Реферат
Натали Никифоровой
Есть речи - значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно.
Как полны их звуки
Безумством желанья!
В них слезы разлуки,
В них трепет свиданья.
Не встретит ответа
Средь шума мирского
Из пламя и света
Рожденное слово;
Но в храме, средь боя
И где я ни буду,
Услышав, его я
Узнаю повсюду.
Не кончив молитвы,
На звук тот отвечу,
И брошусь из битвы
Ему я навстречу.
(М.Ю.Лермонтов)
Вот как описывает Лермонтова Н.С.Мартынов:
«В 18<32> году поступил юнкером в лейб-гусары, в эскадрон гвардейских юнкеров, М. Ю. Лермонтов. Наружность его была весьма невзрачна; маленький ростом, кривоногий, с большой головой, с непомерно широким туловищем, но вместе с тем весьма ловкий в физических упражнениях и с сильно развитыми мышцами. Лицо его было довольно приятное. Обыкновенное выражение глаз в покое несколько томное; но как скоро он воодушевлялся какими-нибудь проказами или школьничеством, глаза эти начинали бегать с такой быстротой, что одни белки оставались на месте, зрачки же передвигались справа налево с одного на другого, и эта безостановочная работа производилась иногда по нескольку минут сряду. Ничего подобного я у других людей не видал. Свои глаза устанут гоняться за его взглядом, который ни на секунду не останавливался ни на одном предмете. Чтобы дать хотя приблизительное понятие об общем впечатлении этого неуловимого взгляда, сравнить его можно только с механикой на картинах волшебного фонаря, где таким образом передвигаются глаза у зверей. Волосы у него были темные, но довольно редкие, с светлой прядью немного повыше лба, виски и лоб весьма открытые, зубы превосходные — белые и ровные, как жемчуг. Как я уже говорил, он был ловок в физических упражнениях, крепко сидел на лошади; но, как в наше время преимущественно обращали внимание на посадку, а он был сложен дурно, не мог быть красив на лошади, поэтому он никогда за хорошего ездока в школе не слыл, и на ординарцы его не посылали1. Если я вхожу в эти подробности, то единственно потому, чтобы объяснить, как смотрело на него наше ближайшее начальство, то есть эскадронный командир. К числу физических упражнений следует также отнести маршировку, танцы и фехтование (гимнастике у нас тогда не учили). По пешему фронту Лермонтов был очень плох: те же причины, как и в конном строю, но еще усугубленные, потому что пешком его фигура еще менее выносила критику. Эскадронный командир сильно нападал на него за пеший фронт, хотя он тут ни в чем виноват не был.
Странное обстоятельство, которое я припоминаю только теперь.
По пятницам у нас учили фехтованию; класс этот был обязательным для всех юнкеров, и оставлялось на выбор каждому рапира или эспадрон. Сколько я ни пробовал драться на рапирах, никакого толку из этого не выходило, потому что я был чрезвычайно щекотлив, и в то время как противник меня колет, я хохочу и держусь за живот. Я гораздо охотнее дрался на саблях. В числе моих товарищей только двое умели и любили, так же как я, это занятие: то были гродненский гусар Моллер и Лермонтов. В каждую пятницу мы сходились на ратоборство, и эти полутеатральные представления привлекали много публики из товарищей, потому что борьба на эспадронах всегда оживленнее, красивее и занимательнее неприметных для глаз эволюций рапиры. Танцевал он ловко и хорошо.
Умственное развитие его было настолько выше других товарищей, что и параллели между ними провести невозможно. Он поступил в школу уже человеком, много читал, много передумал; тогда как другие еще вглядывались в жизнь, он уже изучил ее со всех сторон; годами он был не старше других, но опытом и воззрением на людей далеко оставлял их за собой. В числе товарищей его был Василий Вонлярлярский, человек тоже поживший, окончивший курс в университете и потом не знаю вследствие каких обстоятельств добровольно променявший полнейшую свободу на затворническую жизнь в юнкерской школе. В эпоху, мною описываемую, ему было уже двадцать два или двадцать три года. Эти два человека, как и должно было ожидать, сблизились. В рекреационное время их всегда можно было застать вместе. Лярский, ленивейшее создание в целом мире (как герой «Женитьбы» у Гоголя), большую часть дня лежал с расстегнутой курткой на кровати. Он лежал бы и раздетый, но дисциплина этого не позволяла.
Из наук Лермонтов с особенным рвением занимался русской словесностью и историей. Вообще он имел способности весьма хорошие, но с любовью он относился только к этим двум предметам. Курс в юнкерской школе для получения офицерского звания был положен двухлетний, но вряд ли из этих двух лет ему довелось провести с нами полных шесть месяцев. <...> «1
Описание внешности Лермонтова у разных людей, которым довелось встречаться с ним, очень разнятся. И портреты, написанные разными художниками, порой сильно отличаются друг от друга.
Всматриваясь в изображения Лермонтова, мы понимаем, что художники старательно пытались передать выражение глаз. И чувствуем, что взгляд не уловлен. При этом — портреты все разные. Если пушкинские как бы дополняют друг друга, то лермонтовские один другому противоречат. Правда, А. С. Пушкина писали великолепные портретисты—О. А. Кипренский, В. А. Тропинин, П. Ф. Соколов. Пушкина лепил И. П. Витали. Лермонтовские портреты принадлежат художникам не столь знаменитым — П. Е. Заболотскому, А. И. Клюндеру, К. А. Горбунову, способным, однако, передать характерные черты, а тем более сходство. Но, несмотря на все их старания, они не сумели схватить жизнь лица, оказались бессильны в передаче духовного облика Лермонтова, ибо в этих изображениях нет главного — нет поэта! И, пожалуй, наиболее убедительны из бесспорных портретов Лермонтова — беглый рисунок Д. П. Палена (Лермонтов в профиль, в смятой фуражке) и акварельный автопортрет; Лермонтов на фоне Кавказских гор, в бурке, с кинжалом на поясе, с огромными печально-взволнованными глазами. Два эти портрета представляются нам похожими более других потому, что они внутренне чем-то сходны между собой и при этом гармонируют с поэзией Лермонтоваё.
Дело, видимо, не в портретистах, а в неуловимых чертах поэта. Они ускользали не только от кисти художников, но и от описаний мемуаристов. И если мы обратимся к воспоминаниям о Лермонтове, то сразу же обнаружим, что люди, знавшие его лично, в представлении о его внешности совершенно расходятся между собой. Одних поражали большие глаза поэта, другие запомнили выразительное лицо с необыкновенно быстрыми маленькими глазами. Глаза маленькие и быстрые? Нет! Ивану Сергеевичу Тургеневу они кажутся большими и неподвижными: "Задумчивой презрительностью и страстью веяло от его смуглого лица, от его больших неподвижно-темных глаз". Но один из юных почитателей Лермонтова, которому посчастливилось познакомиться с поэтом в последний год его жизни, был поражен: "То были скорее длинные щели, а не глаза, — пишет он, — щели, полные злости и ума". На этого мальчика неизгладимое впечатление произвела внешность Лермонтова: огромная голова, широкий, но не высокий лоб, выдающиеся скулы, лицо коротенькое, оканчивавшееся узким подбородком, желтоватое, нос вздернутый, фыркающий ноздрями, реденькие усики, коротко остриженные волосы. И — сардоническая улыбка... А один из приятелей Лермонтова пишет о милом выражении лица. Один говорит: "широкий, но не высокий лоб", другой: "необыкновенно высокий лоб". И снова: "большие глаза". И опять возражение: нет, "глаза небольшие, калмыцкие, но живые, с огнем, выразительные". И решительно все стремятся передать непостижимую силу взгляда: "огненные глаза", "черные, как уголь", "с двумя углями вместо глаз". По одним воспоминаниям, глаза Лермонтова "сверкали мрачным огнем", другой мемуарист запомнил его с "пламенными, но грустными по выражению глазами", смотревшими на него "приветливо, с душевной теплотой". 3
Чем усерднее вчитываемся мы в дошедшие до нас строки воспоминаний, тем более убеждаемся, что Лермонтов действительно был разным и непохожим — среди беспощадного к нему света и в кругу задушевных друзей, на людях и в одиночестве, в сражении и в петербургской гостиной, в момент поэтического вдохновения и на гусарской пирушке. Это можно сказать про каждого, но у Лермонтова грани характера были очерчены особенно резко, и мало кто возбуждал о себе столько разноречивых толков. Одни воспоминания о нем надобно читать, понимая буквально, другие — угадывая в описаниях, казалось бы, объективных, бессильную злобу и стремление дискредитировать если не поэзию, то хотя бы поэта — человека иного образа мыслей и нравственных представлений, разрушавшего общепринятую условность и весь этикет лицемерного великосветского общества и поставившего себе целью говорить одну только беспощадную правду. Такие мемуары приходится читать, угадывая под личиной беспристрастных свидетелей непримиримых врагов. 2
Н. П. Раевский, офицер, встречавший Лермонтова в кругу пятигорской молодежи летом 1841 года, рассказывал: "Любили мы его все. У многих сложился такой взгляд, что у него был тяжелый, придирчивый характер. Ну, так это неправда; знать только нужно было, с какой стороны подойти... Пошлости, к которой он был необыкновенно чуток, в людях не терпел, но с людьми простыми и искренними и сам был прост и ласков".
"Он был вообще не любим в кругу своих знакомых в гвардии и в петербургских салонах". Это прямо противоположное утверждение принадлежит князю Васильчикову, секунданту на последней — роковой — дуэли с Мартыновым.
"Все плакали, как малые дети", — рассказывал тот же Раевский, вспоминая час, когда тело поэта было доставлено в Пятигорск.
"Вы думаете, все тогда плакали? — с раздражением говорил много лет спустя священник Эрастов, отказавшийся хоронить Лермонтова. — ...Все радовались".
И сколько ни будете читать воспоминаний о Лермонтове, более, чем о поэте, они будут говорить вам об отношении к нему мемуаристов. Кому из них верить, если даже и декабрист Н. И. Лорер оставил недоброжелательную запись о нем?
Добрый характер, любящее сердце, способность увлекаться — вот каким он был и каким навсегда остался в отношениях с друзьями. Он не изменял им, не забывал их. И, обращаясь к умершему декабристу-поэту Александру Одоевскому, с которым встретился на Кавказе, писал:
Мир сердцу твоему, мой милый Саша!
Покрытое землей чужих полей,
Пусть тихо спит оно, как дружба наша
В немом кладбище памяти моей!
И, посвящая "Демона" женщине, которая не дождалась его, он обращался к ней с горьким упреком:
Я кончил, и в груди невольное сомненье:
Займет ли вновь тебя давно знакомый звук,
Стихов неведомых задумчивое пенье,
Тебя, забывчивый, но незабвенный друг? Другом поэта был и тот, кто помог ему распространить стихи на смерть Пушкина, и та, что одною из первых угадала в нем великий талант. И кавказский кинжал — символ вольности — он считал своим другом, и сражающийся Кавказ, что олицетворял в представлении Лермонтова отвагу, честь, благородство, стремление к свободе.
Лермонтов не умел и не хотел скрывать свои мысли, маскировать чувства. Уроки Марии Лопухиной впрок не пошли. Он оставался доверчивым и неосторожным. И больше, чем открытая злоба врагов, его ранила ядовитая клевета друзей, в которых он ошибался.
Кого любил Лермонтов?
В его жизни было много женщин, и он воспевал их в своих стихах. В своей жизни М. Ю. Лермонтов испытывал сильные чувства к нескольким женщинам. Кто же они — вдохновительницы и мучительницы поэта? Это Лопухина В. А., Сушкова Е. А., Щербатова М. А. и Быховец Е. Г.
Будучи студентом, Лермонтов, был влюблен в Вареньку Лопухину. Чувство Лермонтова было к ней безотчетно, но истинно и сильно, он сохранил его до самой смерти. Родные выдали Вареньку за богатого и ничтожного человека Бахметьева. Может быть, она любила мужа, была верной женой, хорошей матерью, но она никогда не могла забыть Лермонтова, как и он её. Лопухина пережила поэта, но его смерть была для нее сильным потрясением, от которого она не смогла оправиться.
Екатерина Александровна Сушкова, заставившая юного Лермонтова испытать всю жестокость неразделенной любви, похожей на обман, родилась 18 марта 1812 года в Симбирске. Е.А.Сушкова обращалась с М.Ю. Лермонтовым как с мальчиком, но отдавала должное его уму. Она искала удачного замужества, но Лермонтов в качестве жениха её не привлекал: слишком юн. Сушкова подсмеивалась над Мишелем, как его звали друзья и близкие. А он спорил с ней до слез, доказывая свою правоту. Свои первые стихи Лермонтов посвящает, конечно, Екатерине Александровне. Стихотворение «Нищий» было написано Лермонтовым после того, как он увидел слепого нищего, над которым подшучивала молодежь, кладя вместо денег камушки. В этом стихотворении юный поэт сравнивает себя с нищим, а Сушкову с молодежью, которая обманывает бедного нищего.
Неразделенная любовь к Екатерине Сушковой породила в сердце Лермонтова жажду мести. Спустя годы после их первой встречи, Лермонтову-гусару и уже известному поэту ничего не стоило заполонить сердце когда-то насмешливой красавицы, расстроить её брак с Лопухиным. Лермонтов принял такую форму обращения к Сушковой, что она немедленно была скомпрометирована в глазах «света», попав в положение смешной героини неудавшегося романа. Лермонтову оставалось окончательно порвать с Сушковой — и он написал на её имя анонимное письмо с предупреждением против себя самого, направил письмо в руки родственников несчастной девицы и, по его словам, произвёл «гром и молнию». Потом, при встрече с жертвой, он разыграл роль изумлённого, огорчённого рыцаря, а в последнем объяснении прямо заявил, что он её не любит и, кажется, никогда не любил. Все это, кроме сцены разлуки, рассказано самим Лермонтовым в письме к Верещагиной, причём он видит лишь «весёлую сторону истории». Только печальным наследством юнкерского воспитания и стремлением создать себе «пьедестал» в «свете» можно объяснить эту единственную тёмную страницу в биографии Лермонтова.
Еще одной возлюбленной Лермонтова была Щербакова. Она была высокая, тонкая, с бронзовым блеском в волосах. Зимой 1839 г. поэт был сильно заинтересован этой молодой вдовой. Любила ли она его, он не знал. Но он, если бы мог, подарил ей всю землю. Вся теплота любви сосредоточилась в нем одном. Лермонтов говорил Щербатовой: «Мне грустно, что я вас люблю, и знаю, что за этот легкий день нам придется дорого рассчитаться».
Последней женщиной в жизни Лермонтова стала Е.Г.Быховец. Бронзовый цвет лица и черные очи... Она имела много поклонников из окружения Лермонтова. Они встретились, после разлуки, прямо в день его дуэли, последней дуэли в его жизни. Быховец говорила, что Лермонтов не любил танцевать, но был очень весел. Веселился он со всеми, но с ней всегда был грустен, только с ней Лермонтов был настоящим. Быховец была с ним в день его смерти, прожила с ним последний день в его
Вот что пишет сам поэт:
<3.> Записка 1830 года, 8 июля. Ночь
Кто мне поверит, что я знал уже любовь, имея 10 лет от роду?
Мы были большим семейством на водах Кавказских: бабушка, тетушки, кузины. — К моим кузинам приходила одна дама с дочерью, девочкой лет 9. Я ее видел там. Я не помню, хороша собою была она или нет. Но ее образ и теперь еще хранится в голове моей; он мне любезен, сам не знаю почему. — Один раз, я помню, я вбежал в комнату: она была тут и играла с кузиною в куклы: мое сердце затрепетало, ноги подкосились. — Я тогда ни об чем еще не имел понятия, тем не менее это была страсть, сильная, хотя ребяческая: это была истинная любовь: с тех пор я еще не любил так. О! сия минута первого беспокойства страстей до могилы будет терзать мой ум! — И так рано!.. Надо мной смеялись и дразнили, ибо примечали волнение в лице. Я плакал потихоньку без причины, желал ее видеть;
а когда она приходила, я не хотел или стыдился войти в комнату. — Я не хотел говорить об ней и убегал, слыша ее названье (теперь я забыл его), как бы страшась, чтоб биение сердца и дрожащий голос не объяснил другим тайну, непонятную для меня самого. — Я не знаю, кто была она, откуда, и поныне, мне неловко как-то спросить об этом: может быть, спросят и меня, как я помню, когда они позабыли; или тогда эти люди, внимая мой рассказ, подумают, что я брежу; не поверят ее существованью — это было бы мне больно!.. Белокурые волосы, голубые глаза, быстрые, непринужденность — нет; с тех пор я ничего подобного не видал, или это мне кажется, потому что я никогда так не любил, как в тот раз. Горы кавказские для меня священны... И так рано! в 10 лет... о эта загадка, этот потерянный рай до могилы будут терзать мой ум!.. иногда мне странно, и я готов смеяться над этой страстию! — но чаще плакать*.
Женская психология интересовала едва ли не всех русских писателей, женская логика — лишь избранных. Если брать только классиков (не относя к таковым, скажем, Аверченко), то прямые заявления на этот счет можно найти у Тургенева и у Лермонтова. Тургенев устами Пигасова (в “Рудине”, гл. 2) заявляет: “…мужчина может, например, сказать, что дважды два не четыре, а пять или три с половиною, а женщина скажет, что дважды два — стеариновая свечка”. Придирчивый критик заметит, что здесь скорее говорится не о какой-то там женской логике, а о том, что женщина склонна к высказываниям, лежащим вне всякой логики.
Лермонтов демонстрирует более тонкий подход. Устами (а точнее, рукою) Печорина он стремится проанализировать характерные для женской логики структуры рассуждения. Вот запись из журнала Печорина от 11 июня:
Нет ничего парадоксальнее женского ума: <…> порядок доказательств, которым они уничтожают свои предубеждения, очень оригинален; чтобы выучиться их диалектике, надо опрокинуть в уме своем все школьные правила логики. Например, способ обыкновенный:
Этот человек любит меня, но я замужем, следовательно, не должна его любить.
Способ женский:
Я не должна его любить, ибо я замужем; но он меня любит, — следовательно…
Тут несколько точек, ибо рассудок уже ничего не говорит <…>.
Придирчивый критик и тут не найдет того опрокидывания всех правил логики, на которое ссылается Печорин. Скорее, скажет этот критик, здесь вступают в конфликт два силлогизма, нравственный и чувственный, и чувственный побеждает. (Сформулируем оба для ясности. Нравственный силлогизм: замужняя женщина не должна любить никого, кроме своего мужа; он — не мой муж, а я замужем; следовательно, я не должна его любить. Чувственный силлогизм: я люблю того, кто любит меня; он меня любит; следовательно, я его люблю.) Критику мы возразим, что слово следовательно во фразе, избранной Печориным для иллюстрирования женского способа, не вполне уместно после двух предшествующих ему посылок: Я не должна его любить, ибо я замужем и Он меня любит; из этих посылок по правилам обычной логики мало что следует. Кроме того, возразим мы критику, преобладание гедонистического начала, которое прослеживается в печоринском примере, а еще точнее — использование этого начала в качестве важнейшего элемента логической конструкции и есть одна из характерных черт женской логики.
Женские образы в романе Герой нашего времени Женские образы в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» интересны и непохожи один на другой. Лермонтов изображает их удивительно правдоподобными и достоверными. Главный герой романа, Печорин, в дневнике своем пишет о женщинах: «кроме их на свете ничего не любим». Так и есть. Но в «Герое нашего времени» женские характеры автор раскрывает не только посредством изображения любовных переживаний.
Так, образ девушки-контрабандистки вообще не связан с любовной линией романа. Она является олицетворением свободы. Девушка не желает и не умеет подчиняться каким-то законам, решительна и смела. Контрабандистка не задумываясь готова убить Печорина, едва только у нее возникает подозрение, что он может донести коменданту. Жестокость, свойственная людям ее круга, проявляется и в ней. Она не испытывает жалости к слабым: старуха и бедный слепой воспринимаются ею как жертвы. Однако контрабандистке не чуждо ничто человеческое. Она искренне беспокоится о Янко. Но превыше всего девушку интересует только материальное, у нее практически нет духовных запросов. Она похожа на дикого зверя, которого беспокоит только добыча еды и возможность ускользнуть
от опасности.
Образ дочери гор Бэлы очень интересен. Она, подобно контрабандистке, выросла среди природы, привыкла к естественным отношениям между людьми. Однако ее внутренний мир намного более сложен. Она добра, отзывчива, человечна. Бэла горда, в любых ситуациях она не теряет человеческого достоинства. Она готова покориться, называет себя пленницей Печорина. Но пленница не значит раба. Она сама говорит: «Я не раба его». Бэла любит искренне и самозабвенно. Ей чуждо кокетство светских барышень, она не обращает внимание на подарки, ей не важны внешние проявления любви. Она страдает, но страдает молча. Любовь к Печорину не оставляет Бэлу даже в момент смерти. Ее пугает то, что они разной веры. И значит, после смерти не могут встретиться. Бэла перед смертью даже не вспоминает Максима Максимыча, несмотря на то, что он любил ее, как дочь. Для Бэлы любовь к Печорину была важнее всего. И в этом ее счастье и одновременно трагедия.
Однако Бэла не способна понять своего любимого. Она слишком проста и безыскусна для этого. Законы, по которым она привыкла жить, более просты, чем законы высшего общества, к которому принадлежал Печорин. Одна только Вера «проникла во все тайны души» Печорина. У них много общего, однако Вера замужем. Й любовь к Печорину становится преступлением. Письмо Веры к Печорину раскрывает все богатства ее души. Она Гфизнает, что приносит себя в жертву: «Я погибла»; «потеряла все на свете». Любовь оказывается для Веры важнее всего, даже важнее счастья. Впрочем, без любви к Печорину счастье для нее становится невозможным. Вера ничего не просит для себя, она предчувствует близкую смерть. Единственное, о чем она просит своего возлюбленного, так это о том, чтобы память о ней осталась в его сердце.
Конечно, поначалу Вера надеялась на семейное счастье с Печориным. Однако сама натура Печорина противится простым семейным радостям. У него слишком сложный характер, он постоянно находится в поиске цели жизни, поэтому семейное благополучие не привлекает его. Такая позиция была распространена среди современников Печорина. Интересна оценка Герцена такой позиции: «Люди, основывающие все благо своей жизни на семейной жизни, ставят дом на песке — дом этот, как домы на дачах, прекрасны только на время хорошей погоды, потому что любовь — один момент, а не вся жизнь человека».
Именно поэтому Печорин в первую встречу с Верой честно отвечает на вопрос, что не дало ему возможность вступить на путь простого человеческого счастья: «Нет! Я бы не ужился с этой долею! Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце».
В прощальном письме Вера говорит, что поняла всю душевную неустроенность Печорина: «...Никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами, и никто не может быть так истинно несчастлив, как ты...»
Мэри — романтическая девушка, обладающая духовными запросами и привыкшая жить по законам светского общества. Для нее много значат внешние проявления любви. Однако незаурядная натура ее признает, что внешних проявлений недостаточно. Она желает получить более насыщенную и содержательную жизнь, чем это возможно в рамках светского общества. Она стремится к идеалу, однако по-детски наивна и непосредственна. Любовь поначалу кажется ей источником счастья. Однако впоследствии Мэри понимает, как ошибалась. Белинский говорил о Мэри: «В ее направлении есть нечто общее с Грушницким, хотя она и несравненно выше его». Критик, очевидно, имел в виду, что не будь встречи с Печориным, Мэри со временем превратилась бы в обыкновенную светскую даму. И все порывы ее души были бы загублены на корню. Однако встреча с Печориным перевернула всю жизнь юной девушки. Любовь стала серьезным испытанием и одновременно возвысила ее.
Женские образы в романе Лермонтова «Герой нашего времени» помогают читателю лучше понять истинную сущность главного героя и одновременно рассказывают о наиболее ярких женских характерах, которые могли сформироваться среди современниц самого писателя.
Высказвания Лермонтова о женщинах.
Дурак то же, что и старая красавица: его ученость — белила, его начитанность — румяна, а умничанье — кокетство.
Всякая из наших красавиц хочет жить подольше, а ни одна не желает быть старою: как согласовать сии желания? Какая была бы жестокая борьба внутреннего с наружным, если бы не было вас, блаженные румяна, и вас, чудесные фальшивые пукли!
Женщины злы, кричит угрюмый философ; женщины несносны, ворчит легкомысленный юноша; женщины скупы, говорит молодой расточитель; женщины неверны, твердит старый муж... Только одни пылкие, еще не разочарованные любовники уверяют, что женщины сотворены для нашего утешения. Кто в заблуждении?
О дуэли
Настоящей причиной дуэли считают ухаживание Лермонтова за сестрою Мартынова - Натальей и находящуюся в связи с этим "пропажу" известного письма.
Так ли это?
Едва ли подлежит сомнению, что Наталья Соломоновна нравилась Лермонтову, но нет никаких данных утверждать, чтобы родители ее и брат желали этого брака. Напротив, есть основания полагать, что родители не желали этого брака, следовательно, о том, что Николай Мартынов выступил в защиту чести сестры, не может быть и речи по той простой причине, что честь сестры никоим образом не была затронута.
История же "пропажи" письма следующая: 5 октября 1837 г. Николай Мартынов писал отцу в Пятигорск об окончании экспедиции, в которой принимал участие. В этом же письме он благодарил отца за присланные деньги. "Триста рублей, - пишет Мартынов, - которые вы мне послали через Лермонтова, получил, но писем никаких, потому что его обокрали в дороге, и деньги эти, вложенные в письме, также пропали; но он, само собою разумеется, отдал мне свои. Если вы помните содержание вашего письма, то сделайте одолжение - повторите; также и сестер попросите от меня..."
"Вся суть в том, - говорит П. И. Бартенев, - что письма от отца из Пятигорска в экспедицию на этот раз вовсе не было". По словам самого Мартынова, в 1837 г. Лермонтов из Пятигорска, где находилась семья Мартынова, отъезжая в экспедицию {где уже находился Николай Мартынов), взялся доставить пакет, в который Наталья Соломоновна вложила свой пятигорский дневник и письмо к брату. Прежде чем запечатать письмо, она предложила отцу своему - не захочет ли он также написать или приписать. Тот взял пакет и пошел с ним к себе в комнату, но ничего не написал, а только вложил деньги и, запечатав пакет, принес его назад для вручения Лермонтову, которому о деньгах ничего не было сказано. Поэтому, получив в октябре месяце от сына письмо, старик Мартынов удивлен был теми строками, в которых говорится о деньгах. Когда Николай Мартынов по возвращении из экспедиции в первый раз увиделся с отцом своим, тот выразил ему свое подозрение относительно Лермонтова и прибавил: "А я совсем забыл написать на пакете, что вложено 300 руб.". Словом, Мартыновы заподозрили Лермонтова в любопытстве узнать, что о нем пишут... (Прим. Н.Н,)
Подозрение осталось подозрением, но впоследствии, когда Лермонтов преследовал Мартынова насмешками, тот иногда намекал ему о письме, прибегая к таким намекам, чтобы избавиться от его приставаний.
"В объяснении с Лермонтовым по поводу пропажи письма Н. С. Мартынов сказал Л., что отец его не может себе объяснить этой истории, но что он (Н. С.) ответил отцу, что не допускает мысли о нескромности Л., на каковую ни один порядочный человек не способен. Лермонтов впоследствии говорил, что в течение этого объяснения порывался вызвать Н. С. М-ва, чувствуя иронию в его заступничестве, но не находил, к чему придраться.
В Пятигорске жило в то время семейство генерала Верзилина, состоявшее из матери и трех взрослых девиц, из которых Эмилия Александровна особенно отличалась красотою и остроумием. Это был единственный дом в Пятигорске, в котором почти ежедневно собиралась вся изящная молодежь пятигорских посетителей, в числе которых были Лермонтов и Мартынов.
Однажды в самом конце июня на вечере у Верзилиных Лермонтов и Мартынов, как обыкновенно, ухаживали за Эмилией Александровной.
"Я танцевала с Лермонтовым, - пишет она. - К нам присоединился молодой человек, который также отличался злоязычием, и принялись они вдвоем наперебой острить свой язык. Несмотря на мои предостережения, удержать их было трудно. Ничего особенно злого не говорили, но смешного много. Вот тут увидели Мартынова, разговаривающего очень любезно с младшей сестрой моей Надеждой, стоя у рояля, на котором играл кн. Трубецкой. Не выдержал Лермонтов и начал острить на его счет, называя его montagnard аu grand poignard (горец с большим кинжалом (фр.)) (Мартынов носил черкеску и замечательной величины кинжал). Надо же было так случиться, что, когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово poignard раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом; он подошел к нам и голосом, весьма сдержанным, сказал Лермонтову: "Сколько раз просил я вас оставить свои шутки при дамах" - и так быстро отвернулся и отошел прочь, что не дал и опомниться Лермонтову; а на мое замечание: "Язык враг мой" - М. Ю. отвечал спокойно: "Се n'est fieri, demain nous serons bons amis" ("Это ничего, завтра мы опять будем друзьями" (фр.)). Танцы продолжались, и я думала, что тем кончилась вся ссора".
Но этим ссора не кончилась. При выходе из дома Верзилиных Мартынов взял Лермонтова под руку и пошел с ним рядом по бульвару. "Je vous ai prevenu, Lermontow, que je ne souffrirais plus vos sarcasmes dans le monde, et cependant vous recommencez de nouveau" ("Вы знаете, Лермонтов, что я очень долго выносил ваши шутки, продолжающиеся, несмотря на неоднократное мое требование, чтобы вы их прекратили" (фр.)), - сказал Мартынов и добавил по-русски: "Я тебя заставлю перестать". "Но ведь ты знаешь, Мартынов, что я дуэли не боюсь и от нее никогда не откажусь: значит, вместо пустых угроз тебе лучше действовать", - ответил Лермонтов. "Ну, в таком случае завтра у вас будут мои секунданты", - сказал Мартынов и отправился домой, куда пригласил Глебова, которому поручил на другое утро вызвать Лермонтова. На другой день тот сообщил Мартынову, что вызов его принят и что Лермонтов секундантом своим выбрал князя Васильчикова.
Почти в таких же выражениях передает разговор на бульваре и Васильчиков. "Выходя из дома на улицу, - говорит он, - Мартынов подошел к Лермонтову и сказал ему очень тихим и ровным голосом по-французски: "Вы знаете, Лермонтов, что я очень часто терпел ваши шутки, но не люблю, чтобы их повторяли при дамах", - на что Лермонтов таким же спокойным тоном отвечал: "А если не любите, то потребуйте у меня удовлетворения". Мы, - продолжает Васильчиков, - считали эту ссору ничтожною и уверены были, что она кончится примирением".
Считать ссору, в конце которой произнесено слово удовлетворение ничтожною, - более чем легкомысленно. Однако, будь князь Васильчиков и прочие присутствовавшие при разговоре Мартынова с Лермонтовым на улице лишь очевидцами - то или иное их отношение к этому разговору могло не иметь особого значения. Совершенно иначе обязаны мы отнестись к тому же Васильчикову, М. П. Глебову, А. А. Столыпину и князю С. В. Трубецкому, когда они приняли на себя обязанности секундантов.
За исключением князя Васильчикова никто из секундантов не оставил нам рассказа о дуэли; рассказ Васильчикова составлен много лет спустя после печального события, и вызван этот рассказ настоянием Мартынова. Остается судебное дело. К нему следует, как мы увидим ниже, относиться еще с большей осторожностью, чем к рассказу Васильчикова, ибо подсудимые (Мартынов, Васильчиков и Глебов) имели полную возможность сговариваться в своих показаниях.
Продолжаем рассказ князя Васильчикова: несмотря на уверенность, что ссора кончится примирением, "тем не менее все мы, и в особенности М. П. Глебов, истощили в течение трех дней наши миролюбивые усилия без всякого успеха. Хотя форменный вызов на дуэль и последовал от Мартынова, но всякий согласится, что вышеприведенные слова Лермонтова заключали в себе уже косвенное приглашение на вызов, и затем оставалось решить, кто из двух был зачинщик и кому перед кем следовало сделать первый шаг к примирению".
Верить на слово голословному показанию Васильчикова о трехдневных стараниях секундантов покончить дело миром мы не имеем права, тем более что и рассказ его весьма неясен: кого же секунданты в конце концов сочли за "зачинщика"? Если - как и следовало - Лермонтова, то и надлежало настаивать на том, чтобы он "сделал первый шаг к примирению". Не могло же секундантам не быть известно не только их право, но и обязанность не допускать дуэли из-за ссоры "столь ничтожной"...
Н.С. Мартынов
<8.> Мое завещание
(про дерево, где я сидел с А. С.)
Схороните меня под этим сухим деревом, чтобы два образа смерти предстояли глазам вашим; я любил под ним и слышал волшебное слово: «люблю», которое потрясло судорожным движением каждую жилу моего сердца; в то время это дерево, еще цветущее, при свежем ветре покачало головою и шепотом молвило: «безумец, что ты делаешь?» — Время постигло мрачного свидетеля радостей человеческих прежде меня. Я не плакал, ибо слезы есть принадлежность тех, у которых есть надежды; — но тогда же взял бумагу и сделал следующее завещание: «Похороните мои кости под этой сухою яблоней; положите камень; — и — пускай на нем ничего не будет написано, если одного имени моего не довольно будет доставить ему бессмертие!»
Прим. Уверена, что Не мог человек с таким внутренним миром и воспитанием вскрыть конверт, а если б вскрыл, признался бы.
Используемая литература
1. 1. Мартынов Н. С. Отрывки из автобиографических записок // М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. — М.: Худож. лит., 1989. — С. 489—491.
2. 2. Андроников И. Л. Образ Лермонтова // Лермонтовская энциклопедия / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом); Науч.-ред. совет изд-ва "Сов. Энцикл." — М.: Сов. Энцикл., 1981. — С. 12—22.
3. 3. Меликов М.Е. - Заметки и воспоминания художника-живописца http://lermontov.info/remember/melikov.shtml
4. Раевский Н.П. - Рассказ о дуэли Лермонтова (В пересказе В. П. Желиховской)
5. 5. Вырыпаев П. А. - Лермонтов: Новые материалы к биографии http://lermontov.niv.ru/lermontov/kritika/vyrypaev/novye-materialy.htm
6. 6. Мартынов Н. С. Отрывки из автобиографических записок // М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. — М.: Худож. лит., 1989. — С. 489—491.
7. 7. М.Ю. Лермонтов АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ
8. И др.
