В муссе вакшенных туч месяц звёздами точится,
Сыплет искрами вниз, в лес колючий густой.
Мой рассудок меж сном и активностью корчится.
Колею намозолив света фар желтизной,
Вязну в чаще сырой в дребезжащем уазике.
Где ж село, о котором мне рассказывал дед
Пять часов уж назад на хозяйственной пасеке?
Ни села, ни деревни, ни двора что-то нет.
«Прись сквозь лес,- говорил,- с колеи не сворачивай,
Через часик, иль два уже будешь ты там».
Тут свернуть-то нельзя – еду, ветками стачиваю
Все бока у машины, прилипая к кустам.
А зачем старику меня дерзко обманывать,
Вглубь манить, не пойму, какой с этого прок?
Может, просто себя он ехидством порадовать
Возжелал, городскому преподав зло урок?
Я весьма раздражён и набух возмущением,
Созерцая полдня надоевший пейзаж,
В полумаске из мук, и с большим огорчением
Над баранкой завис, как черствеющий кряж.
Буркнул я невпопад, в духе: «Блеск! Замечательно…» -
Колея затерялась в покрывале из трав,
Лес дремучий стеной обступил окончательно.
Думал малость поспать здесь, под кронами встав.
Я мотор заглушил, запер двери, откинулся.
Зыбкий сумрак лавиной навалился немой,
Через стёкла в салон клейкой массою ринулся.
Вязы, буки столпились у машины гурьбой,
Приподнялся, слежу. Показалось движение.
Месяц скрылся совсем, лимонадом не льёт.
Напрягается слух мой до изнеможения –
Ни единого звука чаща не издаёт:
Даже ветер застыл и листву не баюкает,
Не пищит, не шуршит зверь полночный лесной,
Филин к ветке прирос, в кому впал, не угукает,
Воздух тяжек, тягуч и насыщен сурьмой.
Вдруг гляжу: гонит тьму огонёк, прорывается
Через гущу стволов, над корнями юлит,
Да, ероша траву, серебром разливается.
Негативное нечто эта вспышка сулит?
Разломился, иссох, сплесневел я горбушками,
От свинцовой волны стало не по себе.
Что-то грезится там? Там кривится избушка ли?
Привлекая, маня, свет мерцает в окне.
Удивился всерьёз, чуя лбом онемелости,
Да неведомым чем-то закололо живот.
Из машины скакнул овощем в скороспелости,
Захотелось узнать, кто в лачуге живёт.
«Загляну и вернусь»,- сам в себя я уверовал,
Любопытства засел под печёнкою ком.
Сорок ватных шагов осторожно отмеривал
До избушки, поросшей сорняками и мхом.
Петли утлой двери проскрипели песнь странную,
Я в жилище аскета, потревожив, попал,
У окошка – стол, стулья и скамью деревянную,
Вместе с ширмой линялою у стены увидал.
Пахло гнусно: прогорклым, пережаренным, жирным,
То ли гул, то ли рокот уха мерно достиг.
Половицей хрустя, прокряхтев из-за ширмы
Показался в пальто мне знакомый старик,
Появленьем своим в замешательство ввергнувши,
Встретить снова его уже не ожидал.
И, вконец осерчав, настроеньем померкнувши
За наглейший обман, сей же час, отчитал.
Дед задёргал лицом, перепаханным оспою,
В оправданье невнятно и пространно хрипел
Об осеннем склерозе и о памяти постной,
Извинялся, божился, и задобрить хотел,
Самогона достал из подвала вонючего,
О проблемах своих суетливо плетёт,
Валит закусь на стол, и твердит он заученно,
Что к селенью меня утром сам проведёт.
Фруктов, ягод поел, пить не стал – не до этого,
Дед взревел в возмущении, за невежество счёл.
Я гляжу на него, в хлам пальтишки одетого,
И отчётливо слышится гул, жужжание пчёл.
Может быть, им в подполье ульи шумные держатся?
Но вопрос сей ему, промолчав, не задал.
Дед просёк, взгляд его уж осколками режется,
И зрачками меня на клочки изодрал.
Он не мог ожидать, что от пойла откажется
Путник этот заманенный, рассыпая каприз?
И в хибаре гнилой ночевать не отважится,
А в машину пойдёт, недоверчивый лис?
Выплыл из-за стола я с головокружением,
Будто мне на макушку пал железобетон,
Да к двери повернул уловимым движением,
Но как вкопанный встал, сиплый выдавив стон.
Вынул резко старик руки-лапы кинжалами,
Взгромоздился на стул, чудом не воспарил,
В меня целя глаза с ядовитыми жалами.
Пальтецо развязав, с воплем диким раскрыл,
Обнажив торс сухой, с почерневшею дыркою
Вместо ямки пупа, с мячик величиной.
И из чрева, жужжа, кровопийцею зыркая,
Лезет изголодавшаяся пчела за пчелой,
Гогоча монстром, дед, ульем напрочь свихнувшимся,
Ярко-ярко сверкнул охрой венистых глаз.
К заскорузлой стене я прилип, изогнувшийся,
Против воли глядя внутрь, в проторенный лаз,
Воспалённый мой мозг, смрадом-дрелью просверленный
Студнем дрогнул просаленным. Заковал холодок.
Выпуская на пир насекомых уверенно,
Как послушных детей, умилялся дедок.
Раздражённо гудят, в рой большой собираются,
Бьюсь я в дверку плечом. Чёрт! Она – заперта!
Да ко мне в тот же миг тучею устремляются,
Дед слюной изошёл, желчью льёт изо рта.
Я метнулся в окно, удирая от братии,
С треском вышиб собой рамы кус со стеклом,
Улетая в аффект, изрыгая проклятия,
И под вяз кривобокий повалился мешком.
Поднимаюсь. Живой. Ноги чую пружинами,
И к уазику бодро, но с одышкой помчал.
Вся округа усеяна разных марок машинами,
Как я их, непонятно, раньше не замечал.
Добегаю, сажусь, дверцей – хлоп! лихорадочно,
Градом пота прошибло, ужас взял на измор,
Зажимает в кулак здравомыслье загадочным,
Оживить попытался привереду-мотор,
Но он только чихает, после – боровом хрюкает,
А затем, будто лошадью, тяжело засопел.
Я шиплю, негодуя, и в сидение стукаю.
Вдруг сигнал, дрёму вея, отрезвляя, запел,
Я проснулся. Клаксон взвыл сиреною звонкою,
И затёкшую руку я с баранки убрал.
Шрам на лбу от руля бороздой вьётся тонкою.
Это что же?! Так значит, сном младенца я спал?!
Рассвело уж почти, лес укутался дымкою,
Стрекача от сигнала дал пугливый кабан.
Продолжал я сидеть так, с баранкой в обнимку –
Думы, дружно сцепившись, танцевали канкан.
С облегченьем вдыхал кислород полной грудию.
Развернувшись, обратно ехал и не ворчал.
Я покинул сей лес уже где-то к полудню,
Но той пасеки с дедом больше не повстречал.
