Осёдланные стулья – два коня,
лицом к лицу, стоявшие с рождения.
Как мы с тобой - одной цепочки звенья...
Но непрерывность эта – западня.
***
По пояс в траве, а в лице – зеркала...
Напрасно, мой друг, я тебя берегла.
Но как обречённо, нелепо, слова – несчастны…
Так ты уходил, по тропинке льняной.
Я думала - прожито… Боже ты мой!
Светает. /А в детских салазках -
молочная кожа, да шапка на лоб…/
Что было во мне - за калитку ушло...
Сквозь ливней седеющий волос,
карабкались годы наверх, по пятам,
мой друг, за тобой. Я тогда, сорвала
как тот одуванчик - свой голос.
А где-то, в зовущее жерло текло
то слово, что скулы однажды свело.
Но жестом простым и привычным,
какая-то женщина /с виду – не я/,
плеснула во двор молока… Колея
глубокая, друг мой, святая твоя, обычной -
не станет. Не смеет! Моли - не моли -
темнеет, а босые ноги в пыли,
врастающей внутрь, неизбывной...
Брели так упрямо, по-детски, назад.
А с виду, здесь - мама, рукой наугад
откинута прядь… Постарели глаза - у сына.
Но лето взлетело! А мы - вместе с ним.
Мой долгий полёт был тобою храним,
в большом и торжественном небе -
земля отражалась…Волос, без конца
прозрачные струи касались лица...
Но кто-то незримый, рукою отца -
протягивал гребень…