сложно оглядываться назад, если ты так и не понял, кем ты был и кем ты все-таки стал. но приходится, и неизбежно находится что-то такое, что заставляет скривиться и с трудом сглотнуть свое горькое, как раскаленное солнце в июле, нёбо. а потом весь день ходить поникшим, но скорее всего – озлобленным. на себя, а как результат – на всех окружающих, допустивших мою оплошность. на самом деле, только окружающие и остались. уже физически ощущается неумолимое сужение этого чертового круга. и сколько бы раз я из него не выходил, все равно попадаю вновь. начинаю верить в карму, в карикатурную хмурую тучку, нависшую над моей пропащей головой. а как раньше я умел...
стоило увидеть светлый взгляд, почувствовать тепло руки, услышать необходимое слово, как мгновенно в самой моей середине оживали разноцветные бабочки. а ночью мне снился сад. он был полон дивных птиц с острыми золотыми клювами. их бесценный голос лился в мои уши, не отпускал ни ночью, ни днем. и я уже сам почти запел, как вдруг беспросветно запил. птиц поглотила черная дыра моего скукожившегося сознания. эти пустоты меня гипнотизировали. я спал с темнотой. мне захотелось иметь детей. но тучи все сгущались и сгущались надо мной, подчиняясь моей безвольности. мне захотелось быть пораженным молнией. но даже такого рода свет не проникал в мои стены. а только стены и остались. картонные. глухие. бездушные. и, черт возьми, такие навязчивые. я устал от них и стал выходить на улицу.
катался из города в город. карманы пустели, глаза старели, руки слабели. а я так и не знал, где мой дом – где меня ждут. а принять тот факт, что меня никто не ждет, я был не в силах. я вообще был не в силах как-то быть, кроме как так, как не был. и все, что я помню, - поезд, перрон, обои в недозеленый цветок и хрустальный графин с водой. я смотрел на него долго-долго. в одной из дешевых гостиниц то ли города, то ли не. своей кристальной прозрачностью он напоминал мне о черных дырах, которые уже много лет жили в моей голове. я думал о том, что цвет не имеет значения. что незачем раскрашивать карты и отделять красной линей города – все одно. ведь где бы я ни был – везде один. съедаемый этими проклятыми дырами. от одиночества ли, от тоски ли, от глупости ли – какая, к черту, разница?! все – одно. я ненавидел этот графин всем тем, что осталось от моей души, всеми своими дырами, всеми своими запахами, всеми своими тенями.
вдруг лицо мое расслабилось - уголки губ поникли, глаза потухли. теперь мне кажется, что именно в тот момент мои волосы начали седеть. я осознал как я устал. как безмерно я стоскован, как сильно я скован своей затасканной тоской. я рухнул на темно-синий диван и провалился в сон. я не видел сны уже несколько лет. я стоял посреди выжженного поля, а в небе летали мои золотоклювые птицы. я помахал им рукой, а потом испугался их приближения. что я им скажу? как оправдаюсь? я не знал. но постепенно страх отступал, сменяясь запредельной радостью: они вернулись, они меня не покинули. наконец я почувствовал в ухе знакомый перезвон. они извинялись. они просили прощения за то, что я родился не в свое время.
