Я видел старуху с окурком в зубах,
седую - как вечность,
слепую - как страх.
Старуха сидела на ветхом крыльце
сгоревшего дома; на черном лице
морщины червями точили чело,
в морщинах тягучее время текло,
текло и текло, и тянулась резьба
от губ через щеки до самого лба.
Морщины у высохших впадин глазниц
смеялись ветвистыми лапками птиц,
ползли через запад на юг и восток.
Старуха сказала: "Не бойся, сынок."
Старуха сказала, взглянув на меня:
"Седлай своего вороного коня,
ударь посильнее, не бойся в седле.
Морщины мои поползут по земле,
за ними без страха лети и лети,
не думай о том, что не знаешь пути,
лети через запад на юг и восток,
лети через тысячи рек и мостов,
не глядя назад, отправляйся туда,
где спят в неподвижных песках города,
забытые всеми богами земли.
Вставай на колени и громко моли
О том, чтобы мир навсегда перестал.»
Старуха молчала, а я не молчал.
«Что дальше?» - «А дальше ложись и усни.
Пусть станут короче холодные дни,
Пусть Невский проспект зажигает огни –
Ты будешь один, и мы будем одни;
Ложись и усни.
И ложись.
И усни.»
«Заткнись и исчезни, навязчивый бес!»
Старуха исчезла, а я не исчез.
А я оседлал вороного коня
И больше никто не увидел меня.
