Это было зимой, когда мысли комом вставали в горле.
Машинист заснул и насмерть замёрз на своём престоле,
отчего наш поезд, как крейсер «Аврора», встал на вечном причале.
«Сто семнадцатый, это диспетчер. Почему замолчали?
Дайте ответ!» Не даёт ответа. Пусто в штабном вагоне.
Начальник поезда в синем тулупе побрёл куда-то по перегону
и сгинул. Состав стоит на пути посреди бесконечного поля.
Мечутся проводники. Пассажиры ропщут: «Доколе?!»
Купейные всадники и плебеи плацкарты сошлись в едином протесте,
только нет Катилины, которого было бы можно повесить...
...Я скрылся от криков в тамбуре, где на январских стёклах —
вечная мерзлота с проталинами от тёплых
прикосновений; угли в топке, словно свечи пред аналоем.
Сердце ухнуло вниз и вернулось с тупою иглою,
когда проводник с сигаретой сказал мне: «Уходите, пока не поздно.
Уголь скоро погаснет, и тогда мы тоже замёрзнем».
Я вернулся в купе за курткой, открыл окно и выпал наружу,
в молочную муть, бледный сумрак, зубастую стужу.
Не помню, как долго я шёл, задыхаясь, в сугробах по пояс,
но когда оглянулся — увидел всё тот же проклятый поезд.
Он стоял, заметённый снегом, и подмигивал мне огнями,
точно хотел сказать: «Оставайся с нами»...
Я проснулся в рубашке, промокшей от кислого пота.
За окном объявили, что поезд из Конотопа
прибыл к третьей платформе, выход в город через туннели.
По стеклу барабанил дождь; на перроне горели
ртутные фонари. В их неуютном свете
я долго не мог понять, на каком же я свете,
что я — уже волна или ещё частица,
которой можно упасть на подушку и снова забыться.
