Я выбираю крепкий картон —
мне из него строить внутренний мир,
в нём Цветаева будет жить с Барто,
окружённой ценящими её людьми.
Она будет гламурной красавицей столичных салонов,
перед ней будут открыты все двери,
но будет запертым для мужчин её лоно,
женщинами она удовольствие будет мерить.
Под это лекало подойдут многие — Гарбо, Монро, Денёв,
Хари, Орлова, Люксембург и Кеннеди (которая Жаклин,
а не прострелянный воробей Джон) — капли, по своду нёб,
стекающие терпким осадком поцелуев вагин.
Я усиляю картон целлофаном —
пластмассовый мир строится по чёткому плану:
переворачиваются страницы талмуда
и других суперкниг, во мне уживаются Будда,
Аллах, Яхве, Христос, Тор, Меркурий и король Дроздовик.
Непредсказуема многомерность пространства,
как и пути господни: сегодня ищешь утешение в крови,
завтра — теряешь невинность в танце.
Сколоченный из некрепкого материала
мир лесбийского счастья шаток, но честен —
я прожила пока ещё так мало,
но уже не имею: ни стыда, ни чести
