Валерыч страдал: шумно грыз заусенцы, скреб грязь под ногтями, хватался за сердце.
Закрытые чакры видны за версту, - носитель их будто прокисшее тесто.
Под задом Валерыча с жалобным треском кукожился пуфиком офисный стул, с экранца холодного - жестко и странно - притягивал взор василиск диаграммы, вздымая мурашки на штатных местах и шерсть поднимая на складках затылка.
Со стенки, засиженный мухами, Рильке косился с сомнением…
«Ну его нах! – раздалось внезапно в пустом кабинете. – Взгляни на себя, - лик твой больше не светел, бобслей не вставляет, либидо молчит! А помнишь, - ведь ты конспектировал Ницше, мечтал о балете и домике в Ницце, до Пасхи постился, святил куличи. Но все растерял, угождая мамоне. Стал взгляд оловянным, и сам ты, как пони, что тщится лететь под седлом скакуна…»
Валерыч вскочил, зацепив брюшком «клаву», метнулся налево, метнулся направо – вокруг ни души… Поискав письмена на стенке - для верности, буркнул: «Непруха».
Вдруг видит - на принтере жирная муха с печально-зеленым и кротким лицом. Глаза и улыбка – ну вылитый Йода. Сидит, лапки трет – воплощенье природы. «Что зенки-то вылупил? Ну-ка сальцо пойди, растряси, блудный сын падавана!»
Валерыч осклабился – папкою рваной по твари болтливой с размаху – шарах!
И сразу же в лоб ему огненным шаром: «Да ты обнаглел не по-детски, лошара!»
Валерыч воскликнул: «Да ну его нах!...»
Под вечер поскребся главбух Антиподов, – шепнуть о возросших внезапно доходах, но был удивлен - кабинет опустел: открыто окно, сквозняком подметает записку «Ушол ваевать за джыдаев» и кучку обгрызанных в спешке ногтей…
