……………………..Горацио! Я умираю – торжествует
……………………..Над Духом, над моим, могущественный Яд!
…………………………………………………………..Шекспир
Сейчас пишу большую работу "Шекспир в респекте к тоталитарным школам перевода": отрывок из неё:
Но в настоящее же время свобода восторжествовала…
Может, пришло время открывать Байрона и Шекспира вне тоталитарных шор респекта?
Но не тут то было!
Респект жив и будет жить!
Он живет в тоталитарных школах псевдо перевода, благословленных быть «лучшими» в мире, товарищами Лениным – Бланк и Троцким – Бронштейном.
Не благословленных, посадили на корабль и они поплыли…
Кому быть и не быть гениальными переводчиками этих школ лично решил товарищ Сталин – Швили…
Тех, кто не проявлял должного респекта к бундовско – уголовному режиму отщепенцев народа израильевого, в лагеря, как Осипа Мандельштама…
Но псевдоперевод – пересказ поэтизированного вымысла надо было обосновать…
Желающих стать докторами тоталитарной критики нашлись, хоть отбавляй…
А кому неохота к тоталитарному корыту протолкнуться…
И что же они обосновали?
1. Подобно не переводить первоисточники, а пересказывать – о текстах первоисточников сказки рассказывать. Это они назвали «художественным переводом». Чтобы переводы, по содержанию, правильными были.
2. Главное в переводе не воспроизведение смысла и метафорических образов первоисточника, о которых Лорка говорил, что они связывают противолежащие миры одним скачком воображения, а воспроизведение ритмики ямбизма и хореизма. И, если в первоисточнике 10 слогов, а смысл и образы требуют 15 слогов в переводе, то, будь добр, в десять уложиться, смысл и образность первоисточника никому не нужны. Из них, крамола всяческая может в перевод проскользнуть. А так, как «художественный» пересказ, хоть чем-то должен быть подобен первоисточнику, то делать его надо похожим по количеству слогов, для «узнаваемости».
3. Перевод, в поэтическом дискуре, может быть выше первоисточника.
Целую лженауку придумали. Академик Потебня даже закон, не доказал, как принято для законов, а обосновал: «закон, по которому нередко переведенное выше переводимого. По Потебне, переходя на другой язык, мы, словно поезд, переходим на другую колею, мыслим иначе». (См. ниже P.S. к прологу: Комментарий автора 2) Он всегда помнил о бронепоезде, стоящем на запасном пути. Премий сталинских и тоталитарно-государственных понахватали. У корыта её кормились и до сих пор кормятся. И от этого корыта их не скоро отгонишь. Они и сегодня, даже мёртвые, респектабельные оценщики деяний поэтических. РЕСПЕКТАБЕЛЬНЫЕ – это ТЕ, на КОТОРЫХ с РЕСПЕКТОМ глядят. Члены всевозможных редакционных коллегий и союзов, а мёртвые – почётные ЧЛЕНЫ! Они, как «чукчи», не писатели, а «читатели».
И, потому, сами трёх слов в поэтический образ связать не могут!
Но всех поучают, как надобно переводить и как не надобно!
Вот, «слабые» переводчики их и слушаются, а как без респекта к ним: они же «академики»! И идут, как бараны, за пастухами…
Этот феномен можно назвать: переводческим респектным баранизмом.
Против этого робко выступил Чуковский, но его быстро опустили на место, и он
отправился писать "Тараканище"... навсегда...
1. Душа моя как мрак. Ох! Арфы струны тронь скорей –
Еще могу я слышать их ручей;
Позволь по ним нежнейшим пальцам пробежать своим,
Рождая шепот тающий – он не доступен слуху
И, если сердце для надежды дорогой не глухо,
Звук этот будет чаровать меня и в преть и снова петь;
И, если глубина вот этих глаз скрывает слезы,
Дай волю им пролиться – прекратится сожженье мозга …
2. Но напряженье было дико и бездонно –
Былою радостью не позволяло нотам плыть.
И говорил я, менестрель, заплачу я невольно,
Иначе сердца тяжести желанья вспышкой быть;
И для того, что вскормлено невиданной печалью –
В бессоннице молчанья долгой – боль.
И, осознав наихудшее, ты разорвешься – знаю.
Однажды – иль отдашься песне вновь …
Лорд и повелитель Муз
Джорж Гордон Байрон
http://www.stihi.ru/2007/05/11-1991
1. My soul is dark – Oh! quickly string
The harp I yet can brook to hear;
And let thy gentle fingers fling
Its melting murmur o’er mine ear.
If in this heart a hope be dear,
That sound shall charm it forth again:
If in these eyes there lurk a tear,
‘Twill flow, and cease to burn my brain.
2. But bid the strain be wild and deep,
Nor let thy notes of joy be first:
I tell thee, minstrel, I must weep,
Or else this heavy heart will burst;
For it had been by sorrow nursed,
And ached in sleepless silence long;
And now ‘tis doomed to know the worst,
And break at once – or yield to song.
