну вот Васяточка мой што это на меня нашло сама не знаю, отправлю с люськой все равно а то порву а тут вроде как исповеть вить каятса тожа уметь надо мы этово ни умеем ни кто. Целую тибя свет мой на множество лет и обнимаю крепко. Доктору Вере Васильевне кланяйса она просто аньгел, ее бог послал. От Ивана Митрофаныча поклон и он тибя ждет не дождетса на рыбалку карасей таскать с лапоть.
                                            Твоя жена Серафима
                                                  Антоновна"



...Письмо нашли в залатанной авоське,
Где золотели толстые лимоны,
Овсяное печенье раскрошилось.
И смертное белье нашли в комоде,
Как указала. Лишь не отыскали
Отглаженного белого платка,
О коем - лишь одна скупая строчка
Во исповеди щедрой и великой.


ВЕНЕРА ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ

Так устала... Так вымоталась, что хоть плачь...
Дай, Господи, сил...
В недрах сумки копеечный сохнет калач.
Чай горький остыл.
Здесь, где узкая шпрота на блюде лежит,
Как нож золотой, -
Сознаешь, что стала веселая жизнь -
Угрюмой, простой.
В этом городе, где за морозом реклам -
Толпа, будто в храм, -
Что останется бабам, заезженным - нам,
Исплаканным - нам?..
Эта тусклая джезва?!.. И брызнувший душ...
Полотенце - ко рту...
И текущая грязью французская тушь -
Обмануть красоту...
И неверный, летяще отчаянный бег
В спальню... Космос трюмо -
И одежда слетает, как горестный снег,
Как счастье само...

И во мраке зеркал - мой накрашенный рот:
Сей воздух вдохнуть
И подземный пятак из кармана падет -
Оплачен мой путь.
И на бархате платья темнеющий пот
Оттенит зябкий страх
Плеч худых - и, как солнечный купол, живот
В белых шрамах-лучах...
И когда просверкнет беззащитная грудь,
Сожмется кулак, -
Я шепну: полюби меня кто-нибудь!
Это - просто же так...
Пока грузы таскаю, пока не хриплю,
Отжимаю белье,
Пока я , перед зеркалом плача,
                                                люблю
Лишь Время свое.


ЛЕСТНИЧНАЯ КЛЕТКА. ПИСЬМО ЗАКЛЮЧЕННОГО

...Что мне делать с пронзительным зреньем моим?
Даже доски гробов,
Даже тот сигаретный, тот зэковский дым
Излучают любовь.

Я под лампой подъездной такое письмо
Пью глазами взахлеб,
Что кладется судьбы ледяное клеймо
На горячий мой лоб.

Этот почерк убогий. Тетрадный листок.
Цифирь: лагерный шифр.
И пятнадцатилетний - убийственный - срок.
Хорошо еще - жив.

Я впиваюсь глазами: держись, человек!
Беспредел будет - там...
Ты о чем же мне пишешь, товарищ мой зэк,
Брат ты мой по судьбам?

Что мы, сытенькие, что мы знаем о вас?!
Что вы пьете - чифир?
Что вас бьют и поддых, и особо - меж глаз,
Чтоб туманился мир?

Что - воловья работа и песья еда?
Что - мороз в зонах лют?
Что от нечеловечьего, злого труда
В тридцать - кости гниют?..

Брат мой зэк, я читаю каракули строк
И от боли реву:
"Отсидел почти весь присужденный мне срок.
Удивлен, что живу.

Был женат. Дочь не видел. Давно развели.
Что и кто меня ждет?
Ну вот выйду. И что? И куда - без любви?
Без нее - всяк помрет.

Познакомимся, Лена! Читал я Ваш стих,
Где у зеркала Вы
Все горюете - нету родных, дорогих,
Нет как нету - любви!

Может, мы друг для друга и будем судьба?..
Познакомимся, а?..
Вы не думайте плохо: вот зэк, голытьба!..
Изболелась душа.

Вот мечтаю, что выйду, и свидимся мы!
Будем делать дела...
И не будет паршивой сибирской зимы,
Что мне почки сожгла...

Ну, а если ошибка, не в ту постучал
Задубелую дверь, -
Извините, что это письмо написал,
До свиданья теперь...



Братец, как же?.. Сжимаю я в хруст  кулаки,
Закусивши губу -
От пятнадцатилетней барачной тоски,
Что тащить на горбу...
Ты зачем мне все индексы вывел свои?!
Ждешь ответа небось?!
Ждешь нежнейшей, желаннейшей женской  любви,
Ты, чей хлеб - мат и злость?!
Брат мой! Что же тебе я в ответ напишу?
Что другого люблю?
Что другому молюсь, на другого дышу,
Хлеб с ним, душу делю?!
И представлю, как ты получаешь мои -
Курьей лапой - листки, -
И, скривясь, волчьи скалишься: нету любви! -
И скулишь от тоски...
Как представлю я это, как воображу -
И - айда на вокзал,
И - безумье: вот сына тебе я рожу!
Ты ж про дочку сказал...
Что содеял ты там - согрешил ли, убил,
Иль тебя упекли
Ни за что - все равно ты в сей жизни любил,
Брат мой с мерзлой земли!
И пускай роговицу там ест мерзлота,
Жилы жжет беспредел -
Я люблю тебя, брат.
Я стою у Креста.
Ты - любви захотел.



ВОСТОЧНЫЕ ЗАРИСОВКИ ХУДОЖНИКА, ЖИВУЩЕГО В КВАРТИРЕ №.......................ПОД ЧЕРДАКОМ


Открываю глаза.
Розовое плечо
Неровным светом освещает
Неприбранный стол
Жизни моей.


*   *   *

В Сухуми,
В кофейне греческой мы пили кофе.
А ночью в лодке,
Привязанной ко ржавому буйку,
Кофейное я тело целовал,
И пахло йодом и веселым эвкалиптом
Под плачущею синею Луной.

Где эта девочка?..
В ладье какой плывет?..
...Я слишком редко захожу в кофейни.


*   *   *

Беру губами черничину соска.
В запрокинутой  улыбке -
Звездами - зубы любимой.
Под спину ей ладонь кладу,
И тело изгибается дельфиньи,
Как от ожога.


*   *   *

Подлесок чахлый.
Фольговые блюдца озер.
Прозрачна кровь холодных ягод. Север.
И продавщица раков -
Щеки розовы,  как плавники сорожки, -
Рослая, глаза - бериллы, волосы - соломой,
Натура Дионисия,
Стоит с корзиной; раки
Громадные - хвосты как веера.
Стоит и смотрит.
И на нее смотрю.
Поцеловать бы медный крестик на бечевке
В ложбине меж холмов!..
Я покупаю всю корзину.
Поезд
Всего лишь пять минут стоит.


*   *   *

Силен и яростен удар копья!
                                Но я
Внезапно  ощущаю - льется нежность
Растаявшею вечной мерзлотой...


*   *   *

Отец рассказывал про эвенкийку.
Во льдах - стоянка близ Таймыра. Диксон.
Село заброшенное. Женщины - рогожек наподобье.
Отец в избу зашел - и узкие глаза
Прошли через него навылет.


*   *   *

Преследует виденье:
Красавица на станции космической, одна.
Все ждет - ее спасут.
Под сердце входят иглы звезд.
...Такая одинокость
На Земле бывает тоже.   


*   *   *

Пишу нагое тело. Весь в поту рабочем,
                         в рабочей слепоте!
Вдруг прозреваю - вижу женщину
                         с козьими лукавыми глазами,
Широкобедрую.
На щеки всходит краска.
Работа вся насмарку.


*   *   *

Встань, милая,
Как Марфа со свечами
В тяжелых кулаках!
И погадай, сколь в этой жизни
Еще любить тебя я буду.


*   *   *

...Она ничком лежала на кровати.
Я подошел и нежно, еле слышно,
Прося прощанья,
Губами сосчитал худые ребра.


*   *   *

Я кланяюсь возлюбленному телу!
Я, ударяя кистью дико по холсту,
Люблю, люблю -
И на холсте, гляди-ка,
Из маленьких грудей твоих,
Что прячешь в лифчик
Застиранный,
Великий Млечный Путь
Сапфирами по дегтю неба брызжет!


*   *   *

Как я люблю твой золотой живот!..
То - мир,
Куда вхожу я, раздвигая тучи,
И молния моя летит отвесно
В могучий мрак океанийский твой!..


*   *   *

Жара и Астрахань!
Купаются цыганки.
По набережной пыль летит,
И ветер гонит воблы чешую.
На песке - гигантскими цветами - юбки, тряпки...
Одна цыганка вышла из воды,
Черна, как головешка.
Я замер
От первобытной красоты ее.


*   *   *

Идем по выставке.
Висит монисто - экспонат.
"Хочу такое. Сделай мне!.." -
                             сказала ты, смеясь.
Я увидел: чешуя монет
Играет меж грудей твоих веселых.


*   *   *

Читаю я псалом Давида
По-церковнославянски.
Не понимаю ничего.
Вдруг глаза закрою -
Из тьмы дегтярной
                        проступает тело женское
Сияньем Северным - до головокруженья...
Зачем на казнь я эту обречен -
Всегда в всюду видеть
Красоту?..


*   *   *

Мы сплетены, как две ладони:
Маленькая и большая.
И в ритме древнем,
Смеясь, качаясь, плача,
Баюкаем друг друга -
До самой смерти... самой смерти...
                                     самой...



МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА. КВАРТИРА ..........(НОМЕР СТЕРТ)

...Он разомкнул ей колени горячею тяжкой рукою.
Телом на тело налег, обряд поклоненья творя.
Ребра так в ребра вошли, как подошва в размытую глину
Проселочной скудной дороги. Слегка застонала она,
Чуя: сбудется все, что никогда не сбывалось.
Острыми земляничинами встали, твердея, соски
И - закруглились, мерцая печально, холмы снеговые,
Полем метельным живот лег под белое пламя руки...

И, обнимая ладонями всю ее - впадины все и ложбины,
Он головою склонялся все ниже, все ниже, целуя
Родинку - чечевицу - под левою грудью,
Обрыв - будто к Волге! - ребра:
Точно как берег крутой,
                            красноглинный,
                            обрывается резким откосом.
И задрожал тут живот - волны пошли по нему...
И поднялась краска ярчайшая ей на запавшие щеки:
Губы его прошлись по старым,
                                 затянувшимся шрамам и швам,
Их освящая - навек,
Запоминая - навек,
Ибо запомнить в любви не зрение может, не слух -
Только лишь губы, дрожа, вспоминают любимые губы,
Только лишь пальцы, пылая,
Помнят все бездны и горы любимого тела...

Щеки сильнее горели: он ниже склонялся главою,
Ноги руками раздвинул - плавно подались они...
Губы мужские, дрожа от любви,
                          отыскали вслепую то место -
Малый тот жемчуг,
                   слепой бугорок
                   неистовой женской природы -
И влажный от жажды язык
Драгоценный, соленый тот жемчуг нащупал -
И ласкою масленой, винной вдоволь его напоил...
Волны томленья пошли по широкой реке женского тела.
Все потемнело в глазах.
А мужчина ей руки на грудь положил,
Не отрывая горячечных уст от горящего лона, -
И оказались темные ягоды меж крутящихся пальцев его,
И невозможно снести все это было - женщине смертной!
И застонала она.
И взял он руками ее
За полушарья планет,
Катящихся мимо единой жемчужной звезды,
И язык его в темный Космос ее вдруг, крутяся, вошел -
                                   предвестием будущей воли,
И застонала сильнее она,
И ногами его голову сжала.
Встал он над нею.
И тут увидала она - хоть глаза ее сомкнуты были! -
                             его золотую свечу,
Медом текущую,
Молоком неудержным,
Лучезарным сияньем мужским!
И взяла свечу она в руки,
И ею водила по пьяным от счастья губам,
                                   по щекам и по скулам,
Он же за плечи держал любимую, так напрягаясь,
Чтоб раньше времени
Ярый воск ей по щекам не потек...
И сказала она, задыхаясь:
                       "Ложись. Я тебя поцелую -
Так, как хочу, и столько, сколько хочу - и ты этого хочешь..."
И так золотую мужскую свечу она нежным ртом разжигала,
Что смертный не вынес бы этого! -
                                он же лежал, разгораясь,
И когда уже прибой мучений достиг берегов,
И почуяли оба,
Что умереть от любви - то не сказка, то быль! -
Он повернулся внезапно - и оказался над нею,
И не сразу, не сразу
Золотая свеча его
В смоляной ее Космос вошла:
Он свечу подносил - зажигал темноту - и вытаскивал снова,
И опять, и опять, -
До тех пор, пока так не взмолилась она:
"Не могу!.. Умираю..." -
                           и луч в самую темень ударил!
И застыли на миг возлюбленные!
Обвила она его крепко ногами,
Он - все глубже входил в океаны ее, в подземелья,
Все глубже, все крепче,
                    все нежней, все сильней,
                    все больнее -
                    и все нестерпимей...
И сильнее сжималось вкруг горящей свечи
                    тугое кольцо
                    ее темного лона,
И он целовал ее рот -
                    так безумный в жару
                    пьет лекарство из кружки больничной,
Так старуха пред смертью целует икону,
Так целуют друг друга люди - перед навечной разлукой!
И катились по мокрым щекам ее светлые слезы!
И кровати под ними уж не было -
                    они над Землею летели,
Крепко сплетшись - теперь не разнимет
                    никогда и никто их, -
И вздымался над нею он, плача, и вновь,
                    и опять опускался,
И вздымалась навстречу она,
                    и зубы в царской улыбке блестели,
И катился, как яхонты, пот по ложбинам -
                    меж грудей, меж лопаток!
А свет, зажженный свечой золотою, все рос, все мощнел,
И когда уже стал совсем нестерпимым, -
Разорвался ярким шаром внутри! И оба они закричали,
Закричали, смеясь и плача от счастья,
От посмертного, дикого счастья,
                     что - умерли вместе...........................


*   *   *

Не речь, не стон, - уже забили рот
Навязшими, дрянными словесами...
Забыл язык любви немой народ.
Мы как-нибудь. Мы выдохнем. Мы сами.

Мы вышепчем, мы выкряхтим - устал
Мир от газет, от слэнгов да от фени...

Отверсто слово, яркое, как сталь,
Восставшее из "слушаний" и "прений"...

Любовные романсы - черт те что!.. -
Березки, слезки, ах... - покинул милый... -
На кухне на пол он бросал пальто.
Из рук, как зверя, я его кормила.

Соседок через стену легкий храп
Висел, как дым, мешался с воем вьюги...
Его веснушек непочатый крап...
Его - канатно жилистые - руки...

Наш чай... Комочки сахара на дне
Не тают... Пьем и губы обжигаем...
И я в тебе. И ты уже во мне.
И мы летим. И Время настигаем.

И в общежитской кухне, на полу,
На холоду, близ чахлой батареи
Летим, летим, собой пронзая мглу,
Собой друг друга - меж смертями - грея.


ПИСЬМО   ЗАБЫТОЕ

"Целую тебя, девочка моя!
   Я уж тут всю бурятскую почту проклял - от тебя нет и нет ничего. Поздравляю тебя с праздником! Будь всегда самою собой! И просто - будь!
Говорю это еще и потому, что и я устал от потерь.
Я не вылезаю из своего медвежьего угла. Машина иногда уходит в Бараты, за тем или этим, шофера-салаги про почту забывают.
Завтра от нас уезжает машина в Иркутск, и уж с ней я отправлю это письмо - оно дойдет. Горы здесь - в сравнении с Саянами - легкие. Я бы очень хотел показать тебе Забайкалье и обнять тебя под его жестковатым Солнцем.
Милая моя, уже, наверное, два часа ночи. Завтра много работы. Еду на буровую. Я сижу, как Пушкин, со свечой... Вокруг вагончика ветер, дикий холод, зеленый снег, наверху - колючие звезды... Как мало в жизни тепла. Как мало в жизни счастья. И жизнь сама маленькая. Если бы у меня был дух, исполняющий желания, он бы каждую ночь бегал за тобой. Целую и обнимаю. Моя.
                                         Твой.
                                     

Я тут стих тебе написал.


СТИХ

Положи меня, как печать,
На свое золотое сердце.
Мне любить тебя и звучать
Под рукою - до самой смерти.

А на смуглой твоей руке,
На узлах ее сухожилий
Я останусь и вдалеке -
Как кольцо твое:  ...жили-были..."


ИСПОВЕДЬ

Ты не бойся, мой желанный... Я про все тебе скажу.
Молоком топленым, теплым напою. И уложу
На скрипучую, большую, на широкую кровать.
Сама лягу рядом. Буду говорить - и целовать.

Расскажу я все, мой сладкий, ничего не утаю:
Как упрятывала наспех в чемоданы - жизнь мою,
Как стояла у Байкала на сквозном тугом ветру,
Как укрыться не желала ни в заимку, ни в нору.

Как почтамты дико пахнут шоколадным сургучом...
Как кричащий рот мой - потным закрывал мужик плечом...
Как на Пасху, чрез милицию, мы в Церковь прорвались -
Хохоча, близ аналоя - Адам с Евой! - обнялись...

Как о брошенном ребенке слезы точатся ручьем...
Как в толпе бензинной, вьюжной серафимами - вдвоем
Мы парили... Как считала я монеты: позвонить
За пять тысяч километров - чтобы не порвалась нить!..

Как однажды - в тридцати-скольки-там-градусный?.. - мороз
Он, с автобуса, румяный, глухарей едва донес -
Ох, тяжелые!.. А перья!.. А разделывать-щипать!..
А - над всей стряпнею - голос: "Ну, так ты хозяйка, мать..."

Что же, Время, ты содвинуло синеющие льды?!
Слушай, суженый-сужденный! Далеко ли до беды:
Ну как завтра мы простимся - не успею досказать,
Не успею жар кольчуги поцелуйной - довязать!..

О, я так его любила!..

...А тебя - люблю сильней...

О, я так его забыла!

...А тебя забыть - страшней
Пытки нету: лучше сразу
Головою - да в Байкал,
В синий зрак земного глаза,
Чтоб не помнил. Не искал.


САНДАЛОВЫЕ ПАЛОЧКИ

...Сине-черная тьма.
Ангара подо льдом изумрудным.
Заполошный мороз - режет воздух острее ножа.
Бельма окон горят.
Чрез буран  пробираюсь я трудно.
Это город сибирский,
где трудно живу я, дрожа.

Закупила на рынке я мед
у коричневой старой бурятки.
Он - на дне моей сумки.
То - к чаю восточному снедь.
Отработала нынче в оркестре...
Певцы мои - в полном порядке...
Дай им Бог на премьере,
Как Карузам каким-нибудь, спеть!..

Я спешу на свиданье.
Такова наша девья планида:
обрядиться в белье кружевное, краснея: обновка никак!.. -
и, купив черемши и батон,
позабыв слезы все и обиды,
поскорее - к нему!
И - автобусный жжется пятак...

Вот и дом этот... Дом!
Как же дивно тебя я весь помню -
эта четкость страшна,
эта резкость - виденью сродни:
срубовой, чернобревенный,
как кабан иль медведь, преогромный,
дом, где тихо уснули - навек -
мои благословенные дни...

Дверь отъехала. Лестница
хрипло поет под мужскими шагами.
"Ах, девчонка-чалдонка!..
Весь рынок сюда ты зачем волокла?.."
Обжигает меня, раздевая, рабочими,
в шрамах драк стародавних, руками.
Черемша, и лимоны, и хлебы, и мед -
на неубранном поле стола.

Разрезаю лимон.
"Погляди, погляди!.. А лимон-то заплакал!.."
Вот берем черемшу прямо пальцами -
а ее только вместе и есть!.. -
дух чесночный силен...
Воск подсвечник - подарок мой - напрочь закапал.
И култук - мощный ветер с Байкала -
рвет на крыше звенящую жесть.

И разобрано жесткой рукой
полупоходное, полубольничное ложе.
"Скоро друг с буровой возвратится -
и райскому саду конец!"
А напротив - озеро зеркала стынет.
"Глянь, как мы с тобою похожи".
Да, похожи, похожи!
Как брат и сестра,
о, как дочь и отец...

Умолчу... Прокричу:
так - любовники целого мира похожи!
Не чертами - огнем,
что черты эти ест изнутри!
Жизнь потом покалечит нас,
всяко помнет, покорежит,
но теперь в это зеркало жадно, роскошно смотри!

Сжал мужик - как в маршруте отлом лазурита -
                         худое девичье запястье,
Приподнял рубашонку, в подвздошье целуя меня...
А буран волком выл за окном,
предвещая борьбу и несчастье,
и тонул черный дом
во серебряном лоне огня.



...Не трактат я любовный пишу - ну, а может, его лишь!
Вся-то лирика - это любовь, как ни гни, ни крути...
А в любви - только смелость. Там нет: "приневолишь",
                                                                   "позволишь"...
Там я сплю у возлюбленного головой на груди.

Мы голодные...
Мед - это пища старинных влюбленных.
Я сижу на железной кровати,
по-восточному ноги скрестив.
Ты целуешь мне грудь.
Ты рукою пронзаешь мне лоно.
Ты как будто с гравюры Дорэ - архангел могучий! - красив.

О, метель!.. - а ладонь раскаленная по животу мне - ожогом...
О, буран!.. - а язык твой - вдоль шеи, вдоль щек полетел -
                                                                на ветру лепесток...
Вот мы голые, вечные. Смерть - это просто немного
Отдохнуть, - ведь наш сдвоенный путь так безмерно далек!..

Что для радости нужно двоим?.. Рассказать эту сказку
мне - под силу теперь...
Тихо, тихо, не надо пока
целовать... Забываем мы, бабы, земную древнейшую ласку,
когда тлеем лампадой
под куполом рук мужика!

Эта ласка - потайная.
Ноги обнимут, как руки,
напряженное тело,
все выгнуто, раскалено.
И - губами коснуться
святилища мужеской муки.
Чтоб земля поплыла,
стало перед глазами - темно...

Целовать без конца
первобытную, Божию силу,
отпускать на секунду и - снова, и - снова, опять,
пока баба Безносая, та, что с косой,
вразмах нас с тобой не скосила,
золотую стрелу - заревыми губами вбирать!

Все сияет: горит перламутрово-знобкая кожа,
грудь мужская вздувается парусом, искрится пот!
Что ж такого испили мы,
что стал ты мне жизни дороже,
что за люй-ча бурятский, китайский, -
да он нам уснуть не дает!..

"Дай мне руку". - " Держись". - "О, какой же ты жадный,
                                                                                однако". -
"Да и ты". - "Я люблю тебя". -
"О как тебя я люблю".



...Далеко - за железной дорогою -
лает, как плачет, собака.
На груди у любимого
сладко, бессмертная, сплю.



"Ты не спишь?.." - "Задремала..." - "Пусти: одеяло накину -
попрохладнело в доме...
Пойду чай с "верблюжьим хвостом" заварю..."
И, пока громыхаешь на кухне,
молитву я за Отца и за Сына,
задыхаясь, неграмотно, по-прабабкиному, сотворю.

Ух, веселый вошел!
"Вот и чай!.. Ты понюхай - вот запах!.."
Чую, пахнет не только,
не только "верблюжьим хвостом" -
этой травкой дикарской, что сходна с пушистою лапой
белки, соболя...
Еще чем-то пахнет - стою я на том!

"Что ж, секрет ты раскрыла, охотница!
Слушай же байку -
да не байку, а быль!
Мы, геологи, сроду не врем...
Был маршрут у меня.
Приоделся, напялил фуфайку -
и вперед, прямо в горы,
под мелким противным дождем.

Шел да шел.
И зашел я в бурятское, значит, селенье.
Место знатное - рядом там Иволгинский буддийский дацан...
У бурята в дому поселился. Из облепихи варенье
он накладывал к чаю, старик, мне!..
А я был двадцатилетний пацан.

У него на комоде стояла
статуэточка медная Будды -
вся от старости позеленела,
что там твоя Ангара...
А старик Будде что-то шептал, весь горел от осенней простуды,
И какой-то светильник все жег перед ним до утра.

"Чем живешь ты, старик? - так спросил я его. - Чем промышляешь?
Где же внуки твои?.. Ведь потребна деньга на еду..."
Улыбнулся, ужасно раскосый.
"Ты, мальсика, не помысляесь,
Я колдун. Я любая беда отведу".

"Что за чудо!" Прошиб меня пот. Но, бодряцки, совецки,
крикнул в ухо ему: "Колдунов-то теперь уже нет!.."
Обернул он планету лица.
И во щелках-глазах вспыхнул детский,
очарованный, древний и бешеный свет.

"Смейся, мальсика, смейся!.. Я палки волсебные делай...
Зазигаесь - и  запаха нюхаесь та,
Сьто дуса усьпокоя и радось дай телу,
и - болезня долой, и гори красота!

Есь такая дусистая дерева - слюсай...
На Китая растет... На Бурятия тось...
Палка сделась - и запаха лечисся дуси,
если каздый  день нюхаесь - дольга зивесь!..

Есь для каздая слючай особая палка...
Для розденья младенца - вот эта зазги...
Вот - когда хоронить... Сьтоба не было залко...
Сьтоб спокойная стала друзья и враги...

Есь на сватьба - когда многа огонь и веселья!..
Вон они, блисько печка, - все палка мои!.."
Я сглотнул: "Эй, старик, ну, а нет... для постели,
для любви, понимаешь ли ты?.. - для любви?.."

Все лицо расплылось лучезарной лягушкой.
"Все есь, мальсика! Только та палка сильна:
перенюхаесь - еле, как нерпа, ползесь до подуська,
посмеесся, обидисся молодая зена!.."

"Нет жены у меня. Но, старик, тебя сильно прошу я,
я тебе отплачу,
я тебе хорошо заплачу:
для любви, для любви дай лучину твою,
                                     дай - такую большую,
чтобы жег я всю жизнь ее... - эх!.. - да когда захочу..."

Усмехнулся печально бурят.
Захромал к белой печке.
Дернул ящик комода.
Раздался сандаловый дух.
И вложил он мне в руки
волшебную тонкую свечку,
чтоб горел мой огонь,
чтобы он никогда не потух.


Никогда?!
Боже мой!
Во весь рост поднимаюсь с постели.
"Сколько раз зажигал ты?.."
"Один. Лишь с тобою."
"Со мной?.."
И, обнявшись, как звери, сцепившись, мы вновь полетели -
две метели - два флага - под синей бурятской Луной!

Под раскосой Луной,
что по мазутному небу катилась,
что смеялась над нами, над смертными -
                                         все мы умрем! -
надо мною, что в доме холодном над спящим любимым
                                         крестилась,
только счастья моля
пред живым золотым алтарем!

А в стакане граненом
духмяная палочка тлела.
Сизый дым шел, усами вияся, во тьму.
И ложилась я тяжестью всею,
пьянея от слез,
на любимое тело,
понимая, что завтра -
лишь воздух пустой
обниму.
   

ВОСТОЧНЫЕ КАРТИНЫ ХУДОЖНИЦЫ,
ЖИВУЩЕЙ В КВАРТИРЕ  № .............НАД ПОДВАЛОМ


Красавица лежит
В сугробах простыней.
На пышном теле - бездна бликов и огней.
Да это я!.. -  Ах нет, это Даная...
Рыдает ангел, руки сжав, над ней...


*   *   *

Причесывайся, рыжая натурщица.
Свободная рубаха
Похожа на тюремный балахон.
Глаза прищурены:
Огонь волос слепит их.
Ты наработалась, замерзла. Отдохни.


*   *   *

Мой друг рассказывал:
Пришел в трущобы, к проститутке.
Она разделась.
В свете абажурной лампы
Сверкнули беззащитные ключицы.
В соседней комнате ребенок запищал.
За окнами слепая Волга стыла.
Он вывалил из кошелька деньгу,
Послал подальше власть и государство.
Дверь хлопнула, как крышка сундука.


*   *   *

...Ох, смеясь, я девчоночку эту пишу!..
Рассказать ее случай из жизни - прошу...
"Родила я в пятнадцать годков... Ой, что в школе
Было - ужас!... Не думайте, я не брешу..."


*   *   *

Голая девушка
Сидит вполоборота.
Худой рукой поддерживает грудь.
Лопатки ходят знобкими тенями.
Весь перламутр и позолота
Ушли на глину круглых плеч.
Глаза синей, крупнее слив.
Струятся волосы ручьями
По шее снеговой!
...Такой и я бываю
После целой ночи
С любимым.


*   *   *

Ты - нагая - по черному небу летишь!
Груди - Луны! И вся - медным Солнцем горишь!
Вот он, Космос, который - во мраке постели,
Где - от боли великой в подушку кричишь...


*   *   *

Ты тихо пальцы на бедро мне положил.
Дрожь меня пронзила.
Ты понял - и пальцы поменял на губы.


*   *   *

Люди, в любви соединяясь,
Прекрасны дикой красотой.
Ее писать - ну разве
Хвосты быков обмакивая в кровь,
На  стенах
Пещер,
Где росписям потом молиться будут!


*   *   *

Разденемся. И лишь: люблю, люблю, -
Твердим, твердим, твердим, как во хмелю...
За это слово нам грехи простятся.
Весь Ад я этим словом
                                    отмолю.


*   *   *

Мы все меняем - лики и года.
Мы все меняем - вьюги, поезда.
А сами думаем, что мы-то - неизменны!..
А глянешь в зеркало - ох, не гляди: беда...


*   *   *

О, как, смеясь, отец меня писал!
Как на холсте меня он рассказал!
Во всех стихах я так себя не выдам,
Как отразил он - в самом страшном из зеркал...


*   *   *

Вжимаюсь, плачу, глажу - и слепну я опять...
О тело человека, тебя нам не понять -
Зачем - насущней хлеба,
Зачем - потопней вод,
Зачем - святей молитвы любимый жадный рот?..


*   *   *

...Газета мятая. И ложка - серебром.
И дом мышиный, предназначенный на слом.
Стою, как гренадер! И золотое зеркало твое
Вбирает снежной бездной
Мое черное белье...


*   *   *

Мой пряный, мой сухой Пантикапей!..
Плесни-ка, море, мне в стакан, налей...
Я молодость мою запью тобою -
Любимым все сильнее и скупей.


*   *   *

Плоть яростная женская груба.
Откину прядь прилипшую со лба.
Прости, любимый. Нежности не знала.
О нежности твоей - моя мольба.


*   *   *

Так нарисуй меня!.. А как?.. Вот так:
Монисто звонкое - как золотой карась - пятак,
И пестрядь юбок, и платок расшитый
Горит костром! На скулах - дикий мак!..


*   *   *

Цыганочку себе нашел?.. Гляди:
Тебя крестом запрячу - на груди...
Тебя с собой - во вьюгу унесу...
В кулак зажму... От сытости - спасу...


*   *   *

Ох, сколько там времен?.. На стрелки глянь:
Пора идти... Расшита снегом рвань
Посконной да холщовой нашей жизни...
Ну, с Богом. Поцелуй меня и встань.


*   *   *

Остались два печенья на столе.
Окно горячее - на выстывшей земле.
Остались мы, идущие по миру
Уже поврозь - в казнящей, хищной мгле.


*   *   *

"Любимая!.." - Но в зеркале - не я,
А в трещинах, морщинах - плоть моя...
И ты - старик... Не плачь. Тебя люблю я -
На берегу иного Бытия.


*   *   *

Старушка буду ведь!..
            Скорей  гляди:
Вздымается, идет волна груди...
Люби, покуда я не почернела!..
А там - пойдут холодные дожди...

      
*   *   *

А там - дожди косящие пойдут,
Слезящийся огонь очей зальют...
Еще, любимый, есть в запасе Время.
Еще не скоро наш Последний Суд.


*   *   *

- Ты за каждою дверью видишь - себя.
- Такая судьба.
- Ах, нахалка, да ты ж еще - молода!
- Да.
- А за этою дверью - что гудят?..
- Свадьбу - гости глядят.
- Чью?.. Неужто - твою?!,,
- Слушай, что пою.


СВАДЬБА

Все по рынкам, по вокзалам, по миру скиталась.
Не краса была - а сила. Не любовь - а жалость.

Как вкусна вода из баков железнодорожных!
Близ гостиниц - вой собаки - отсветом острожным...

Сколько раз - в подушку криком: эх, судьбу узнать бы!..
Вот - сияю ярким ликом. Дожила до свадьбы.

Серьги - капельками крови. Дрожу, как синица.
Сколько было всех любовей, - может, эта - снится?!

Вспомню: боль... Пиджак на стуле... Писем вопль упорный...
В самолетном диком гуле - плач аэропортный...

Рюмки на снегу камчатном ягодами светят.
Сойкой в форточку влетает резкий зимний ветер.

Только счастья нам желают, нашу бьют посуду,
Только я тебя целую, все не веря чуду!

И когда средь битых чашек нас одних оставят -
Наши прошлые страданья ангелы   восславят.


*   *   *    

Горечь лифтов
                        ноздри прожгла.
Вдоль по стенкам - надписей шрам.
Где-то здесь я была. Жила.
Здесь - залеченный жизни шрам.

Под пятою  подъезд гудит.
Я бегу. О! Я узнаю -
Маргарин первобытно смердит,
И аккорд гремит,
                         как в Раю...

Ты, высотка!  Тюрьма людей...
Ты, любовь - ты пес за дверьми...
...От любви нам - паче зверей -
Жить - людьми,
                      умирать - людьми.

О, как веки воспалены
Флюорографом этажей...
Все каморки - обнажены...
Все лилеи  закинутых шей...

И, как вкопанная, замру
У квартиры с номером: ох,
Это здесь...
                  И, как на ветру,
Съежусь: о, прости меня, Бог.


ГРЕХОПАДЕНИЕ

Меня девки подговорили
И я белое платье пошила
Ну сначала ели и пили
Торт я резала да шутила
А была компания пестрой
Гобоист мой
                   да два шофера
Упирался мой локоть острый
В пачку драную"Беломора"

Общежитье
                И день рожденья
Дух вахтерских и раздевалок
И соседки курянки  варенье
Эх из курских китайских яблок
Гости гости куда ж уплыли
Гобоист мой напился пьяным
И тяжелые руки застыли
На кривом столе деревянном

Я-то знала - другую любит
Только я-то - живая птица
Я в вино обмакнула губы
Я боялась пьяной напиться
Я по нем музыкантишке сохла
Уже два с половиной года
Та другая давно б издохла
Я живуча
               Такая порода

И когда он сгреб меня - кучей
Да на койку скриплую кинул
Да ожег щетиной колючей
Да приник губами сухими
Я сказала
Да все что хочешь
Он
Но я не люблю нисколько
Жизнь загубишь одною ночью
Да ее загубить недолго

Ох и страшно было
                              так страшно
Я ж девчонка была натурально
С посконьем своим - в ряд калашный
Иноземный да чужедальний
А уж двадцать четыре года
Бабе стукнуло нестерпимо
Мужику б - посреди народа -
Закричала бы
                     ты любимый

А тут страх этот - так ли двину
Я рукою 
                     ногою так ли
Пот клеймит бугристую спину
Волоса - наподобье пакли
Ребра гнулись - ломкие спицы -
Да под ребрами под мужскими
О как тяжко же становиться
Бабой - чтоб носить это имя

О как больно
                      как это больно
Эту боль рассказать - не хватит
Ни столицы первопрестольной
Ни железной прогнутой кровати
Я закрыла простынку телом
Чтобы он не узнал  не понял
Что сермяжницу
                       захотел он
За парчовой царицей в погоне

Он не понял   
Назвал меня шлюхой
Только скучной   
                   очень плохою
Он сказал   
Твое тело глухо
Ты навек пребудешь глухою
Нет в тебе изюминки этой
Той что всех мужиков щекочет
Нет того медового света
Что испить до дна всякий хочет

И пошел ремень заправляя
Громыхая мелочью медной
А я думала что умираю
И упала на пол паркетный
Мы его мастикой натерли
Запах был гадюшный и сладкий
И схватил он меня за горло
Запах этот
                    мертвейшей хваткой

И лежала всю ночь под дверью
Голяком
              мертвяком
                                распилом
Дровяным
                  убитою зверью
Ржавым заступом
                              близ могилы
Заступись заступником
                                         кто-то
Никого      
Пустынна общага
Вот какая это работа
Вот какая это отвага

Вот как
                  бабами становяся
На паркетах пищим по-птичьи
А потом - от холопа да князя
Озираем державу мужичью
А потом
             
Что потом  мы знаем
Мы - царицами
                           прем по свету

А ночьми
                от боли рыдаем
Оттого что нежности -
                                     нету


ЭРОС


Я снимаю сережки - последнюю эту преграду,
Что меня от тебя  заслоняет - как пламя, как крик...
Мы позор свой забудем. Так было - а значит, так надо.
Я пока не старуха, а значит, и ты не старик.

Повторим мы любовь - так пружину, прижатую туго,
Повторяют часы, нами сданные в металлолом...
Вот и выхода нет из постылого зимнего круга.
Но зима не вовне - изнутри. Мы - в жилье нежилом.

И пускай все обман - не прилепится к мужу супруга! -
И пускай одиночество яростью тел не избыть -
Мы лежим и дрожим, прижимаясь в горячке друг к другу,
Ибо Эроса нет, а осталось лишь горе - любить!

И, когда мы спаялись в ночи раскаленным металлом,
И навис надо мной ты холодной планетой лица, -
Поняла: нам, веселым, нагим, горя этого - мало,
Чтобы телом сказать песнь Давида
                                     и ужас конца.


*   *   *

Снова лифт.
Душа болит
Вниз. А сердце - вверх летит.

Камнем вниз - а сердце - вверх!
На площадке - яркий смех.

Я спугнула их. Они
Целовались яростно!

...О, спаси и сохрани -
Губ девичьих ягоды...

Корневища рук мужских.
И подснежник платья.
Ширь разлива - свет реки -
Крепкого объятья.

"Это - Вечная Весна!.."
"Молодежь-то - дурит..."
А старуха - одна -
Близ подъезда курит.

Резко глянет на меня.
Качнусь, как бы спьяну.

После дыма да огня
Я - тобою стану.


ТЕЛО И ДУША

Огни увидать на небе. Платье через голову скинуть.
Ощутить перечное, сладкое жжение чрева.
Аметисты тяжелые из нежных розовых мочек вынуть.
Погладить ладонью грудь - справа и слева.
Пусть мужик подойдет. Я над ним  нынче - царица.
Пусть встанет на колени. Поцелует меня в подреберье.
Пусть сойдутся в духоте спальни наши румяные лица.
Пусть отворятся все наши заколоченные накрест двери.
Выгнусь к нему расписной, коромысловой дугою!
Он меня на узловатые, сухие ветви рук - подхватит...
Ощутить это первое и последнее счастье - быть нагою
Вместе с желанным - на дубовой широкой кровати!

...Да что ты, душа моя, плачешь!..
                                    Ты ж еще не улетаешь
Туда, откуда будешь
                                    с тоскою глядеть на Землю,
Ты еще мое грешное тело любовью пытаешь,
Я ж - еще прощаю тебя и приемлю!
Опомнись!.. Не плачь!.. Ты еще живешь
                                     в этом горячем теле,
В этом теле моем, красивом, нищем и грешном...
О, уже некрасивом, -
                                     вон, вон зеркало над постелью!..
О, уже суглобом, сморщенном, безгрешном,
                                      безбрежном...
О, в этом мало рожавшем,
                                       под душем - гладком, давно постылом,
Украшаемом сотней ярких пустых побрякушек,
О, в этом теле моем,
                                       еще кому-то - милом,
Живешь еще, - и к тебе тянутся чужие - родные - души!

Ну что же! Придите!
                                       Я вся так полна любовью -
Душа моя еще не ушла из бродячего тела,
                                       она еще здесь, с вами...

Но час настанет -
                                        и встанет она у изголовья,
Как над упавшим ниц в пустыне - в полнеба -
                                        пламя.


ХРАМ КАНДАРЬЯ-МАХАДЕВА

Мрак черным орлом - крылами! - обнял меня.
Когти звездные глубко вонзил...
Вот я - нищенка. Стол - без хлеба. Стекло - без огня.
Башмаки - на распыл.

Ту обувку, что сдергивал жадно - пальчики-пяточки мне целовал!.. -
В огонь, на разжиг...
И дырявый кошель грош серебряный - весь промотал,
До копеечки, в крик.

Гляну: щиколки - в жутких опорках... Ах Боже Ты мой,
Я ли?! - в тряпках, что стыд
Изукрасил заплатой... - А помнишь - зимой
По дороге, что хлестко блестит

Войском копий-алмазов! Где уши - залепят гудки
Саблезубых машин! -
Ты за мною бежал, криком - кровью мужичьей тоски -
Истекая меж сдвинутых льдин

Многооких, чудовищных зданий, торосов-громад,
Меж сгоревших дворцов, -
А  царица твоя в шали яростной шла - в ярких розах до пят,
В звездах синих песцов,

В чернобурых, густых, годуновских мехах,
В продубленных - насквозь!..

...Локоть голодом, черною коркой - пропах.
Не загину: авось.

Для Лопаты Времен я пребуду: горчайший навоз.
Для колес лягу: грязь.
Скомкай платом меня, о Господь, для чужих диких слез! -
От своих - лишь смеясь,

Отряхнусь...
                  Ночь черна. Пьяней самогона-вина.
Деготь, сажа и мед.
Себя судоргой: хвать! Когтем цапну: одна?!..
Да: камень и лед.

И, сыта маятой, что молча спеку во печи
Нездешних времен,
Я пред  зеркалом - в зубы кулак: о, молчи
О том, что и он...

............о том, что и ты -
                                    в пироге нищеты! -
Начинка, кисляк...
............о том, что пронзительней нет под Луной красоты,
Когда мы - вот так -

Во мраке больничной каморы -
                              речной, перловичный плеск простыней -
Печати сургучной тьмы -
Рты пьются  ртами - плечи ярче огней -
В них стылые лица купаем мы -

В горящих щеках и белках!
                                   В ладонях, грудях, животах!
О мир, Брат Меньшой!
Ты в нас - внутри! А снаружи - лишь пламень и прах,
Где тело сгорает - душой!

Где лишь угольки в сивой, мертвой золе
От нас от двоих, -
Крестом обозначь любовь на великой земле
Несчастных, святых,

Двух голых дитят,
                       двух слепых, скулящих  кутят,
Двух царственных чад, -
Эх, милые, глупые, нету дороги назад!
Лишь цепи гремят.

Лишь тянет конвойный вам черствый горбыль.
Лишь похлебки вонючей дадут -
Снеговой, дымовой. Лишь подушкой под щеку - пыль.
Молитва: о, не убьют...

Да, кандальные, злые! Нищие - да!
Каторжане, юроды, сарынь!

...Это мы сверкали под солнцем любви - города.
Это мы под ветром любви шумели - полынь.

Это мы сплелись - не в чуланной карболовой тьме,
Где халаты драные, миски, лампы, шприцы,
А во храме, что ярко горит - сапфиром! - в суме
Черной ночи, где пламенны звезд мохнатых венцы!

И по медному телу, пылая, масло пота течет,
Драгоценное мирро: губами и пей, и ешь, -
И сладчайшие: лоб, колени, грудь и живот -
Есть для смертного мира - зиянье, прореха, брешь

Во бессмертие.
                          Руку мне поклал на хребет -
На крестец - и жесточе притиснул к себе, прижал.

Ты не плачь, мой кандальник, страдальник.
               В Индии храм Кандария есть.
                                       Там тысячи лет
Мы все так же стоим: сверкающий ты кинжал,

Драгоценные ножны я, изукрашенные бирюзой.
...Изукрашенные чернью, смолью, ржою и лжой,
Вдосталь политые дождями,
                                  усыпанные звездой и слезой,
Две живых, дрожащих ноги,
                                  раздвинутых пред твоею душой.


ВАЛЕНКИ

Да, не  царица. Господи, прости.
Да, не царица.
И фартук - масленый. И скудно из горсти
Наесться и напиться.

А мир - жестокий, многотрубный смрад
Над сараюшкой.
И в том бараке всякий смерд был рад
Чекушке и горбушке.

Бывала рада я... Чему? Кому?!
Издохла жалость
Кощенкой драной. К милому - в тюрьму
Я наряжалась:

Пред мыльным зеркалом, в испарине - серьгу,
Ушанку-шапку:
Лиса убитая!.. - и живо, на бегу
Скидая тапки,

Сухие лытки всунуть в раструбы тепла,
Слепого жара...
О, как в тех катанках я Ангарой текла,
К тебе бежала!

О, как те валенки впечатывали след
В слепящий иней,
В снег золотой и наст, от горя сед,
И в густо-синий

Сугроб перед тюрьмой, где плакал ты,
Вцепясь в решетки,
Глянь, я внизу!.. А там, за мной - кресты
И купол кроткий!..

А там, за мной, горит широкий мир
Сребряным блюдом!
И Солнца сладко яблоко! Вот пир -
Я в нем пребуду

Хозяйкой ли, прислугой - все одно!
Убил?! Замучил?!..
Я хлеб тебе сую через окно -
Звездой падучей!

Ни палачей, ни жертв, ни судей нет.
Мы - дети Божьи.
К тебе по блюду я качусь - багрян-ранет:
По бездорожью

Острожному, по саблям голых пихт,
По свадебным увалам,
По льдяным кораблям, где штурман зябко спит
У мертвого штурвала,

По мощным ситным круглых, пламенных снегов
Из зимней печи,
Мокра, как мышь, под шубой на бегу, - к тебе, Любовь,
К тебе, далече!

К тебе!.. - и наплевать - не дожила.
Не добежала.
В дырявых катанках близ царского стола
Мешком упала.

А мир сверкает!.. блюда новые несут
И серебра и злата!..
А я лежу ничком, и слезы все текут,
Как у солдата,

Когда в окопе он... и, валенки мои,
Мои зверятки...
Заштопать, залатать... - и снова - до Любви:
Марш - без оглядки -

Через дымы, чрез духовитый смог,
Через гранит тюремной кладки -
Чтоб напоследок, у острога, одинок,
Меня узрел ты на снегу... вперед, зверятки...


РАЗЛУКА. КВАРТИРА  3

Этот мир - чахлый призрак. Бесплотный, костлявый.
Люди, чуть съединившись, опять разрывают уста.
И бегут, будто в астме дыша, и спеша - Боже правый! -
Во бензины автобусов, на поезда...

Вот и ты убегаешь. И пальто твое я проклинаю,
Потому что не руки вдеваешь в него, а такую тоску,
Что страданья больней, чем прощанье, я в мире не знаю,
Хоть прощаться привыкли на бабьем, на рабьем веку!

И бежишь. И бегу.
И от нас только запах остался -
Вкруг меня - запах краски,
Вкруг тебя - запах модных дурацких духов...
Эх ты, призрачный мир!
Под завязку любовью уже напитался.
Мало всех - прогоревших, истлевших - людских потрохов?!..

Но, во смоге вонючем спеша на сиротский, на поздний автобус,
Шаря семечки мелочи,
Ртом в чеканку мороза дыша,
Будем помнить: разлука - то мука во имя  Живого, Святого,
Что не вымолвит куце, корежась, живая, немая душа.


       


Рецензии
Дорогая Леночка! Люблю читать и перечитывать эти стихи.Но я ни разу не писала рецензий. Не умею.Просто скажу спасибо за эти стихи,за их потрясающую силу,за открытость и правдивость,за их чувственность. СПАСИБО за этот гимн любви!

Лариса Белаева   08.03.2016 19:40     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.