Когда мне выпал жребий мотылька
лететь на безответное сиянье
и ночь была чернее сапога,
и смерть не вызывала привыканья
тогда во мне слились в протуберанц
и содержание и форма,
и стал я двуедин, как Розенкранц
и Гильденстерн во время шторма,
и я увидел красную юлу
на самом дне могильной ямы,
и мальчика, и дом наш на углу,
и в розовой гостиной – маму,
наклон ее красивой головы
к трюмо, и долгий взгляд за амальгаму,
где Розенкранц и Гильденстерн мертвы
и им смешно, что губы красит мама.
