1.
Герои спорили: кто из них мой отец?
Приплывали триеры хиосские. По деревянным сходням
походкой солдата старого шёл слепец,
первый лирник мира, эфирных вершин угодник.
Прилетала, огнедышащий горизонт
занавесив пылью, конница - и смеялся
над моею люлькой строгий Эпаминонд,
а потом Вергилий ласково к ней склонялся.
Мне несли в подарок: чёрный беззвёздный Понт,
костяные лезвия стрел сарматских,
образа, отлитые из свинца.
Так росла я, девочка без отца,
вместе дочь и сын без племени и без рода,
то ли жалкий выродок, то ли немой упрёк, -
но даров отцовских огненная порода
прорастала там, где даже бурьян не мог.
2.
Если нужно встать в полный рост, но нет
ни небес, ни тверди в словах чужих,
ни огня, ни ветра в глазах чужих,
ни мечты, ни боли, ни силы нет -
обопрись на самый надёжный стих.
Вот: земли черствеющий каравай,
козодоя стрёкот. Прибоя плач.
По степи разлитый молочный май.
В нашем мире сонном любовь свою
всяк меж строчек прячет. Но ты - не прячь.
Ничего не бойся. Не забывай.
3.
Есть песни и обелиски,
есть вросшие в землю жизни,
но все не о том арийстве
и все не о той отчизне,
и вовсе не с той судьбою,
которой бы мне хотелось, -
один говорит со мною
рассеянный в пепле эпос.
Песчинки его и комья,
пылинки и звездопады:
великая степь бездомья
от Индии до Эллады,
и я на её ладони -
сухой перекатный шарик,
на лбу её детский шрамик,
чабрец у неё в подоле.
4.
Здесь начало кочевья. Упруго
выгибается воздух дневной.
Как мираж, отступает округа,
и не встретишь ни брата, ни друга
за незримой стеной ветровой.
Только память поделится горстью
табака, и сквозь въедливый дым
вдруг увидишь, как древние кости
выпирают под дёрном сухим.
Вдруг приметишь подпалину сажи,
след сраженья, обугленный край.
Чем бедней и суровей пейзажи,
тем сильнее похожи на рай.
И стоишь ты, Адам среди рая,
глядя прямо в плавильную печь
злого солнца степей - и не зная,
как, любя, это пламя наречь.
