Если я, чьё имя не стоит упоминаний,
говорю о том, что с рожденья мира
повторяют ландшафты, звери, эпохи, или
просто губы, розовые, сухие,
как земля Сахары;
если самый нищий и жалкий образ -
только тронь - пылает великодушьем,
ослепляя солнце,
а из злейшей страсти сердца или стихии
поднимается профиль истины, синим ветром
и калёной солью вытравленный на камне;
если ночь этой почвы, набитой червями, тлёю,
влажным ворсом, сомкнутыми глазами,
видит неба звёздного отраженье
на зрачке того,
кто движется, спотыкаясь,
по душистой заросли странных смыслов,
из которых одни смеются, другие - плачут
и цепляют смертного за рубаху;
если воин с бронзовыми руками
узнаёт наощупь таинства материнства,
а жена с глазами степной газели
надевает панцырь и в тучах пыли
на квадриге бешеной мчится к злому
дымно-алому горизонту, -
это сотая доля от лучших твоих деяний,
золотая, белая, огневая,
водяная, мучимая тоскою,
грозовая, уличная, нагая,
незнакомка, бабочка, о которой
полутени, отзвуки, недомолвки,
сердцевина дерева, мякоть камня,
плотность воздуха, запах звука, -
чаще горький, солнечно-известковый,
иногда - тягучий, илистый, камышистый,
и порой - неистовый запах крови;
и тебе, владычице погребений,
провозвестнице воскресений,
хозяйке жизни
неуёмной, нежной, неотвратимой -
этот мой первый гимн.
