Сегодня можно писать без рифмы, да только к черту оно все надо.
Намного проще без этой глупой натужной мелочи вроде ритма.
Привычней будет ползти наощупь в сырую слякоть родного ада.
Не знаю. Верю. Не верю. Знаю. О боже, что это? Это рифма!
Сегодня можно молчать и думать о том, чего никогда не выйдет.
О том, что все как и в прошлой жизни: опять небрит и опять толстею.
Больная осень колючим ветром стучится в окна и хочет видеть,
как я из детского пластилина леплю волшебную Галатею.
А я леплю. Даже нет - рисую. Рисую Люси в алмазном небе
(её убила вчера волчанка, и доктор Хаус не смог помочь ей).
Ей по колено Нью-Йорк и Лондон, она уходит в цветные степи,
её движения так нелепы и тем прекрасны. И этой ночью
я - папа Карло; моей Мальвине я крашу волосы в ярко-рыжий,
читаю сказки, целую в шею, вливаю в губы живую воду.
Пытаюсь нервно придумать имя моей Лолите с лицом Лауры.
Она – моя, и она – живая. И завтра утром она проснется.
И завтра утром она проснется; я сам придумал, что ей приснится.
Она увидит зеленый город, который можно раскрасить в желтый.
Там Джонни Деппы в цветных одеждах летят на мыльном воздушном шаре,
и белоснежно-огромный Элвис поет ей песни губами Бога.
Смотри, чувак, я пишу без рифмы! Скажи, ведь круто? Конечно, круто!
Она увидит, она оценит, она подумает: "Он как Бродский".
Лишь скромно кланяюсь: я - не Бродский. Я Юлий Цезарь. Я вижу Брута!
Одна секунда - и вдруг мой голос скрипит, как в детстве скрипели доски.
Сегодня можно писать без рифмы. Хотя и вовсе писать не надо.
Сегодня лучше молчать и думать, искать свой домик на Яндекс-картах
и по привычке ползти наощупь в сырую слякоть родного ада.
Не знаю. Верю. Не верю. Знаю.
Скажи - безумие?
Это Спарта!
