Я должен описать не дом, но часть его,
и как бы путь к нему, ведущий в гору.
Дом на песке, в раю, - а, может быть, изволь -
дом знавший, как воспеть замки, запоры.
Дом нас любивший. Позже из прибрежных вод
он взял лишь цвет, оттенок мельхиора.
Дом на горе. Гора, как дом. Гора не спит.
Сверчки, прибой, дыханье знойной мяты.
Из окон двух сочится пар. И тёмный скит
отбрасывает тени по две к ряду.
Но если первая, как жар печной струит,
то кажется, что тень вторая смята.
И думаешь, что виноват во всём прибой.
Не только с рёвом сор прибрежный лощит.
Но и вершит в ветвях ольшаника разбой.
И каждый куст ужмёт и прополощет.
И до теней добравшись, смоет их волной.
Хоть тень сама уже в волненье ропщет.
Ну а пока что – Дом... Тропа к нему крута.
В недосягаемость его возводит.
Направо, кверху, каменистая гряда,
а слева – в океан она нисходит,
и всё здесь сшито из какого-то рядна,
как будто свет предметы все обходит.
И, жмётся к берегу прилива татарва,
а я застыл, и всем загривком чую,
что нету тьмы, покуда взгляд не оторвал
от дома на горе, куда бреду я,
но, может быть, уже под морем покрывал
я вздрогну, если вспомню мглу густую.
Сомкнётся тьма. Сомкнётся каждый тёмный лаз.
Сомкнётся тьма и путника отринет.
Сомкнёт уста. Глаза сомкнёт. Хотя бы раз
душа свой дом со стороны увидит,
и возносясь над телом, в самый скорбный час,
она безгласная весь мир окликнет.
А это - ветер спит в гнездовья чёрных луж,
А это - росы обратились в россыпь.
Как будто знаешь, где свивался в кольца уж,
а по весне - жужжали в листьях осы,
и тот же ветер треплет блеклую листву
и в плавнях тёмных проступила просинь.
И вот стоишь, и жадно озираешь дом…
А память, память во все дыры хлещет!
И прозябает тень, сроднясь с большим кустом.
И, как обычно, тень сильнее вещи.
Но если б знал ещё, что скрыто за окном,
то этот сон мог показаться вещим.
2оо9
