meo magistro carissimo
Автор ручается за точность исторических деталей, но уже не уверен в полной вымышленности главного героя.
-----------------------------------------
С пролива надвигалась гроза. Порывистый ветер уже начинал закручивать в смерчики тонкую белую пыль, вспененная морская вода потемнела до чёрно-синего цвета, северо-восточный горизонт утонул в непрoницаемой хмари, и в воздухе постепенно сгущалось что-то тревожно-свинцовое, похожее на предчувствие битвы. В последнее время Клеомен стал чувствителен к погоде, и сейчас он ощущал лёгкое головокружение, как от выпитого на голодный желудок кубка незрелого вина.
Клеомен лежал на траве под ветхой дикой маслиной, склонившейся к неглубокой балке. Всё побережье здесь было рассечено такими балками, более или менее пологими, точно море, как гигантский мальчишка, надкусало по краю чёрствый ломоть земли.
- Я много где бывал радостен, Демофила, - Клеомен давно привык составлять письма в уме и записывать готовый текст спустя некоторое время. Начертание собственных слов отвлекало его и пугало, в иные минуты ему казалось, что пишет не он сам, но кто-то, гораздо более взрослый, мудрый и светлый, чем двадцатисемилетний смертный Клеомен, водит его рукой, как это делала некогда мать, показывая ему первые буквы. - Я много где бывал радостен и весел, но нигде, поверь, я не был счастлив. В кругу друзей мне не хватало сосредоточения, в любовных ласках мне не хватало понимания, на афинских улицах я тосковал о пустыне, но, оказавшись вдали от города, я начинал горевать об общении. Странно, но только здесь я испытал некое чувство, которое, видимо, должно называться счастьем. И дружбу, и сосредоточение, и страсть, и понимание, и одиночество, и лучшего собеседника я обрёл в лице этой земли, и, если о чём и тоскую теперь, то только о тебе, моя маленькая Ифигения, но твоё жречество в Дельфах для меня куда важнее желания тебя видеть. Поэтому, чтобы не терзать тебя, я не буду долго говорить о том, чему мог бы посвятить десятки писем: о том, как ты могла бы приехать сюда и как я угощал бы тебя простыми местными яствами; о том, как ночи напролёт мы говорили бы о египетских и персидских богословах, бродя по побережью, и о том, как бы я хотел обнять тебя. Знай просто, что я помню о тебе сильнее и нежнее, чем прежде, потому что в этих краях удивительно сподручно вспоминать и любить. Ведь и Одиссей, который, как говорят, побывал здесь, чтобы узнать свою судьбу, обратился не к оракулам, а к теням, то есть к тем, кто стали для смертных воспоминанием. Ты удивишься моим словам, но я всё больше убеждаюсь в том, что вход в Аид и острова Блаженных находятся неподалёку, но выглядят они не так, как представляет себе большинство - вовсе не как пещера, населённая призраками. Ты же знаешь и сама, что подлинную связь с богами человек обретает не поднимаясь в горы, - хотя, казалось бы, на вершине он должен быть ближе к небесам, - но предаваясь размышлению о них. Так, стало быть, и связь с прошлым обретается не через спуск в пещеру, но через раздумье, и поэтому вернее всего было бы назвать входом в Аид ту область, где сохраняется тайное знание о божественных силах, которые управляют посмертным царством. Если же древние поэты и обозначали вход в Аид как расщелину или пещеру, то не потому, что действительно верили в это, но потому, что пещера символизировала для них невидимые силы тёмной материи. Поэтому, Демофила, я верю в правоту тех, кто говорит, что тень Ахилла по сей день живёт на этих берегах и что вход в подземное царство находится где-то рядом.Тебе известно, что тот, кого называют Тёмным, обладает бесплодной и холодной силой, - по этой причине у Персефоны не было от него детей, - и непосвящённому смертному не должно входить в общение с ней. Поэтому и вход в его храмы доступен только избранным из избранных жрецов. Но такая сила не могла бы существовать сама по себе в космосе, основой которого являются рождение и движение, - ведь, на самом деле, если изъять из мира эти две составляющие, то придётся изъять и рождение самого мира, то есть его существование, - поэтому Аидоней и должен был взять в жёны богиню, обладающую в полной мере качествами живого мира, или бытия. Говорят, что именно она правит в царстве теней, и правит настолько справедливо, что любому земному царю следовало бы завидовать ей. Впрочем, ты читала наверняка, что порой и Аида считают мудрым и ведающим всё прекрасное. С другой же стороны, я всё чаще слышу здесь, что Персефона стала женой не темнейшего из богов, а того из них, кто обладает властью над всей чувственной, материальной природой, и родила от него много детей. Потому, что вся эта природа обладает двойной сущностью, где одновременно происходит восхождение и нисхождение, где равно сильны тяга к гибели и тяга к её преодолению, этого супруга Персефоны и путают с тем, о котором я уже сказал. Не зря и Гераклит называет Диониса Аидом.
Клеомен поплотней закутался в плащ. Ветер крепчал, явно готовясь преобразиться в бурю, но молодой философ не торопился уходить. Он чувствовал себя удивительно хорошо здесь, лёжа на поросшем серебристой полынью и какими-то жалкими безымянными травами суглинке. Странное, смутное и сладкое чувство, будто он лежит на обнажённом бедре великой богини, тревожно колыхалось в его голове, не дерзая оформиться в чёткую мысль.
- Но наиболее мудрым из того, что я слышал о ней, Демофила, было то, что Персефона, Афродита, Исида, Артемида... - на самом деле одна богиня, вечно и неизменно сущая в мире живых и в мире мёртвых, держащая в руках море и сушу, и, подобно тому, как супруг может называть свою жену хозяйкой, матерью, возлюбленной, - в зависимости от того, к каким свойствам её он обращается, - мы называем её множеством имён, хотя лишь немногие помнят, что обращаются всегда к одной и той же. Уверен, что ты знаешь об этом, от посвящённых или из книг, но, поверь мне, только сейчас я начал понимать, как много значит для меня это знание. И, видимо, поскольку Персефона владеет сокровенным, мне и впрямь нужно было побывать у входа в Аид, чтобы краем глаза увидеть кромку её одежд, раз я с таким упорством не хотел видеть ризу Фетиды в морских волнах или кудри Афродиты в цветущих розах.
Ветер трепал волосы Клеомена - длинные каштановые волосы с запутавшимися соринками, семенами степных растений и сломанными сухими стебельками. Внезапно афинянин почувствовал, как что-то, долго мешавшее дышать и говорить, обрушилось в нём, точно бурный поток сломал плотину.
- Я нигде не был счастлив, Демофила. Я любил не тех, кого должен был любить, я тратил часы своей жизни на разговоры ни о чём с пьяницами и игроками, вроде Ксенофана, и думал, что люблю их, что через них бог пытается укрепить мою душу. На самом же деле я мешал и им, и себе в погоне за какой-то невероятной, безумной мечтой: внезапно проснуться с лёгким сердцем, свободным от забот и тоски, снедавшей меня всё это время. Я обманывал и себя, и тебя, говоря тебе, что расту, - на самом деле я падал, Демофила, я только падал. Я ясно вижу сейчас, что никого и никогда не любил, кроме этой богини, объемлющей весь мир, - и даже тебя, моя маленькая героиня, я люблю в первую очередь потому, что ты похожа на неё, - и именно поэтому ты тоже любишь меня. Я хочу быть с нею вместе так, как небо бывает с землёй - и от этого союза рождаются боги - но я смертен, Демофила, смертен и нищ душой. Я хотел бы быть для неё тем, чем были Адонис и Аттис, но и для этого я слишком слаб, Демофила. Я не могу даже идти вслед за процессиями, распевающими песни богиням, вслед за крашеными идолами, и кружиться в танце вместе со жрецами, - слишком грубым кажется мне это поклонение той, от чьей красоты даже Фидий смог передать не больше одной сотой доли. Я не вижу пока другого пути, кроме как искать её в том созерцании, о котором говорила Сократу Диотима, и говорить о ней так, как смогу только я один: ведь если что и придаёт ценность моей никчёмной жизни, то только то, что среди сотен похожих на меня ростом, лицом или тембром голоса нет ни единого, кто был бы одинаков со мной и внутренне, и внешне.
Гром гремел уже над самой головой Клеомена, оглушая его до звона в черепе. Философ наконец поднялся и быстро зашагал в сторону городских стен, поскальзываясь в траве. Горькая торжествующая улыбка освещала его лицо и, если бы кто-то мог видеть это лицо сейчас, он поразился бы его красоте. Казалось, на всём побережье от Пантикапея до Борисфена не встретить человека красивее.
