Как снаряд, запущенный во вчера, летит наша память в «глухую темноту» детства. Летит, кажется, со световой скоростью, всё отдаляясь от нашего сегодняшнего «завтра», удаляясь уже совсем в неземные, космические потёмки. Эдакий заблудший человеческий спутник, о черноте и холоде вокруг которого и подумать страшно.
Но на краю Эйкумены, «где душа не бывала живая», все-таки еще не захлопнулась узенькая полоска реликтового излучения, время от времени доносящая до нас запахи, свет и голоса детства.
Импульсы такого странного и волнующего действа памяти мы чаще всего испытываем на сломе времен года. Через «леденящее пространство, бессмысленную бездну пустоты» внезапно жалят сладко и больно тебя последние сигналы того самого, заблудшего…
И внезапный напор летнего тепла посреди апрельского вечера ошеломит тебя, принудит остановиться и пронзительно, «до судорги щек», направить всё напряжение сердца к краю этой все расширяющейся Эйкумены. А потом… растерянно, мучительно осознавать неуловимость нахлынувшего на тебя. Невозможность организовать его в нечто плотное, весомое. Как будто вас обдало крепкой морской волной. Реликтовые частицы ожгли дорогим и далеким и тут же забрали их в свое бесконечное путешествие в пространстве.
Но это уж совсем близко от световой щели, где мы обнаружились из вечности. А если отступить от края, то «глухая темнота» постепенно осветляется и видится веселым колесом, мальчишкой, «ясноглазой памятью».
Реликтовые ископаемые ее зазвучат «рассыпанной мелко» музыкой, суставы приобретают гибкость, пустоцвет предстает зеленым «торопливым облаком».
Своей пытливостью к детали, к медленному захвату зрением сущего, глубИнной временной перспективой, проживанием кадра «Негибкая ветка» напомнила мне лучшие эпизоды фильма Андрея Тарковского «Зеркало». (Взгляд ребенка погружен с неповторимой больше уже никогда силой не в космос, а в микромир. Он выбирает для «продления во времени нас» скорее муравья, разлитый чай для которого представляется океаном, а сахар – своеобразной Сахарой. И вновь Мария безупречно точна в определении пространственного мироощущения ребенка, «когда деревья были большими».) Та же основательность каждого фрагмента, несуетность, холодящая глубина, как будто и режиссер, и поэтесса угадали то, что было, казалось бы, навсегда утрачено твоей памятью. И ты снова видишь, как медленно высыхают капельки влаги на отполированной руками бледно-желтой деревянной крышке старенького «Рекорда», как малахитово светится настройка проигрывателя, как совсем по-соловьиному булькает, переливается радиоволна…
На далеко отстоящих краях параболы стихотворения свет и тень. Парабола содержательно стремится замкнуться в окружность, потому как и неотъемлемое свойство памяти – рождение и смерть. Чуть странен такой взгляд для «тридцатой жизни», но необыкновенно глубок.
Но всё в глубине закругляющееся смысловой параболы живет веселыми образами, обнаруживает оптимизм и молодость автора.
Венчает блестящую образность стихотворения сказанное вслед за великими о «царственном слове»: «Всё достойно быть сказанным – слово ценней тишины,
продлевая во времени нас». И, акцентируя смысловой центр, поэтесса повторяет: «Все достойно быть сказанным».
Мария Маркова из тех поэтов, которым удается «уцелеть в перестрелке» с беспощадным временем, сохранив для себя и для нас «музыку» единственных для каждого милых и много говорящих подробностей. Ее муравей «воплощается в собратьях» уже нашей памяти, печально и радостно призывая их из «родительского сумрака», «пазухи лет».
Спасибо ей за это.
Учитель Николай 05.05.2011 11:27 •
Заявить о нарушении правил
